Вниз по течению (книга вторая)

«Бессонница двое суток, тупое залипание в планшет и ПК. А вот на третью ночь я заснул (как мне показалось) на кухне. Когда продрал глаза, услышал, как плачет кто-то. Пошёл в комнату, поскользнулся в дверях, а это кровавый след к кровати, и там моя подруга убитая лежит. Кровь повсюду! Причём не просто убитая — у неё кости вытащены, и я вижу внутренности, печень, желудок, стеклянные глаза, с укором смотрящие на меня. И этот голос, который плакал, как заорёт: «Что же ты натворил???» Я так пугался только один раз в жизни, когда меня вырезали из машины, везли в травмпункт, и я всё думал о том, живы ли люди во встречной? Фельдшера задолбал этим вопросом. Упал на колени перед кроватью и как умел начал молиться за «убиенную мною рабу Божию». Не себе прощения просил или оправдывал. Понимал, что за такое прощения просто быть не может, и после того, как я поставлю свечку, я, наконец-то уйду из этого бренного мира и попаду в заслуженный ад. Уже знал, с крыши какой высотки прыгну. Потом вспышка, и я очнулся уже в скорой. Подруга рассказала, что я среди ночи ходил, поскользнулся на блевотине, плакал, рыдал в голос, упал на колени перед кроватью и начал молиться за неё. Вывод. Алкоголь — это Смерть. Очень может быть, что даже не твоя. С подругой я больше не смог жить вместе, у меня до сих пор при воспоминании о тех чувствах дрожь по телу пробивает. Я тупо боялся за её безопасность, разбежались, и новых отношений я планировать даже не думаю.» Они ушли с берега, когда солнце начало валиться за деревья. Несмотря на наступление весны, темнело по городским меркам ещё очень рано. И пусть здешние северные сумерки растягивались на часы, с их наступлением в тайге уже становилось неуютно. Особенно теперь, когда наполовину растаявший снег больше не сиял отражённым светом неба, и с приходом вечера между деревьями воцарялась первобытная тьма. Зато и холод уже не пугал как раньше, зимние морозы канули в прошлое, температура держалась вполне комфортная для того, чтобы идти через лес неспешным шагом, не пряча руки в меховые рукавицы, а лицо — под поднятый до глаз воротник комбинезона. Никого не встретив на своём молчаливом обратном пути, Натка и Дмитрий расстались на опушке. До сих пор им удавалось хранить свою дружбу в тайне, и они делали всё возможное для того, чтобы так продолжалось и дальше, поэтому в Нижние Колдыри Натка вернулась одна, неспешным прогулочным шагом. А чего бы не прогуляться перед сном в первые дни настоящей весны? Разве это может вызвать у кого-то подозрения? Впрочем, предосторожности теперь казались излишними — никто всё равно не интересовался её местонахождением или отсутствием, что вместо облегчения вызывало грусть, напоминая о вдруг отдалившихся друзьях. Но не сегодня. Сегодня, едва ступив на единственную улицу деревни, Натка, в последних закатных лучах солнца, увидела бегущую навстречу мужскую фигуру. Сначала она подумала, что это Клим, и остановилась в замешательстве, не зная, чего ожидать от несостоявшегося жениха, известного своим переменчивым нравом. Но к ней спешил всего лишь Боря. — Ната, вот ты где! — ещё издалека возбуждённо заговорил он, — А я тебя ищу! Даже к Рае забежал, она сказала, что ты с утра куда-то ушла. — Что-то случилось? — напряглась Натка, но лицо Бориса сияло от радости. — Мариночку домой отпустили! Мариночку и Андрюшеньку! — Какого Андрю… — начала Натка, но, не договорив, всплеснула руками, — Ой, это вы сыночка так назвали? Он здесь?! — Да! — от счастья Боря почти визжал, — Я его только сегодня впервые и увидел, в лабу-то халаты не пускали! Невероятное чувство, даже словами не