call it what you want

Первый месяц Шейна в Бостонском университете не был слишком богат на события. Долгие тренировки и учеба занимали почти все время, хотя не то чтобы он возражал. К середине сентября жизнь набрала скорость. И этот ритм был неплохим. Просто отличался от первых выходных в Бостоне. Шейн начал проводить время с Хейденом — сначала по чистой случайности. Он все время на него натыкался. Казалось, Хейден был вездесущим и постоянно оказывался в тех же местах, что и Шейн.  Встречи с ним стали частью рутины: одно кафе в одинаковое время, тот же уголок в библиотеке или учебной комнате. Хейден всегда сидел с открытым ноутбуком и какой-нибудь игрой на экране. Они не особо разговаривали, но присутствие Хейдена было спокойным и ненавязчивым. Как фоновый шум, к которому привыкаешь и начинаешь замечать только тогда, когда он исчезнет. Иногда они вместе возвращались с тренировок, закинув сумки на плечи. Диалоги крутились вокруг упражнений или очередной игры, которой Хейден был одержим.  Шейну нравилось, что Хейден никогда не спрашивал, почему он молчит, вместо этого заполняя тишину громким, немного раздражающим голосом. Приятно иметь друга, которому ничего не нужно объяснять. А примерно неделю назад Хейден наконец позвал на свидание баристу, с которой флиртовал в первый день занятий — Джеки. Она иногда присоединялась к их посиделкам, всегда милая и воодушевленная. В основном они встречались у Шейна дома, потому что у него был телевизор. Хейден даже перетащил в его квартиру свой PS4. После того как в братском доме кто-то чуть не уронил приставку мячом, он больше не хотел рисковать. Шейн не возражал. Это означало, что он мог пользоваться стриминговыми приложениями на приставке в любое время. Правда, не ожидал, что его квартира станет главным местом встреч. Когда Хейден и Джеки были… заняты, к Шейну приходили другие ребята — чаще всего Марло и Хейз, — чтобы поиграть в игры. Но большинство вечеров принадлежали Роуз и Светлане. У них сложилась своя система, хотя они никогда ее не обсуждали. Одна из них писала в общий чат что-то вроде: еда? учеба? кино? — и минут через пятнадцать в дверь уже стучали. На пороге стояли две довольные хихикающие девушки. Сам Шейн в дом сестринства не ходил — «наверх нельзя» (парням вообще нельзя). Так что да, его квартира стала центром притяжения. Он всегда шутил, что его это бесит и студия слишком маленькая для посиделок, но втайне ему нравилось.  Шейн был единственным ребёнком в семье, и дома всегда находились только родители. У него не имелось двоюродных братьев или сестёр, а уж тем более друзей. Теперь же время среди ровесников стало для него чем-то новым. Он обожал утреннее время, когда Светлана и Роуз просыпались после ночевки и готовили завтрак. Шейн заменил старый серый диван на новый раскладной, чтобы им удобнее спалось. К такому распорядку они быстро привыкли. Шейн не хотел ставить их в неловкое положение, но отпускать одних поздно ночью тоже не вариант — особенно когда Джеки и Хейден не могли их проводить. Шейн узнал, что Светлана любит старые русские фильмы с ужасными английскими субтитрами. Она тихонько переводила фразы, когда текст становился совсем невыносим.  Роуз же предпочитала ромкомы или что-то трендовое, делая паузу каждые десять минут, чтобы прокомментировать дыры в сюжете или выбор актеров. Хейден и Джеки обожали истории про супергероев. Шейну вообще было плевать, что они смотрят, учитывая, что он в это время читал и учился.  