Сломанные цепи

Храм Паладайна встретил Карамона тишиной. Не той тяжёлой, давящей тишиной склепа, — нет, здесь тишина была лёгкой, прозрачной, словно сам воздух состоял из покоя. Мальчика уложили на белую кушетку в небольшой комнате, стены которой были расписаны сценами исцеления — боги, протягивающие руки страждущим, свет, проливающийся на больных, люди, встающие с одра после долгой болезни. Только вот сейчас Карамону было не до фресок. — Терпи, — мягко сказал один из жрецов — молодой парень с рыжеватыми волосами и веснушчатым лицом. — Сейчас придёт Верховный Жрец, и всё будет хорошо. — Где Рейст? — прошептал Карамон. Губы его пересохли, язык казался ватным. — Твой брат ждёт снаружи. Он не может войти сюда, — ответил жрец, и в его голосе прозвучала лёгкая неуверенность — будто он не вполне понимал, почему тёмный маг вообще оказался на пороге святыни. Дверь открылась. Элистан вошёл в комнату, и жрецы почтительно расступились. В руках Верховный Жрец держал небольшой кожаный мешочек и — Карамон моргнул, не веря глазам — обычную, глиняную чашу с водой. — Уйдите все, — сказал Элистан. Жрецы поклонились и вышли. Когда дверь за последним из них закрылась, Верховный Жрец опустился на стул рядом с кушеткой и посмотрел на Карамона долгим, изучающим взглядом. — Ты похож на него, — сказал он наконец. — Только глаза другие. И лицо добрее. — Вы про Рейстлина? — Карамон попытался улыбнуться, но вышло слабо. — Мы близнецы. Только я теперь маленький, а он... — А он остался таким, каким был, — закончил Элистан. — Таким же упрямым. Таким же гордым. И таким же... — он запнулся, подбирая слово, — потерянным. Он взял руку Карамона, осторожно размотал бинты. Чёрные линии уже поднялись выше локтя, и на коже начали проступать первые признаки некроза. — Давно я не видел такого запущенного случая, — сказал Элистан. — Это я сам виноват, — тихо ответил Карамон. — Рейстлин меня предупреждал. А я... мне хотелось посмотреть на вурдалака. Покормить его кровью, потому что Алиса сказала, что ради науки можно... только она потом сказала, что не то имела в виду... Элистан поднял бровь. — Ты покормил вурдалака своей кровью? — Немножко, — Карамон шмыгнул носом. — Он выглядел голодным. Верховный Жрец издал звук, который можно было бы назвать усмешкой, если бы он не исходил от столь почтенного человека. — Твой брат тоже всегда лез туда, куда не следовало, — сказал он. — Только он делал это ради власти. А ты, как я погляжу, из чистого любопытства. Что ж... Он развязал мешочек и высыпал на ладонь горсть золотистого песка — песок засветился мягким, тёплым светом. — Это земля из сада Паладайна, — пояснил Элистан. — Освящённая. Смешанная с крошкой лунного камня. Вместе они останавливают любое некротическое заражение — если, конечно, вовремя успеть. Он добавил песок в чашу с водой и начал тихо читать молитву. Слова были древними, на языке, который Карамон не понимал, но почему-то они звучали успокаивающе — как колыбельная, которую поёт мать. Вода в чаше засветилась — сначала слабо, потом всё ярче, пока вся комната не наполнилась золотистым сиянием. — Это не больно? — спросил Карамон, глядя на светящуюся воду. — Нет, — ответил Элистан. — Но может быть... странно. Он окунул пальцы в чашу и начал водить ими над ранами Карамона, не касаясь кожи. Вода стекала с его пальцев тонкими струйками, но не падала на пол — она повисала в воздухе, обволакивая чёрные линии, проникая в поры, вытягивая отраву наружу. Карамон почувствовал это сразу — ощущение было похоже на то, как если бы из его раны вытаскивали длинную холодную нитку. Не больно, но неприятно. И странно, как