описать! Только Мариночка очень устала. Она тебя зовёт, соскучилась! Намаялась бедная у халатов, намолчалась, с ними разве поговоришь? — Идём! Они почти бегом бросились вверх по улице. Натка, сразу позабывшая недавние тревоги, вдруг почувствовала, что тоже ужасно соскучилась по подруге. Марина могла быть какой угодно: упрямой, вредной, циничной, насмешливой, не желающей ничего слушать, прячущейся от правды, но главное, что она была! Здесь и сейчас, живая и настоящая, такая как есть. — Её чего так долго не отпускали-то! — продолжал тараторить на ходу пьяный от радости Борис, — Рожала она тяжело очень. Она ж у меня худенькая, хрупкая, вот и мучилась больше суток! И Андрюшенька из-за этого слабенький родился. Оба потом под капельницей лежали, но обошлось, слава богу! Сейчас и сыночек у нас здоровый бутуз, и Мариночке лучше. Только… Боря придержал Натку за локоть, понизил голос. — Не в духе она. И похудела сильно, ты не пугайся. Выглядит моя девочка не так, как раньше, но это пройдёт! Я её такой заботой окружу — вмиг поправится! И ты, Наточка, пожалуйста, будь рядом! Ей сейчас подружка нужна, чтобы поговорить, поплакаться, мне кости перемыть, как водится. Ты уж приходи к нам теперь почаще, ладно? — Да я-то с радостью! — Натка всмотрелась в лицо Бориса и заметила, что он и сам осунулся, даже постарел. — Тоже соскучилась. Марина лежала на печи и не повернула голову на звук открывшейся двери. — Маришенька! — позвал её Борис, подталкивая Натку через порог, — Любимая, смотри, кто пришёл! — Привет! — Натка постаралась, чтобы её голос звучал весело и беззаботно, — С возвращением! Марина зашевелилась, приподнялась на локте, откинула с лица сосульки потускневших волос, и Натка почувствовала, как широкая американская улыбка на её лице превращается в гримасу. Подруга выглядела не плохо, тут Борис поделикатничал. Она выглядела ужасно. Заострившиеся черты лица, бесцветные потрескавшиеся губы, бледная до синевы и сухая как пергамент кожа, выпирающие ключицы… Но больше всего Натке не понравились её глаза — глубоко запавшие, обведённые тёмными кругами, они лихорадочно блестели и словно горели изнутри тёмным огнём. — Вы, девочки, посидите, поболтайте о своём, о женском, — торопливо сказал от порога Боря, — А я погуляю пока, не буду вам мешать. Он хлопнул дверью, и лежащий на полатях призрак прежней Марины криво усмехнулся ему вслед. — Видала, как рванул? Боится… Даже полдня со мной не высидел, сразу тебя побежал искать. — Мариш… — Натка с трудом заставила себя сделать несколько шагов вперёд, — Слушай, а тебя не рано отпустили? Может, стоило ещё у врачей понаблюдаться? — Хреново выгляжу, да? — Марина снова опустила голову на подушку, — Боря тоже глаза выпучил, как увидел. Ну а с чего бы мне красавицей быть? Я как в аду побывала. Хочешь совет, подруга? Никогда не рожай! Это такой кошмар, что врагу не пожелаешь. Я не просто думала, что сдохну, я хотела сдохнуть, лишь бы всё это уже закончилось. — А говорили, что в лабе лучшие врачи и лучшее оборудование, — Натка продолжала топтаться на пороге, и Марина досадливо махнула на неё рукой. — Да зайди ты уже! Чаю себе налей. — Тебе тоже налить? — Плесни немного. Чайник ещё горячий должен быть. Там печенье в тарелке, ты ешь, а я не хочу. Аппетита вообще нет, аж тошнит от еды, а в лабе всё равно жрать заставляли, сволочи… Натка принялась хозяйничать у стола. За окнами темнело, но она не стала спрашивать у Марины разрешения зажечь свечу, не хотела видеть её измождённое, как у узницы концлагеря, лицо и странный тёмный огонь в глазах. В избе раздался еле слышный мяукающий звук. Натка завертела головой, запоздало вспомнив