Но если нужно было решить спор, Шейн выступал судьей, упиваясь властью, и обычно выбирал победителя, чей фильм они будут смотреть, в зависимости от того, кто к нему был добрее на этой неделе. За месяц он особенно сблизился со Светланой и Роуз. С ними было тихо и спокойно. Они болтали обо всем, кроме одной темы, которую Роуз постоянно пыталась затронуть. — Знаешь, — однажды сказала Роуз, листая телефон, пока они ждали Хейдена и Джеки с доставкой еды, — у меня есть, типа, три сестры, которые идеально тебе подойдут. Шейн вежливо улыбнулся, уже понимая, к чему она ведет. — Очень… щедро с твоей стороны, — ответил он с иронией. — Я серьезно, — продолжила Роуз. — Ты красивый, милый, ответственный… Светлана фыркнула. — Он до боли ответственный. Роуз пропустила ее слова мимо ушей. — Я могу вас свести. Минимум давления. Просто соцсети или номер телефона. Шейн замялся, но кивнул. — Окей. Так все и началось. Роуз присылала номер или ник. Девушка писала что-то первая. Шейн отвечал вдумчиво и осторожно, будто составлял деловое письмо, а не флиртовал. Он спрашивал о занятиях, родных городах, любимой музыке. Был добр и чуток. А затем… ничего. Переписки затихали через пару дней. Иногда раньше. Некоторые не заходили дальше знакомства. Никаких ссор или неловких конфронтаций. Просто тишина, которая тянулась, как резинка, пока общение не затихало окончательно. Роуз старалась не показывать разочарование, но Светлана его не скрывала. — Ты делаешь что-то странное, — прямо сказала Света однажды, сидя по-турецки с ноутбуком. Хейден хмыкнул, утыкаясь в телефон: переписывался со своей девушкой, которая была на работе. — И ты ужасно скучно пишешь. Шейн моргнул. — Неправда. — Правда, — спокойно ответила она. — Никогда не флиртуешь. Не проявляешь инициативу. Не предлагаешь встретиться. Роуз наклонила голову, изучая его. — Ты вообще хочешь… встречаться с кем-то сейчас? Шейн сперва открыл рот, но замешкался. — Думаю, да, — наконец сказал он. Прозвучало это, скорее, как вопрос. Роуз смягчилась. — Тебе не обязательно, знаешь. — Знаю, — быстро ответил Шейн. — Я просто в этом всем… не очень. Не хочу ничего испортить или кого-то подвести. Хейден вдруг вклинился в разговор: — Ну, так может ты уже. Потому что ты вообще не открываешься, чувак. Эти слова ударили сильнее, чем Шейн ожидал. Той ночью он лежал в постели с телефоном на груди и смотрел в потолок, думая о том, что они, возможно, правы. Вдруг дело действительно в нем. Может, с ним что-то не так, и он просто не способен почувствовать связь с кем-то. В конце концов, раньше такого не было. А ему уже девятнадцать. А может, он просто такой и есть. Наверное, так и должно ощущаться влечение? После очередного вечера, проведенного за рассматриванием потолка, Шейн сдался. Чат с очередной подругой Роуз оставался без ответа. Курсор мигал, будто ждал чего-то, чего у Шейна не было. Он написал три разных варианта ответа и удалил все. Ни один не казался правильным. Ничто никогда не казалось правильным. Он закрыл приложение и без раздумий открыл браузер. Сперва нажал на то, на что нажимал всегда. На что должен был. Женщины, тела, знакомые позы — все, что он никогда не мог прочувствовать. Шейн посмотрел минуту-другую. Ничего. Его тело оставалось неподвижным и чужим, будто он наблюдал со стороны, а не был частью происходящего. Шейн раздраженно выдохнул и закрыл вкладку. Он даже не помнил, как решил переключиться. Просто вдруг осознал, что на экране появилось что-то другое. Крупный мужчина стоял перед другим, меньшего роста, опустившимся перед ним на колени и смотрящим снизу вверх. Шейн почти сразу хотел закрыть сайт. Должен был. Но замер. Что-то поменялось. Живот сжался, но уже не от тревоги, а от… желания? Пульс участился, громко отдаваясь в ушах. Тело отреагировало незамедлительно, без какого-либо сопротивления — белье стало тесным почти мгновенно. Он присел и быстро заблокировал телефон, а затем отбросил его на диван, будто обжегся. Шейн старался об этом не думать. Или, по крайней мере, делал вид, что не думает. Просто реакция. Такое бывает на физическом уровне. У него и раньше случались стояки в самые неподходящие моменты. Стресс, гормоны, плохой сон — всему есть объяснение. Всегда. К тому же, множество натуралов смотрят такие вещи. Любопытства ради. Не считается, если не по-настоящему. Он цеплялся за детали. За оправдания. За то, что даже не хотел нажимать на ссылку. Намерение ведь имеет значение. Разве нет? Он точно не вспоминал, как позже той ночью лежал, откинувшись на подушки и неровно дыша, и смотрел в потолок. Простыни сбились и прилипли к коже от пота, несмотря на холодный осенний воздух, проникающий в комнату. Телефон лежал рядом экраном вниз, словно искушая перевернуть и посмотреть еще раз. Прошли недели.  