Идеальный шторм

***

Адиль пригляделся к лежащему на земле Исо, лицо которого по-прежнему до нелепого бережно оглаживали дрожащие пальцы Фадиме. — Ну что, ожил? Пакуйте его! — обратился он к замершим вокруг них мужчинам. — Б-брат… — он уловил в голосе дорогой сестры страх и надежду, с которой просят о спасении. Мотнул головой, отгоняя сомнения. Он поступает верно, она его потом ещё поблагодарит, обязательно. А сейчас пусть хоть умоется слезами, он всё решил. — Сначала мы поговорим. Не здесь же нам это делать, — Адиль ответил почти спокойно, почти небрежно, и приобнял сестру, выводя наконец из-под гнетущих сводов на воздух. Удивительно. За ней приехали, наверное, все разом. У места её недолгого заточения сгрудились разноцветные и разномастные машины, возле каждой стояло по паре человек. Они приветствовали своего главу и его сестру радостными словами, обрушивая проклятия на того, которого вели под руки и против воли. Фадиме хмурилась, разглядев верёвки, нещадно стиснувшие его запястья. С каким же безразличием он шёл. Хорошо хоть сам, на своих двоих, пусть и с трудом. Лицо заплыло и пугало ссадинами. Ему, должно быть, очень больно. Глаза были устремлены вниз, на собственные ботинки. Хоть бы взглянул, улыбнулся бы своей дурацкой ухмылочкой, успокоил бы насмешливым видом. Когда все расселись по машинам и двинулись прочь, небо полностью очистилось от облаков. Солнце светило в окно, напоминая о скорой зиме, будто желая нагреть землю впрок до весны. Под яркими лучами всё произошедшее начало казаться дурным сном. Всё совсем не столь страшно, когда так светло и ясно. Она то и дело оборачивалась на едущие следом пикапы, в одном из которых сидел со связанными руками едва живой Исо, подпираемый с боков Эюпханом и Чакыром. — Брат, ты обещал, что ничего ему не сделаешь! — Я ничего ему не сделаю, — с нажимом произнес Адиль, чем до ужаса напугал Фадиме, но она молчала, боясь расспрашивать. Вдруг ей кажется, вдруг и правда никакой опасности несносному Фуртуне вовсе нет? С этой мыслью она снова положила голову брату на плечо и прикрыла глаза. Она устала за этот час больше, чем за всю свою жизнь, наверное. Дрожь внутри никак не унималась, концентрируясь в солнечном сплетении, растекалась волнами по всему телу. Страх за него, за себя, за них обоих бил по коже морозом, заставляя зубы стучать, хоть в машине и было нестерпимо жарко. — Замёрзла? Девочка, да ты вся горишь! — проговорил Адиль грозно. Выругался. Даже не глядя брату в глаза, она почувствовала, как их заволокло пеленой гнева. — Держали всю ночь в этом подвале… В холоде! Они ответят за всё, все они, каждый! — Ты же обещал! — взмолилась Фадиме, чувствуя, как пересохшая губа треснула и закровила. Поморщившись от боли, продолжила. — Виновата только Зарифе, брат. Только она. Ей и мсти. Слышишь? Ты обещал! Адиль молчал. Он и правда пообещал, пока она, заглушая рёв мотора, смущённо и отрывисто пыталась что-то объяснить. Говорила сбивчиво, запиналась. Про Зарифе, про светловолосого похитителя, что не сделал ей ничего дурного, про то, как не держит на него зла, и брат пусть тоже не держит. Но тот и не слушал, лишь гладил по плечу. Вскоре они остановились, и вереница следующих за ними пикапов перегородила дорогу. У Фадиме сердце ухнуло вниз, пропуская удар. — Брат? — чуть не плача, она пыталась остановить, не дать ему выйти наружу, отговорить, но он и слушать не стал. Попыталась догнать, но он остановил взглядом, приковав к месту. Фадиме слишком хорошо знала это место. Их высокогорное пастбище, где всегда собирались самые крупные стада коз. Здесь же частенько творилось знаменитое правосудие по обычаям Кочари, и сюда же привезли они Исо. Она всё ещё не верила своим глазам, прислонившись к крылу машины, пытаясь найти в ней хоть какую-то опору. Дядя Амирум продребезжал над ухом какой-то привычный нескладный совет вроде «Нет смысла плакать, надо принять судьбу, так надо, иначе нельзя», и направился к группе людей вдалеке. Среди серо-коричневых