о главной причине произошедших с её подругой перемен. — А где ребёнок? Марина недовольно завозилась, села на печи, кивнула себе за спину. — Вот он лежит, где ему ещё быть… Проснулся, блин, сейчас заорёт, поговорить не даст. Натка вытянула шею. — Покажи хоть? — Да чего там смотреть? Все младенцы одинаковы — голова, два уха… Успеешь ещё. Не хочу его трогать, может снова уснёт. Наткина тревога росла. Она могла понять плохое самочувствие и усталость подруги, но ледяной холод, зазвучавший в её голосе при упоминании ребёнка, по-настоящему испугал. — Почему вы назвали его Андреем? — спросила она, пытаясь хоть чем-то заполнить нехорошую тишину, — Это в честь кого-то? — Может быть, — равнодушно отозвалась Марина, — Боря сегодня так назвал. — Только сегодня? Но ты ведь… сколько была в лабе после родов? Две недели же, не меньше? Там ты ребёнка как звала? — Так и звала — ребёнок. Ну или тугосерь. Это когда он орал много. Хорошо хоть мне его не часто приносили, я под капельницей больше лежала. — Почему… — Натка чувствовала себя всё более неловко, словно присутствовала при чём-то непристойном, при чём-то таком, за что им обеим потом станет стыдно, — Почему всё было так плохо? С твоими родами? Ты же вроде нормально переносила беременность? — А хэ зэ, — Марина начала осторожно, стараясь не потревожить вновь притихшего Андрюшку, спускать с печи ноги, — Я в подробности не вдавалась. Говорили: таз узкий, положение плода неправильное, плюс прежний образ жизни мне здоровья не добавил… теперь уже без разницы. Всё равно больше я на этот треш не подпишусь. Уж лучше тесты… Она встала на пол, пошатнулась, замерла, прикрыв глаза, и Натка с острой жалостью увидела, что подруга и впрямь очень сильно похудела. Ночная рубашка висела на ней мешком, коленные чашечки отчётливо обозначились на некогда ладных, как у манекенщицы, ногах, лопатки выпирали из ссутуленной спины острым горбом. — Тебя правильно в лабе заставляли есть! И я сейчас заставлю. Скажи, где у вас что из продуктов лежит — готовить буду. Марина отмахнулась от этой заботы, как от жужжащей мухи. Прошла к столу, принялась чиркать спичками, пытаясь зажечь стоящую там свечу. Спички ломались и гасли. — В жопу еду! Мне с тобой поговорить надо, пока Боря не вернулся. Я потому и хотела, чтобы ты пришла. В лабе последние дни только об этом и думала. — Ну хоть чаю попей, остынет же, — Натка отобрала у подруги спички, высекла огонёк, пересадила его на свечной фитиль. В избе сразу стало уютнее, оранжевый полусвет даже немного смягчил ставшее жёстким Маринино лицо, сгладил заострившиеся черты. Только тёмный огонь в её глазах остался и не предвещал ничего хорошего. — Чаю попью. Пить мне сейчас постоянно охота, будто опять с бодуна… С печи снова донеслось жалобное мяуканье, и обе девушки замерли, прислушиваясь, но звук не повторился. Зато чьи-то голоса оживлённо загалдели снаружи. Это не удивляло — с приходом весны Нижние Колдыри ожили, и деревенские всё больше времени проводили вне своих изб. Наводили порядок в огородах, ликвидируя там остатки снежных завалов, жгли мусор, ходили друг к другу в гости и просто прогуливались туда-сюда по улице, радуясь долгожданному потеплению. — Тоже бы сейчас погулять, — шёпотом сказала Марина, когда весёлые голоса отдалились, — На берег сходить, а то я последние полмесяца кроме лабы ничего и не видела. — Так пойдём! — Натка привстала со стула, — Давай я сбегаю, Борю найду? Он с ребёнком посидит, а мы… — Подожди, — Марина положила невесомую ладонь ей на плечо, заставила сесть обратно, — Успею ещё нагуляться. Мне поговорить с тобой надо, не слышала что ли? Натка слышала и помнила, но