Эта мысль тяжело осела внутри. Недели попыток, вынужденного интереса и вопросов, что с ним не так. Сейчас ничего не казалось неправильным. Ясно и пугающе очевидно. Шейн сглотнул. Он убедил себя, что все в порядке. Убедил, что то, что он понял про себя той ночью, ничего не значило. Шейн счастлив. По-настоящему счастлив впервые за долгое время. И он бы не позволил чему-то разрушить или усложнить его жизнь. Рядом были люди, которым он небезразличен. Учеба шла хорошо — даже отлично. Он набирал форму, придерживаясь диеты. Хоккей снова приносил удовольствие. Все было хорошо. Действительно хорошо.  

***

  Пятница, 7 октября, 2016 Его нога дергалась весь день без остановки. Шейн сидел на лекции по русской политике с открытой тетрадью и ручкой в руке, но мысли уже были где-то далеко. Он вспоминал о тяжести защиты на теле, запахе льда и думал о том, как свет на арене всегда казался слишком ярким и тусклым одновременно.  Профессор Волков монотонно рассказывал о постсоветских экономических реформах, и Шейн автоматически кивал, записывая фразы, которые потом перепишет аккуратнее. Ему нравился этот предмет. В нем была логика (особенно, если все перевести на английский). Все складывалось в одну систему: причины и последствия, стимулы и результаты.  Единственное, что ему не нравилось, — это то, что ответы на вопросы были размытыми. Волков с первого дня ясно дал понять, что занятия будут на пять процентов состоять из лекции и на девяносто пять — из обсуждений. Привычное дело на гуманитарных курсах. Шейн не любил публичные выступления — в основном потому, что не знал, что именно сказать. Ему нравилось ощущение, когда все взгляды обращены на него, но только если у него был готовый сценарий. Понимание, что сказать.  Когда он был на занятиях, где уже чувствовал себя увереннее, то иногда все же поднимал руку, чтобы высказать свою точку зрения. Когда не было «неправильного ответа», снижался и риск ошибиться. Профессор Волков сцепил руки за спиной и медленно прошелся по аудитории, внимательно оглядывая студентов поверх очков. Шейн все еще быстро дописывал последние заметки, уже думая о первом экзамене на следующей неделе. — Итак, — сказал профессор с акцентом, — в поздний советский период, когда идеология начала терять свою силу, что пришло ей на смену как главный механизм общественной сплоченности? Мозг Шейна сразу оживился. Он отложил ручку. Светлана тут уже ухмыльнулась и коснулась его ноги, подталкивая поднять руку. Она действительно сильно поддерживала его на этом курсе.  Он не колебался. Даже не из-за Светланы, хотя был благодарен за поддержку. Колебание означало сомнение, а сомнение — что кто-то другой ответит первым. Профессор Волков слегка улыбнулся, узнав его, и кивнул. — Да, Холландер? — Структура, — сказал Шейн. Поняв, как размыто это прозвучало, он поспешил добавить: — То есть… Бюрократическая структура. Институты остались, даже когда вера исчезла. Люди продолжали следовать «правилам», потому что правила еще существовали. В голове эти слова звучали убедительно. Так и было, иначе он бы их не сказал. Но в аудитории повисла тишина. Нет, не мертвая. Шейн слышал, как кто-то тихо пишет, слышал гул проектора. Но это была та самая тишина, от которой сжимался желудок.   