и обещал жрец. Чёрные линии начали бледнеть. Они сокращались, отступали от шеи к плечу, от плеча к локтю, и через несколько минут остались только вокруг самих ран — три тонкие чёрные полоски, которые больше не двигались. — Теперь главное, — сказал Элистан и коснулся пальцами губ Карамона. — Открой рот. Мальчик послушно открыл рот. Жрец зачерпнул из чаши немного светящейся воды и дал ему выпить. На вкус вода была... никакой. Просто вода. Тёплая и чуть сладковатая. Но когда она коснулась горла, Карамон почувствовал, как тепло разливается по всему телу — от макушки до кончиков пальцев. Жар спал, голова перестала кружиться, и впервые за несколько часов он смог вздохнуть полной грудью, не чувствуя, как что-то сжимает лёгкие. — Вот и всё, — сказал Элистан, отставляя чашу. — Некроз остановлен. Заживление займёт несколько дней, но ты будешь жить, мальчик. — Спасибо, — Карамон сел на кушетке, чувствуя, как силы возвращаются. — Вы очень добрый. . Верховный жрец поднялся и направился к двери, но на пороге остановился. — Передай брату, — сказал он, не оборачиваясь, — что я не ненавижу его. Я жалею его. И молюсь за него. Хотя он вряд ли оценит это. А через минуту в комнату заглянул веснушчатый парень. — Тебя можно отдать твоему брату? — спросил он. — Он там снаружи уже весь извёлся, думал, что мы тебя украли, кажется. — Он всегда такой, — Карамон сполз с кушетки и на неожиданно твёрдых ногах направился к выходу. — Он переживает. Рейстлин сидел на том же месте, где они расстались — на каменных ступенях храма, прямо на святой земле. Его лицо побледнело, под глазами залегли тени — всё время, пока Карамона исцеляли, он провёл здесь, вжимаясь в камень, терпя боль, которая становилась всё невыносимее с каждой минутой. Но когда дверь открылась и Карамон вышел — сам, на своих ногах, бледный, но живой — Рейстлин поднялся так резко, что мир перед глазами на миг поплыл. — Рейст! — Карамон кинулся к брату, обхватил его за пояс, прижался лицом к животу. — Всё хорошо! Смотри, я почти здоров! Рейстлин принялся ощупывать руку — проверяя не осталось ли следов. — Чёрные линии? — спросил он хрипло. — Ушли, — Карамон задрал рукав рубашки. — Остались только шрамы, но они скоро пройдут. Рейстлин посмотрел на три бледных полоски там, где были царапины. Потом поднял глаза к небу — к храму, к богу который как ему казалось отвернулся от него. — Паладайн, — сказал он тихо, — я благодарю тебя. И... я запомню. Это было единственное, на что он оказался способен. — Пойдём домой, — сказал он Карамону, поднимая его на руки. — Хватит с нас приключений. — А Элистан просил передать, что он не ненавидит тебя, — сказал Карамон, когда они уже стояли на краю освящённой земли, готовясь к телепортации. — Он тебя жалеет и молится за тебя. Рейстлин фыркнул. — Пусть молится. Ему не помешает. Из портала они шагнули прямо в главный зал Башни — и Рейстлин сразу почувствовал, как напряжение отпускает. Домашние стены, знакомый запах пергамента и магии, тишина, в которой нет места слепящему свету. Рейстлин отнёс Карамона в спальню, уложил в постель, укрыл одеялом. Мальчик уснул почти мгновенно — лёгким восстанавливающим сном без того лихорадочного жара, что терзал его утром. Рейстлин постоял над ним несколько минут, слушая ровное дыхание, и только тогда позволил себе выдохнуть. Жив. Карамон жив. Всё остальное можно исправить. Он нашёл Даламара в восточном крыле — эльф мыл полы. Самой обычной тряпкой и ведром воды. Рукава закатаны, мантия оставлена где-то в другой комнате, волосы растрёпаны — впервые за всё время, что Рейстлин его знал, Даламар выглядел не