почему-то не хотела этого разговора. Её нервировал лихорадочный блеск в глазах подруги, её расширенные во всю радужку зрачки. Несмотря на болезненную истощённость, Марина вовсе не выглядела слабой и больной, скорее походила на ведьму, глотнувшую какого-то дурманящего зелья, одновременно пьянящего и придающего сил. — О чём поговорить? — О чём в прошлый раз не договорили. Точнее, о чём я тогда говорить не захотела. Дура была потому что. Зато потом, в лабе, у меня времени много было, и я думала-думала, вспоминала всё, что ты мне тогда сказала, и знаешь что? — Что? — Натка напряглась ещё больше. — Ты права! Во всём! И ведь я с самого начала знала, что ты права, и на самом деле здесь происходит что-то страшное! Но мне очень не хотелось об этом думать. Гораздо важнее было сначала заполучить Борю, потом отмазаться от тестов, потом чтобы просто всё нормально было: поесть вкусно, поспать подольше, достать покурить… Я ж всегда одним днём жила, вот и здесь так же. А теперь… — А теперь у тебя появился ребёнок, — перебила Натка, которой показалось, будто она поняла суть произошедших с подругой перемен, — Теперь ты отвечаешь не только за себя, но и за него тоже, а… — Да плевать на ребёнка! — тёмный огонь в Марининых глазах полыхнул так яростно, что Натка отшатнулась и вжалась в спинку стула, — Чего вы все заладили — ребёнок, ребёнок! Что халаты, что Боря, что ты теперь, только о ребёнке и талдычите! А меня самой как будто уже нет, на меня всем стало наплевать! — Марина, я… — Что?! Ты вообще ко мне пришла или на ребёнка позырить?! А то сегодня все Борины друзья к Андрюше приходили, меня даже не заметил никто — я ж теперь пустое место! Так вот, если ты пришла ко мне, то сначала выслушай меня! А потом уже можешь кудахтать про ребёнка сколько влезет! Натка, растерянная, ошарашенная, совсем переставшая что-либо соображать, нашла в себе силы только на беззвучный кивок. Но как оказалось — это было именно то, что требовалось Марине. Она успокоилась так же мгновенно, как и вспылила. Перевела дух, продолжила как ни в чём не бывало. — Так вот, думала я после родов о многом. И твои слова вспоминала, и всё то, что раньше здесь урывками слышала или замечала. Да и до Нижних Колдырей тоже ведь случалось всякое такое… чего и не объяснишь никак, кроме как тем, что ты рассказывала про кусочки других реальностей, которые мы начинаем видеть, когда с бодуна подыхаем. Я помню… Марина примолкла, закусив губу. Отросшая чёлка упала ей на лицо, и Натка заметила, как поредели и потускнели волосы подруги, за которыми та старалась тщательно ухаживать даже в условиях здешнего деревенского быта, и которые не так давно были густыми и блестящими. — Неважно! — Марина решительно тряхнула головой, — Вкратце — ты была права, а я была дура и ссыкло. Теперь всё понимаю, и больше не боюсь об этом говорить. Всё по-прежнему в силе? — Что в силе? — Побег! Ты предлагала бежать отсюда, помнишь? Говорила, что хоть тушкой, хоть чучелком, а надо рвать когти! А я тебя, Наточка, слишком хорошо знаю — ты попусту болтать не станешь. И если сказала бежать, значит есть куда! При последних словах Марина подалась вперёд, нечаянно сбив со стола свечу. Наступила темнота, и Натка была благодарна ей за подаренные секунды перед неизбежным продолжением разговора, который обещал быть нелёгким. Она в панике соображала, что можно ответить подруге, пока та, чертыхаясь, нашаривала на столе спички. Конечно, это здорово, что Шатун оказался не совсем прав и из Наткиных друзей хоть у кого-то достало мужества разорвать порочный круг, осознать себя в ловушке и захотеть вырваться из неё, но… Во мраке вспыхнул