Девушка через несколько мест что-то прошептала подруге. Кто-то на заднем ряду зашевелился. Шейн вдруг ясно осознал, насколько громко говорил. И насколько уверенно — будто точно знал ответ. «Структура? Что это за слово? Можно было сказать про неформальные связи. Или национализм. Или что угодно другое», — пронеслось у него в голове. Профессор Волков слегка наклонил голову, и Шейн изо всех сил старался игнорировать, как сдвинулись его брови. — Хм, — протянул он. Звучало, как вердикт. — Не совсем, — медленно и вдумчиво продолжил профессор. — Но это… Интересный взгляд. Интересный… Профессор повернулся к доске, поднимая маркер. — Вы говорите о сохранении институтов. Да. Но сплоченность — это не только подчинение. Это вера. Идентичность. В этот период мы видим замену не структурой, а… — Цинизмом, — предположил кто-то. — Национализмом, — добавил другой студент громко и более уверенно. — Да, — Волков довольно кивнул. — Очень хорошо. Национальная идентичность, неформальные связи. Люди перестают верить в систему, но доверяют друг другу. Остальное Шейн уже не слышал. Его лицо горело. Он уставился в тетрадь, на слово «структура», выведенное аккуратным почерком, как на улику. А затем зачеркнул его, стараясь игнорировать взгляд Светланы, и продолжил водить ручкой по бумаге.  Шейн прокручивал свой ответ снова и снова. Теперь каждое слово казалось неправильным. Слишком буквально. Слишком механически. Конечно же, Волков хотел услышать что-то человеческое. Что-то более живое. Шейн всегда это упускал.  «Вот почему все говорят, что из тебя вышел бы хороший политик. Они думают, что ты не понимаешь людей. Думают, что ты видишь только правила. Какой же идиотский ответ!» — подумал он. Ручка резко прорвала страницу, пропитав её чернилами. — Ты, чертов… — прошептал он едва слышно и вырвал лист. Светлана мягко коснулась его колена, пытаясь привлечь внимание, но он не осмелился поднять взгляд. Вероятно, думала, какой он тупой. Всё-таки русская. Наверное, разочарована. Шейн вдавил ноготь в край бумаги, пытаясь зацепиться за это ощущение. Головой понимал, что профессор не был жесток. Он сказал «интересно». Не прервал его. Но для Шейна это была катастрофа. Когда пара закончилась, Светлана остановила его. — Пожалуйста, я просто… Но тут же оборвала саму себя: — Увидимся на игре, ладно? Вперед, «Терьеры»! — закончила она, мягко постучав по плечу. Светлана всегда чувствовала, когда разговор лучше начать, а когда не продолжать. Шейн это действительно ценил. Он тихо усмехнулся, ответил что-то небрежное и игриво толкнул ее плечом. Она захихикала, помахала на прощание и ушла. Шейн аккуратно собрал вещи, закинул рюкзак на плечо и пошёл домой, спрятав пальцы в рукава куртки. Октябрьский воздух был холодным, резким, окончательно приводящим в чувство. Под ногами хрустели листья, а кампус был пропитан этим странным, напряженным ожиданием, которое всегда появлялось перед первой игрой сезона. Уже в квартире Шейн скинул кроссовки и кинул рюкзак у двери. Он не сел, не включил телевизор. Вместо этого взял телефон и подошел к окну, наблюдая, как внизу проходят студенты. Шейн: Я дома Шейн: Могу позвонить, если удобно? Телефон тут же загорелся входящим FaceTime от мамы. Он быстро провёл пальцем по экрану, принимая звонок. Картинка сначала была размытой — мама двигала телефон, будто что-то надевала. — Эта… чертова… Через секунду она появилась в кадре, широко улыбаясь. На ней была чёрно-красная шапка Бостонского университета и огромная красная поролоновая «рука болельщика». — Вперед, «Терьеры»! Я так жду, когда вы надерете зад Мичигану! Шейн тихо рассмеялся, улыбаясь ей в ответ и стараясь игнорировать, как глаза защипало от одного ее голоса. — Ты и правда подготовилась, — сказал он мягко. — А как иначе, — ответила мама и наклонила телефон так, что поролоновый палец занял половину экрана. — Это же открытие сезона! Первая игра! Все только начинается! Его улыбка чуть дрогнула. Шейн отвернулся к окну, прислонившись плечом к стеклу, и посмотрел на проезжающие внизу машины. — Ага. — Ты понимаешь, насколько важен этот год, — продолжила она, и в ее голосе появилась более жесткая нотка. — Это последний шанс, — Шейн услышал тихое отцовское «Юна» где-то рядом с телефоном. — Первого впечатления не исправишь, Шейн. — Я знаю, — ответил он быстро, на секунду направив камеру в потолок, чтобы тихо выдохнуть, прежде чем снова вернуть на лицо и улыбнуться. — Мы говорили об этом. — Я просто хочу сказать, — продолжила она уже мягче, но все так же настойчиво, — ты должен постараться, чтобы скауты запомнили тебя с лучшей стороны. Нужно быть уверенным. Стабильным. Пальцы крепче сжали телефон. Он ненавидел это слово, которое ему продолжали вбивать в голову. Стабильный.  — Точно. — Мы хотим увидеть чистую, хорошую игру, — сказала она. — Без ошибок, как в начале прошлого сезона. И помни, ты не можешь позволить себе исчезнуть на льду. — Не исчезну, — пообещал Шейн, хотя это слово тяжестью осело в груди. Его мама была мастером формулировок. Экран вдруг дернулся, когда в кадр наклонился отец. — Привет, сын. Как дела с тем заданием? Которое ты упоминал на прошлой неделе. Шейн на секунду сбился с дыхания, потом ответил: — Все отлично! Профессору понравилась моя работа. Она даже спросила, можно ли сохранить ее как пример для будущих студентов. — Вот это да! — папа улыбнулся так, будто это был обычный вечер. Будто весь мир не сжимался сейчас до шестидесяти минут на льду и нескольких блокнотов в руках скаутов. — Важный вечер, да? — Наверняка, — сказал Шейн.  — Первая игра всегда кажется важнее, чем есть на самом деле, — спокойно произнес отец. — Все это ожидание, шум. Мама слегка нахмурилась и снова приблизилась к камере. — Но все равно важная! — Важная, — легко согласился отец. — Но это не значит, что от сегодняшней игры зависит все его будущее. Это просто еще одна игра. Он внимательно — по-настоящему внимательно — посмотрел на Шейна с ноткой беспокойства. — Тебе не нужно ничего доказывать сегодня. Шейн сглотнул. — Кажется, что наоборот. — Знаю, — мягко сказал отец. — Но ты уже доказал, что заслуживаешь там быть и место во втором звене. Сразу после Ильи Розанова, между прочим. Шейн отвернулся, чувствуя, как глаза наполняются слезами, и незаметно провел рукой по носу. — Мы гордимся тобой, — добавил папа. — Вне зависимости от исхода. Он хрипло рассмеялся, чувствуя, как в глазах щиплет.  — Так не говорят перед игрой. — Говорят, — улыбнулся отец. — Это правда, Шейн. Мама вздохнула и поправила шапку. — Позвони нам завтра, хорошо? Уверена, вы будете праздновать после того, как разгромите «Вулверинс»! — Позвоню, — сказал Шейн. Его голос звучал увереннее, чем он себя по-настоящему чувствовал. Когда звонок закончился, Шейн еще стоял у окна, сжимая телефон. Он скучал по родителям. Но мысли уже стремительно неслись вперед.  Впереди целый сезон, полный новых возможностей. И впервые за день ему показалось, что он действительно сможет справиться. Одна конкретная мысль засела голове, когда Шейн зашёл в ванную, чтобы причесаться и умыться. Он не произнес ее вслух — никогда бы не произнес. Слишком глупо. Слишком по-детски. Любой бы рассмеялся. Но он знал, чего хочет. Сегодня он хотел быть бесспорно лучшим на льду. Не просто хорошим. Не просто «лучше, чем ожидали». Не тем надежным Шейном Холландером, который все делает правильно. Он хотел быть тем, из-за кого скамейка подается вперед. Тем, из-за кого тренер Вибе перестает смотреть в планшет и начинает ухмыляться ассистентам. Тем, из-за кого меняют звенья прямо по ходу периода — и никто не спорит, потому что это очевидно. Шейн хотел в первое звено. Хотел место Розанова. От этой мысли по груди пробежал резкий электрический импульс. Шейн сглотнул и посмотрел на свое отражение, будто ловя себя на чём-то запретном. Он не ненавидел Розанова. Не по-настоящему. Если уж на то пошло, раньше Шейн им восхищался — тем, как тот играл, будто лед принадлежал ему, будто каждая смена была вызовом, брошенным миру. И уж точно драфт восьмым номером в МХЛ — это было куда больше, чем все, чего добился Шейн. Но восхищение