безупречным. — Шалафи... — Даламар поднял голову, и его лицо побледнело так, словно он увидел призрака. — Вы вернулись. Карамон...? — Жив. Спит. Исцелён. — Рейстлин остановился в нескольких шагах, не подходя ближе. — Ты не закончил. — Я... я успею. — Даламар опустил взгляд на свои покрасневшие от холодной воды руки. — Я всё успею. — Брось тряпку. Даламар замер. — Шалафи? — Брось тряпку и иди за мной. Нам нужно поговорить. В голосе Рейстлина не было угрозы. Не было холода. Не было того ледяного презрения, которое эльф привык слышать каждый день. Было что-то другое — усталость. И ещё что-то что Даламар не смог оаределить. Он поднялся, поставил ведро в угол, вытер руки о штаны и пошёл за учителем. Кабинет Рейстлина был мал, но каждый предмет в нём имел значение. Книги, которые читались десятки раз. Артефакты, созданные собственноручно. Схемы заклинаний, разложенные на столе. Сюда не приглашали — сюда вызывали. И каждый раз, переступая этот порог, Даламар чувствовал, как сердце ухает в пятки. Сегодня было хуже. Намного. Рейстлин сел за стол опёршись на столешницу локтями и сложив пальцы вместе. — Закрой дверь, — сказал маг. Даламар закрыл. Сердце колотилось где-то в горле. — Садись. Стул стоял напротив стола — тот самый, на который обычно складывали книги. Даламар сел, не чувствуя под собой ни стула, ни пола. В голове звенело. Он знал. Всё знал. Конец. Его изгонят. Или хуже. Шалафи не прощает предательства. Даламар знал это лучше всех. — Даламар, — сказал Рейстлин, и его голос прозвучал мягче, чем когда-либо прежде, — ты дрожишь. Эльф и правда дрожал. Мелкой, противной дрожью, которую не мог унять. — Шалафи... я... — Я знаю, что ты шпион. Слова упали в тишину. Даламар перестал дышать. — Я знал это с первого дня, — продолжил Рейстлин. — Ты был послан следить за мной. Доносить. Передавать информацию тем, кто хотел использовать тебя как оружие против меня. — Шалафи... — голос Даламара сел. Он не мог найти слов. Не мог оправдаться. Не мог ничего, кроме как смотреть на учителя расширенными от ужаса глазами. — Я не собираюсь тебя убивать, — сказал Рейстлин. — И изгонять тоже не буду. Даламар замер. — Что? — Ты слышал. Наступила тишина — долгая, невыносимая. Даламар пытался осмыслить услышанное, но мозг отказывался работать. — Я... не понимаю... — Ты не понимаешь, почему я, зная, что ты шпион, оставил тебя в башне? Зачем учил тебя? Зачем терпел твоё присутствие? — Рейстлин снял очки, протёр их и снова надел. Каждый жест был медленным, обдуманным. — Потому что ты был талантлив. Потому что я видел в тебе потенциал. И потому что... — он помолчал, — потому что я надеялся, что ты сам сделаешь правильный выбор. Даламар смотрел на него во все глаза. — Я ждал, — продолжил Рейстлин. — Ждал, когда ты придёшь и скажешь правду. День. Месяц. Почти год. Ты не приходил. И я начал злиться — не на тебя, на себя. Потому что понял: ты не приходишь, потому что боишься. А боишься ты меня. — Шалафи... — Я сделал так, что мой собственный ученик боится сказать мне правду. Это моя ошибка. И я её признаю. Даламар не верил своим ушам. Рейстлин Маджере. Самовлюблённый, высокомерный, жестокий — так о нём говорили. Так Даламар сам о нём думал, когда впервые переступил порог башни. Рейстлин Маджере признаёт ошибку. Перед ним. Перед своим неверным учеником. — Я видел в тебе угрозу, — сказал Рейстлин, и голос его стал тише, словно он говорил не для ученика, а для самого себя. — Тёмный эльф. Шпион. Оружие, направленное против меня. Я был холоден с тобой не потому, что презирал. А потому, что боялся. Слова падали в тишину, тяжёлые и неловкие, словно их вытаскивали