огонёк. Натка зажмурилась, не столько от режущего глаза света, сколько не желая видеть пугающе изменившееся Маринкино лицо. Что ответить ей? Рассказать про Шатуна и его плот, спрятанный до заветного дня побега? И будет ли это честно по отношению к Шатуну? Не стоит ли сначала спросить на то его разрешения? А если Марина действительно решит присоединиться к ним, разве Боря отпустит её? Тогда им придётся взять с собой ещё и… — Так как отсюда можно убежать? — Марина вернула зажжённую свечу на стол, — И когда мы это сделаем? Наверно ведь чем быстрее — тем лучше, правда? Она вела себя так, словно всё уже было решено, и Натка, подчиняясь этому деловому тону, уже хотела начать говорить о ледоходе на Реке, о том, что ещё слишком холодно для ночёвок без крыши над головой, но в этот момент изба наполнилась детским криком. Сын Марины и Бори, новонаречённый Андрюша, всё-таки проснулся и, обнаружив себя в темноте без маминого тепла рядом, разразился жалобным плачем. Марина вскочила, опрокинув стул. Натка подумала, что она торопится успокоить младенца, но вместо этого подруга вдруг с силой швырнула об пол свою кружку с недопитым чаем, при этом издав звук, похожий на придушенное звериное рычание. В сенях раздался топот, дверь распахнулась, и в избу ввалился перепуганный Борис. — Маришенька?! Что случилось?! — Да всё то же! Он орёт! Забери его! — Но… — Забери! Дай мне отдохнуть хоть полчаса! — Так может он проголодался?! — Ну а я здесь при чём?! У меня молока как не было, так и нет! Где смесь, ты знаешь! Бери всё, что нужно, и унеси его! Боря заметался по комнате. В полутьме он налетал на стены, что-то ронял, но в итоге всё-таки нашёл искомое, рассовал по карманам и сунулся на печь за ещё громче расплакавшимся от только что прозвучавших воплей сыном. Марина с каменным лицом следила за тем, как они исчезают за дверями. И только когда детский крик стих где-то на улице, раздражённо выдохнула и нехотя принялась собирать с пола осколки несчастной кружки. Натка же сидела ни жива ни мертва, сама не зная, что её поразило больше — реакция Марины на безобидный плач собственного ребёнка или та испуганная поспешность, с которой Боря унёс его прочь от вдруг пришедшей в бешенство жены. — Теперь хоть можно поговорить спокойно, полчаса у нас точно есть, — Марина, как ни в чём не бывало, вернулась за стол, — Так когда валим? Мне бы только пару недель на оклематься, и я готова! — А… кгхм… кха! — Натка прочистила пересохшее горло, — Марин, через пару недель никак не получится… холодно ещё. Минимум месяц надо ждать. И потом, как мы… Андрюша же совсем маленький, он не… — А при чём здесь Андрюша? — в голосе Марины снова зазвучали скандальные нотки, — Ты за дуру меня держишь? Думаешь, я не понимаю, что с младенцем на руках мы далеко не убежим? — Но тогда как… — А вот так. Андрюша остаётся с папой! Папа хотел Андрюшу, папа Андрюшу получил. Всем спасибо, все свободны. Натка моргала. Наверное, вид у неё сделался жалким, потому что Марина испустила длинный вздох и пустилась в объяснения. Почти виноватые. — Ната, тут такое дело… я поняла, что ошиблась. Во всём. Мне не нужно было выходить замуж, не нужно было рожать. Это всего лишь… Она зажмурилась и постучала себя кулаком по лбу. — Всего лишь проклятая программа в голове, которую вбивают всем девочкам с детства! Типа ты неудачница, если одинока после какого-то возраста. Подруги и бывшие одноклассницы уже сыграли свадьбы и вовсю заводят детей, а ты вроде как никому не нужна. А все спрашивают: «Когда замуж? Когда деточек? Часики-то тикают!» И от этих вопросов у тебя и правда начинает что-то тикать в голове, покоя не даёт! Там, — Марина