не отменяет амбиций. Он вернулся в комнату и начал рыться в шкафу, будто искал не одежду, а смелость. Вытащил черный пиджак, который не надевал с прошлого сезона — строгий, с легким запахом химчистки. Приложил к плечам, представляя, как будут смотреть скауты, как свет ляжет на стрелки брюк, а лед будет гудеть под коньками. Он надел хрустящую белую рубашку, застегивая пуговицу за пуговицей, медленно, будто этот ритм мог успокоить сердце. Выпрямил плечи, разгладил ткань на груди. Первое звено — это больше минут, более сильные соперники. Определенный уровень доверия. Это значит, что тебя видят — не просто как надежного, а необходимого. Это значит выйти из тени, в которую тебя официально никто не ставил, но которую ты все равно всегда ощущал рядом. Галстук — аккуратный виндзорский узел — показался чуть смешным. Но обязательным. Перед играми они всегда так одевались — такова часть культуры. Шейн подтянул концы, поправил воротник и замер перед зеркалом. На секунду он не узнал себя. Не потому что выглядел иначе, нет. А потому что в отражении был кто-то более собранный. Решительный. Человек, который точно знает, куда и зачем идет. Шейн медленно выдохнул и потянулся за кепкой «Терьеров», лежащей на тумбе. Кепкой Хейдена. Козырек стерся от времени, логотип выцвел от воспоминаний и побед. Хейден всучил ее в руки Шейну пару недель назад с ухмылкой, заявив, что она приносит удачу. А значит, обсуждению не подлежит. Шейн попытался возразить, что удача так не передается, но друг просто рассмеялся и сказал: — Да неважно. Она твоя. Шейн надел её, потянув козырек вниз, но волосы странно смялись и упали на лоб. В итоге он развернул кепку назад. Так всегда носил Хейден, и теперь Шейн понял почему. Ему… нравилось, как он выглядел. Почти как товарищи по команде. Шейн быстро надел начищенные туфли, закинув «Найки» в рюкзак, и вышел за дверь.  Дорога по коридору, вниз по лестнице, через холл была привычной. Но сегодня казалась длиннее. Шейн закинул рюкзак на одно плечо и вышел на улицу, вдыхая октябрьский воздух. Дыхание едва заметно превращалось в пар. Дорога до «Агганиса» уже стала привычной — вниз по Коммонвелс-авеню, мимо студентов в худи, по городу, который в дни игр всегда гудел особенным электрическим напряжением. Он шел в наушниках с шумоподавлением — музыка играла тихо и ровно. Впереди вырастал силуэт арены. К моменту, как он дошёл до бокового входа для игроков и персонала, в груди стало тесно. Это была не паника и даже не волнение — просто вес всего происходящего постепенно оседал внутри. Внутри было тихо. Слишком тихо для дня игры. Он шел по коридору по указателям, кивая и махая всем знакомым лицам. Из всех игроков именно Шейн особенно старался запомнить имена сотрудников и детали их жизни. Для него персонал был такой же частью команды — а то и больше! — учитывая, сколько лет многие из них здесь работали. Роуз сидела за складным столиком сразу у входа с открытым ноутбуком и планшетом, болтая с Харрисом, новым стажером-сммщиком в их команде. Увидев Шейна, она тут же подняла голову. — Ты рано, — улыбнулась Роуз и поставила галочку рядом с его именем. — Не мог усидеть на месте, — признался Шейн, опираясь на стол и улыбаясь им обоим. Харрис слегка покраснел. — Нервы перед игрой. Роуз подперла подбородок ладонью. — Красивая кепка, очень по-хейденовски, — поддразнила она.  Щеки Шейна залились краской. — Эм, да? Правда? Я не выгляжу глупо? Роуз и Харрис рассмеялись. — Нет, Шейн. Выглядишь отлично. Иди и разнеси их, хорошо? Он кивнул, не доверяя своему голосу, и направился дальше по коридору к раздевалке.  