из самой глубины, туда, куда Рейстлин никого не пускал. — Я знаю, что такое предательство, Даламар. Я знаю, что значит удар в спину от того, кому доверяешь. И я решил, что проще не доверять никому. Но эта цена... — он посмотрел на свои руки — эта цена оказалась слишком высокой. Даламар молчал. В груди его разрывалось что-то — давно забытое, запертое на тысячи замков. Он помнил день, когда впервые вошёл в эту башню. Помнил, как смотрел на Рейстлина — великого мага, чьё имя заставляло трепетать королевства. Помнил, как мечтал услышать от него: «Хорошо, Даламар. Ты справился. Я тобой доволен». Но вместо этого были только холод и отстранённость. Только наказания и требования, без единого слова одобрения. Он думал, что ненавидит учителя. Он ошибался. Он хотел заслужить его уважение. Хотел доказать, что он — не просто шпион, не просто оружие. Хотел стать тем, на кого можно положиться. Но каждый раз, когда он смотрел в эти золотистые глаза, видел в них стену. Лёд. Глухую, непробиваемую холодность. И продолжал служить. Потому что даже холодная благодарность Рейстлина стоила больше, чем чья-то ещё горячая любовь. — Я предлагаю тебе выбор, — сказал Рейстлин, и голос его вернул Даламара в реальность. — Ты можешь уйти. Сейчас. Я не стану тебя преследовать. От тебя потребуют отчёта те, кто тебя послал, но это не моя забота. Ты волен сам решать свою судьбу. — Или, — продолжил маг, — ты можешь остаться. И шпионить... для меня. — Что? — Даламар поднял голову, впервые за весь разговор встретившись с учителем взглядом. — Твои хозяева хотят знать, что я делаю. Что планирую. Где мои слабые места. — Рейстлин усмехнулся — горько, без тени веселья. — Пусть знают. Но только то, что я решу им показать. А ты будешь передавать им дезинформацию. Истинная цель моих исследований. Настоящие планы. Это останется между нами. Даламар сглотнул. — Шалафи... Вы предлагаете мне стать двойным агентом. — Я предлагаю тебе стать моим союзником. Не тем, кто дрожит при моём приближении, а тем, кто может подойти и сказать правду, даже если она мне не понравится. — Рейстлин наклонился вперёд, опираясь локтями о колени. — Я устал бояться, Даламар. Я устал оглядываться. И я не хочу, чтобы мой ученик провёл все годы в страхе перед тем, кто должен его учить. В глазах Даламара защипало. Он закусил губу, чтобы не выдать себя, но предательская влажность уже выступила на уголках глаз. Месяцы. Месяцы он ждал этих слов. Месяцы он мечтал услышать, что он не просто инструмент. Не просто шпион. Не просто очередное оружие в арсенале тёмного мага. — Почему... — голос его сорвался, и Даламар ненавидел себя за эту слабость, — почему вы не сказали этого раньше? Почему вы заставили меня страдать думая, что я вам противен? Что я никогда не смогу заслужить ваше уважение? Рейстлин замолчал. — Потому что я дурак, — сказал он наконец. — Потому что я привык видеть врагов в каждом. Потому что прошлое научило меня не доверять. А ты... — он вздохнул, — ты просто попал под раздачу. Даламар не выдержал. Слёзы хлынули сами — горькие, обидные, давно копившиеся. Он закрыл лицо руками, пытаясь подавить их, но ничего не выходило. — Шалафи, — прошептал он сквозь всхлипы, — я столько времени... я хотел только... — Знаю, — тихо сказал Рейстлин. — Знаю. Он не стал его утешать. Не подошёл, не обнял — это было бы слишком, слишком много для них обоих. Но он и не отвернулся. Он просто сидел и ждал, пока Даламар возьмёт себя в руки. — Я согласен, — сказал наконец эльф, вытирая лицо рукавом. — Я останусь. И буду работать на вас. До конца. — Не на меня, — возразил Рейстлин. — Со мной. Мы — союзники, Даламар. Не господин и слуга. Союзники. Даламар поднял на него заплаканные глаза. — Вы шутите, шалафи? — спросил Даламар, рассмеявшись сквозь слезы.  