неопределённо махнула рукой на юг, — Как-то ещё не особо об этом думалось, ну пьянки-гулянки, сама понимаешь — не до того было. Хотя тоже время от времени ёкало что-то. И видимо накопилось за столько лет, потому что когда я сюда попала, где на пьянки-гулянки уже не отвлечёшься, сразу мысли появились, что теперь-то самое время! То есть сначала, что мужик тут нужен обязательно, своё хозяйство же… Марина встала, подошла к окну, зябко обхватила себя за острые плечи. Призналась, глядя в темноту: — Я ведь и мужика выбирала не сердцем, а чтобы не хуже, чем у других. А если лучше, то вообще замечательно! Вот на Борю и нацелилась — из спортивного интереса. Он вроде как тут самый положительный был, Рае все бабы завидовали. Для меня вызов просто! А когда уже он о ребёнке заговорил, часики эти чёртовы в голове опять затикали, ну я и подумала — а почему нет? Пока не пью, можно и родить. Мужик рядом надёжный, крыша над головой есть. И от тестов отмажусь. Со всех сторон получалось, что идея хорошая. — И тебе не казалось подозрительным, что халатам зачем-то так нужны дети? — спросила Натка, глядя на выпирающие сквозь ночную рубашку лопатки подруги. Та пожала плечами. — Нет. Говорю же — я всегда одним днём жила. Да и на Борю сильно надеялась, на то ведь он и мужик, чтобы семью защищать — его проблемы. А потом, в последние месяцы беременности, мне начало становиться всё хуже и хуже. И физически плющило, и мысли всякие в голову полезли. Боря раздражать стал, к ребёнку в животе я ничего не чувствовала… и всё больше понимала, что не моё это всё. А когда ты пришла с тем разговором… Марина подняла руки, отчаянно стиснула ими голову, словно не давая ей взорваться изнутри. — Знаешь, почему я тогда так рогом упёрлась? Потому что уже знала, что ты правду говоришь, и всё так и есть на самом деле. Что здесь не жизнь, не будет здесь жизни! И я не тебя, а себя затыкала — страшно было правду признать. Ведь куда я с ребёнком? О каких побегах можно говорить, когда на сиське тугосерь болтается? Она замолчала. Молчала и Натка, уже догадываясь, что услышит дальше, и не зная, как это принять. Марина зло оттолкнулась руками от подоконника, вернулась за стол. Свет свечи не отражался в её глазах, они выглядели двумя дырами в черноту. — А в лабе, во время родов… я думала, что умираю. Больно было невыносимо, рвалось всё в лоскуты, а грёбаный пиздюк никак вылезать не хотел! Умоляла халатов меня прокесарить, но они как будто не люди, а роботы. Только смотрят, даже не разговаривали со мной. Стала сознание терять, и каждый раз думала — хоть бы это конец уже! Зато когда всё осталось позади, и я немного оклемалась… — на губах Марины заиграла ледяная улыбка, — Знаешь, что поняла? — Что? — Что нет ничего ценнее моей жизни. Мужики, дети — это всё фигня! Этого добра ещё много может быть, а вот другой жизни не будет. Тогда и решила, что убегу с тобой. И ничто меня не остановит! Натка понимала, что не стоит задавать такой вопрос, но не сдержалась. — А Боря? А Андрюша? Ты понимаешь, что больше никогда их не увидишь? Неужели совсем не жаль? Марина подняла верхнюю губу в привычном волчьем оскале. — Себя жальче! И что Боря? Это он уболтал меня на ребёнка! Это он меня тестами пугал, а сам ничего даже не рассказал про них толком! Ну, вот ему ребёнок! Рая-то забеременеть не могла, так что Боре вообще грех жаловаться! Андрюше тем более. Он меня и не вспомнит. — Но ведь его… я же тебе рассказывала! Ты понимаешь, что его здесь ждёт?! — Ой, и что же такого ужасного его здесь ждёт?! Кормить-одевать-лечить будут? Будут! Любящий папа всегда рядом? Рядом! Ах да! — Марина сделала вид, что