одежд голубая джинсовка смотрелась ужасно инородно, как и светлые волосы на поникшей голове. Казалось, он не совсем понимал, что от него хотят, где он и что его ждёт. — Исо… — хрипло прошептала она, теряя остатки самообладания. Сейчас его сбросят под безжалостное стадо, и он умрёт. Он и так едва держится на ногах, словно вот-вот сознание потеряет. Нельзя. Нельзя. — Исо! Брат, нельзя! Нельзя! Она кричала на бегу, задыхаясь от горного ветра, обжигающего лёгкие, от нахлынувших непрошеных слёз. Влетела в толпу мужчин и начала расталкивать своими тонкими ручками, пытаясь добраться до голубой куртки, уцепиться и не отпускать. — Не вмешивайся! — прогремел голос Адиля, несколько минут назад успокаивающий и убаюкивающий, а теперь такой бесстрастный к её слезам. — Мы обязаны наказать того, кто ворует наших женщин. «Наших женщин!» — отозвалось болью в груди. Какие громкие речи, но какие пустые. Будто не она, та самая женщина, ради которой сейчас творился самосуд, умоляла пощадить, проявить милосердие к этому бестолковому дураку, у которого из грехов только любовь к матери и неспособность ей возразить. Спасительная мысль пронзила быстрее ножа, оставив рану, о которой она подумает позже, ведь надо было действовать. Исо уже вели к помосту, безмолвного, едва передвигающего ноги. Слишком светлая для этих мест голубая куртка удалялась, терялась, и Фадиме подскочила к брату, встав на один с ним камень, что возвышался над стадом и будущим местом казни. — Брат! — в последней попытке обратить внимание на себя, она рванула его рукав. Где-то вдалеке заревели тормоза, послышались крики. То приехали Оруч и Эсме, призванные самим Кочари посмотреть, как он поступает с неугодными. — Этот подонок связал нашего человека! Украл мою сестру. Позволил отрезать прядь её волос. И сейчас он получит от нас наказание за свои поступки! — громогласно объявил Адиль, наслаждаясь произведенным на зрителей эффектом. Оруч бросался вперёд, удерживаемый тремя мужчинами сразу, Эсме, задыхаясь от крика, плакала. — Брат! — повернув его лицо на себя, не выдержала Фадиме. Набрала в лёгкие побольше воздуха так, чтобы хватило перекрыть все звуки на пастбище своим признанием. — Я люблю его! Я люблю Исо Фуртуна! Мы помолвлены, мы хотим пожениться! Адиль замер, не веря своим ушам. Никто, кажется, не поверил. Эюпхан в ужасе отпустил пленника, и тот, окончательно потеряв сознание, рухнул на помост. Эсме закрыла рот дрожащей рукой, другой же пыталась держаться за изгородь. Оруч, растолкав, наконец, оцепеневших людей Кочари, подбежал к брату, принялся проверять пульс и звать на помощь. Слёзы снова полились без остановки по красным щекам, но Фадиме было всё равно. Она пыталась поймать взгляд брата и приговаривала: — Это правда, я клянусь тебе. Мы любим друг друга. Мы поженимся. Я боялась тебе сказать, как я могла? Брат! Не молчи. Скажи что-нибудь! Казалось, прошла вечность. Стадо, так и не спущенное для суда, мирно паслось в загоне, блестели на солнце лоснящиеся шкуры. В ушах её звенело, пока она повторяла слова любви к сыну врага, к племяннику убийцы отца, хватаясь за руку единственного близкого человека, не находя ни сострадания, ни понимания в глазах напротив. Люди вокруг застыли в ожидании. — Забирай его! — скомандовал наконец Адиль Оручу, не глядя на сестру, и двинулся обратно к машине. От пережитого ужаса Фадиме не могла пошевелиться, лишь перевела взгляд на бездыханное тело Исо, уносимое Оручем и Эсме. То, что спасло одну жизнь, навсегда меняло жизни многих, но в особенности её собственную. Тревога, завязавшись внутри узлом, надавила на сердце. Брат не простит, не поймёт, не примет. Но сейчас ей нужно, чтобы поверил, а дальше пусть хоть прогонит и вычеркнет, как когда-то вычеркнул Эсме. Зато он не взял грех на душу, не стал убийцей из-за неё. А ещё, где-то очень глубоко, отказываясь высовываться на поверхность, плавала пугающая мысль о том, что она не смогла бы пережить, если бы этот белобрысый противный Исо перестал дышать.