Ему не было смешно, но он знал, что если не рассмеется, то непременно снова разрыдается.  Рейстлин пристально посмотрел на ученика. Взгляд не был холодным…но и теплым его назвать Даламар бы не решился. Это был типичный рейстлиновский взгляд, от которого мурашки шли по коже, даже у союзников, правда, в нем больше не было привычного презрения. Даламар стушевался и опустил глаза в пол. Ему следовало бы знать, что шалафи не шутит никогда.  — Простите, шалафи, — пробормотал он, понимая, что сморозил глупость.  — Не называй так меня больше. Я тебе не хозяин.  — Но учитель! — запротестовал Даламар. Рейстлин пожал плечами. Как хочешь, мол. Даламар стоял в ожидании, что будет дальше. Он чувствовал себя окрыленным. Так свободно может ощущать себя только честный человек, который больше не скован кандалами лжи и предательства.  Рейстлин молчал.  — Вы, наверное, хотите знать, что я уже рассказал о вас Конклаву? — робко спросил Даламар.  Он чувствовал, как поднималась волна стыда, окрашивая кончики ушей и щеки в малиновый оттенок. Он постарался отринуть неприятное чувство. Рейстлин сказал, что он может спокойно говорить правду. Более того, он просто обязан сказать всю правду! Даламар подумал, что нужно оставить прошлое в прошлом и начать все с начала. Он освобожден от оков. Цепи сломаны. Так, как он всегда мечтал. Пусть какой-то другой Даламар шпионил за шалафи, а какой-то другой Рейстлин презирал его за это. Почему бы и нет? Даламар, несколько осмелев, снова посмотрел на Рейстлина. Тот скривил губы, что должно было означать улыбку. — Я и так знаю об этом. В общих чертах.  Даламар подавился воздухом. Неужели он настолько плохо шифровался!  — Откуда? — он испуганно уставился на шалафи круглыми от удивления глазами.  Рейстлин пожал плечами.  — Это элементарно. Даламару это не было элементарно. Рейстлин, глядя на растерянного ученика, тяжело вздохнул.  — В Конклаве сидит Пар-Салиан, который меня боиться и страстно желает моей смерти. Он хотел бы знать, чего я боюсь, к чему я привязан и чем могу быть опасен. Поэтому ты рассказал ему о книгах в синих переплетах, кому они принадлежали раньше, и что ты так и не смог прочитать ни страницы. Ты рассказал, что в башне живет два подчиняющихся моей воле дракона и что один из них легендарный Циан, а второй дракон-подросток Хисант. Ты рассказал о том, что я больше не разваливаюсь на куски от сердечного кашля и прочее, прочее. Ты струсил бы врать Конклаву, поэтому говорил честно о том, что их интересовало. Последний раз ты докладывал им около месяца назад, следовательно о Карамоне они ничего не знают.  — Откуда…?  — Я хозяин башни. Даже ее стены служат мне. О призраках я молчу.  Даламар кивнул, показывая, что все понял, но на всякий случай уточнил:  — То есть вы считаете, что я смогу убедительно притворяться перед конклавом?  — Я рассчитываю на это. Если у тебя больше нет вопросов, то можешь быть свободен. — Вы сказали, что я могу не называть вас шалафи. А как тогда?  — По имени, очевидно, — закатил глаза Рейстлин, — Называть меня хозяином, если ты забыл, была целиком твоя инициатива.  Даламар вспыхнул, но глаз не отвел. Уголки губ его дрожали, и наконец он расплылся в сдерживаемой улыбке. — Больше вопросов нет. Но хочу сказать, Вы всё ещё мой учитель поэтому я предпочту называть Вас шалафи. Откланялся и вышел, почти выбежал за дверь, боясь, что все окажется неправдой. Дверь захлопнулась. Он не услышал сдержанный тихий смех Рейстлина.