спохватилась, — Халаты станут его с детства учить по другим измерениям шастать! Человека со сверхспособностями вырастят! Ай-ай-ай, ужасти какие… Ната, почему ты решила, что это плохо? — Потому что знаю, какими методами они этого добиваются! — Натка, не в силах больше усидеть на месте, вскочила на ноги и забегала по избе так же бестолково, как недавно бегал Боря, — Чтобы ввести человека в нужное состояние, его заставляют пить неделями! А потом резко остановиться! Ты же помнишь, как это! Хочешь, чтобы Андрюшу… — Мы не знаем, поступят они так с детьми или нет. Ты же говорила, что дети сами по себе восприимчивы к тонким материям, может, им вообще не надо пить для того, чтобы переместиться в эту твою параллельную реальность? Ну а если и надо, то с нескольких раз ничего страшного не будет. Вряд ли халаты станут нарочно гробить детей, которые им были так нужны! Они ж наверное до хренищи бабла вбухали в то, чтобы люди здесь жили и рожали. Ведь не набрали же беспризорников с вокзалов и не наворовали сирот из детдомов? Нет, им по какой-то причине нужны только дети, рождённые в Нижних Колдырях! И если из этих детей собираются выращивать каких-то суперменов, то я на счёт Андрюши спокойна. Гораздо спокойнее, чем если бы он рос в тех условиях, которые могу дать ему я. Натка сидела, глядя на пляшущий перед ней огонёк свечи. Почему он пляшет? Ведь в запертой на все окна и двери избе нет ни малейшего сквозняка. Неужели эмоциональный фон здесь достиг такого пика, что ощущается на физическом уровне? — Осуждаешь? — спросила Марина с какой-то детской обидой в голосе, — Презираешь меня, да? Натка прислушалась к себе и с удивлением поняла, что ничего такого нет и в помине. Она не осуждала подругу. Ни в коем случае не презирала. Более того — чувствовала в её рассуждениях странную правоту. Древнюю, первобытную, первичную. С этой правотой попавший в капкан волк отгрызает себе лапу. С этой правотой львицы изгоняют из прайда постаревшего льва, чтобы его место мог занять молодой и сильный самец. С этой правотой кошка без оглядки уходит от своего родившегося слабым и больным потомства. — Я тебя понимаю. Брови Марины взлетели вверх, даже тёмный огонь в глазах уступил место чему-то другому — человеческому. — Правда? — Да. Я сама на всё готова, лишь бы покинуть это место. Неизвестно ещё, как бы поступила на твоём месте. Марина обмякла на стуле, словно её мгновенно отключили от таинственного источника некой неиссякаемой, но опасной энергии. Протяжно вздохнула. — Спасибо. Для меня это очень важно, правда. Важнее, чем то, что подумает Боря… или даже Андрюша, когда вырастет. — А если бы Боря согласился бежать с нами? Ты об этом не думала? — Думала… Даже намекала ему, пробивала почву. Глухо! Нет, говорит, мне места в прошлой жизни, пропаду я там. И ведь правда пропадёт. Начнёт опять бухать и всё… — А уверена, что сама не начнёшь? — сорвалось у Натки с языка прежде, чем она успела его прикусить. Но Марина не обиделась. — Сейчас почти уверена. Я здесь сколько уже не пью? Через пару месяцев год будет, и ведь нормально всё! Так что теперь мне достаточно просто помнить, что я могу не пить. А если даже сорвусь, то тогда и буду с этим разбираться, не впервой. Здесь всё равно не останусь. Так мы бежим? — Бежим, — секунду помедлив, ответила Натка, — Но больше пока ничего не могу сказать. Потом. Марина понимающе кивнула. — Хорошо. Мне нужно как-то готовиться? Может, чем-то помочь, что-то сделать? Натка окинула взглядом её острые ключицы, сгорбленную спину с торчащими лопатками и лежащие на столе почти прозрачные кисти рук. — Ешь побольше. Дорога будет очень долгой, тебе понадобятся силы.