Свет, яркий и холодный, включился автоматически, как только он вошел. Ему всегда не нравилась эта… стерильность. Джерси аккуратно висели в шкафчиках — красно-белые, безупречно свежие. Он прошёл мимо, медленно скользя взглядом по фамилиям, вышитым четкими буквами, пока не увидел… ХОЛЛАНДЕР. Шейн провел пальцами по фамилии на ткани, чтобы удостовериться, что это по-настоящему. В этой команде, в этом университете, в этом городе было что-то другое. Он почувствовал это в первый день. Особенно четко осознавал это сейчас. Внутри все сжалось от предстоящего вызова. Джерси была идеально выглажена, номер без единой складки. Его номер. Его новый… дом.  Шейн сел у своего шкафчика, бросил сумку к ногам и оперся локтями на колени. Он не начал переодеваться. Даже наушники не снял. Просто смотрел на свои туфли — начищенные, идеально завязанные, отражающие свет, как зеркало. Прошло достаточно времени, чтобы датчик перестал его замечать.  Свет погас с тихим щелчком. Шейн слегка вздрогнул и поднял голову. Раздевалка погрузилась в полумрак, освещенная только зелеными табличками выхода и бледным светом из душевой. В этом было что-то почти священное. Он медленно вздохнул, позволяя темноте обволакивать себя, и закрыл глаза. Ему нравилось приходить раньше всех: до шума, шуток, музыки и приправленного адреналином хаоса.  Шейн остался сидеть неподвижно. Музыка все еще играла в наушниках. В этот момент он решил, что будет так делать перед каждой игрой. Каждая секунда в темноте и с тихой музыкой в ушах — дополнительная возможность привыкнуть. Настроиться.  Он откинулся назад, упираясь спиной в деревянный шкафчик, и поднял голову, глядя в потолок, который едва различал. И впервые за весь вечер подумал о чем-то, кроме хоккея. О девушках. Он ухватился за эту мысль сразу. Почти с благодарностью. Вспомнил девушку, с которой флиртовал на прошлой неделе — как громко она смеялась прямо во время лекции, как ее ладонь чуть дольше обычного задержалась на его руке. Он сказал себе, что ему это понравилось. Даже убедил себя, что в животе появились бабочки. Ее звали София. Она умная и увлеченная — почти как он. Наверное, придет сегодня на игру. «Мне нравятся девушки, — напомнил он себе твердо, хотя не совсем понимал, почему вообще стоит напоминать. — Мне всегда нравились девушки». Он представил себя позднее на вечеринке: громкая музыка, тесно прижатые тела, чьи-то пальцы цепляются за ткань его рубашки. Может, пальцы Софии. Представил, как ведет ее домой — так ярко, что ощущалось, как обещание. Как доказательство. Что-то конкретное, на что можно будет указать со словами: «Видишь? Это нормально. Я нормальный!» Он достал телефон, открыл Инстаграм и нашел ее профиль. Яркая улыбка, длинные кудрявые светлые волосы. Судя по описанию, которое Шейн прочитал только сейчас, она играла в волейбол за «Терьеров». Спортсменка, прямо как он. Пролистал ее посты и начал печатать. hollander_24: Привет! Мы не так много общались на занятиях, но… hollander_24: Ребята из SigEP устраивают большую вечеринку после нашей победы сегодня. Буду рад увидеться, если у тебя нет планов. Он заблокировал телефон, пытаясь унять нервное подергивание ноги. Она, наверняка, занята. Или злится, что Шейн оставил ее без ответа и всю неделю даже не заговорил с ней на лекции. Экран загорелся. sophia.nielson: боже шейн!! sophia.nielson: да конечно!! я в деле! девчонки из APhi как раз уговаривали меня пойти, теперь точно пойду!!  sophia.nielson: после вашей победы? не знала, что ты такой самоуверенный, шейн. это даже горячо ЛОЛ  Шейн тихо рассмеялся, чувствуя, как щеки теплеют. hollander_24: Просто называю вещи своими именами. hollander_24: Тогда увидимся вечером? Ответ пришел спустя секунду. sophia.nielson: конечно! мы уже собираемся с девочками и идем смотреть игру!! забейте парочку голов для нас! Шейн улыбнулся. «Вот видите, я умею флиртовать!» И тут же резко поднял голову. Смех. Шаги. Голоса, эхом катящиеся по коридору, будто оркестр перед выходом на сцену. Свет снова вспыхнул, когда команда ввалилась в раздевалку, и энергия моментально заполнила пространство. Кто-то хлопнул в ладоши, кто-то закричал, сумки с экипировкой глухо попадали на пол. Среди всех, конечно же, был Розанов. Он был громкий и почти кричал еще до того, как пересек порог. — Погнали, парни! — рявкнул он, раскинув руки. — Первая игра сезона! Побеждаем сегодня — гуляем, как короли! Каждый ваш гол — шот моей лучшей русской водки! Разъебем их! В ответ раздался хор криков и смеха. У Шейна сжалось в животе. Взгляд Розанова пробежался по раздевалке, пока он говорил — живой, резкий, напряженный. Лишь на долю секунды его глаза скользнули к шкафчику Шейна. Ни улыбки, ни кивка. Только короткая, нечитаемая пауза. А затем Розанов отвернулся, хлопнул кого-то по плечу и исчез в общем шуме. Шейн стянул наушники. Вот же придурок… Он сжал и разжал пальцы, пытаясь заземлиться. Вокруг всё гудело. Из колонки уже гремела музыка. Парни подкалывали друг друга, перекидывались рулонами тейпа, спорили о девчонках, о перемотке клюшек, о том, кто кому должен за пиво. Розанов… пропал? Шейн нахмурился. Снова осмотрел раздевалку, на этот раз медленнее. Шкафчик Розанова пустовал, джерси все еще висела нетронутая, а по громкой связи как раз объявили пятиминутную готовность. Сначала отсутствие терялось в общем хаосе, но стоило заметить — и уже невозможно было игнорировать. Шейн поднялся, держа шлем в руке, и выскользнул в коридор. У арены за бетонными стенами и металлическими перекрытиями шум трибун звучал приглушенно. И именно там, дальше по коридору у комнаты с экипировкой, он увидел их. Роуз скрестила руки на груди, ее рот был сжат в единую линию. Розанов стоял напротив, резко жестикулируя. Даже на расстоянии заметно, что разговор был эмоциональный. Шейн замедлился. Он не слышал, о чем они говорили, но это не так уж и важно. Челюсть Розанова была сжата, руки нервно поправляли волосы, он ходил по кругу, как зверь в замкнутой клетке.  Роуз сказала ему что-то спокойно и твердо. На ее лице читалась тревога. Розанов резко ответил, тряхнул головой и, не добавив ни слова, развернулся и быстрым шагом пошел к лестнице. Роуз проводила его взглядом, а потом заметила Шейна. Не колеблясь, она подняла руку, указала вслед Розанову и согнула пальцы — мол, иди за ним. Шейн сглотнул и подошел ближе. — Полегче с ним. У него… все непросто сейчас, — устало выдохнула она и добавила: — Но верни его обратно. Слишком мало времени для перекура. Шейн коротко кивнул. Сердце уже забилось быстрее, и он побежал к лестнице. Розанова снаружи не было. Он, сгорбившись, сидел в дополнительной раздевалке у лестницы — в одной из тех маленьких комнат, которые используют на турнирах. Снизу экипировка уже надета, грудь обнажена, кусок тейпа свисал с перчатки, будто бросил ее на полпути. Он не поднял взгляда. — Не сейчас, Холландер. Шейн остановился в дверном проеме. На секунду ему хотелось развернуться и уйти. Оставить все как есть. Пусть Розанов сам справляется.  Но мысль о ребятах наверху, уже в коньках, стучащих клюшками, сжала грудь.   — Я знаю, — сказал Шейн тихо. — Знаю, что не нравлюсь тебе. Или что там у нас. Розанов коротко, безрадостно фыркнул. — Но у нас там команда, — продолжил Шейн, и слова теперь вылетали быстрее. — Фанаты. Сезон. Люди, которые пришли увидеть тебя. Мне нужен ты на льду. Я не смогу внезапно выйти в первом звене сегодня, как бы мне ни хотелось. Розанов наконец поднял взгляд. Глаза были острые. И влажные — но не так, как Шейн ожидал. Он все равно усмехнулся. — Как будто ты смог бы. Вот он. — Заткнись, — огрызнулся Шейн, чувствуя, как по груди расползается жар. — Забей. Не возвращайся. Он резко развернулся и начал подниматься по лестнице. Три ступеньки. За спиной прогремели шаги. Шейн едва успел осознать, что происходит, когда Розанов пронесся мимо, перескакивая через ступеньки, и задел его плечом с той самой дикой, уже знакомой ухмылкой. — Чертовы медленные канадцы! — крикнул он через плечо. Шейн рассмеялся. Искренне. И рванул за ним — ноги горели, сердце колотилось. Эхо шагов и сбитого дыхания отражалось от стен. Соперничество вернулось, будто никуда и не исчезало.