This not a dream, but incubation.

Я подошла к тяжелой железной двери, ведущей в подвал, и толкнула её плечом. Та отозвалась протяжным, жалобным стоном несмазанных петель, открывая вид на лестницу, уходящую в мой «личный кабинет». Объект №152 неуверенно следовал за мной. В густой темноте лестничного пролета он пару раз запнулся — его моторика явно давала сбой в условиях дефицита освещения. Мертвенно-белый круг света от бестеневой лампы падал только на секционный стол, оставляя углы подвала во власти тяжелых теней. — Заходи и садись на стол. Обещаю: пока ты функционируешь, препарировать тебя не буду, — я усмехнулась, подходя к стеллажам. Латекс перчаток сухо щелкнул, плотно облегая пальцы. Этот звук всегда настраивал меня на рабочий лад. — Что у тебя с болевым порогом? Тоби молчал несколько секунд, глядя на блестящую сталь инструментов, затем выдавил: — Н-не чувствую. Совсем.— Его плечо свело в резком тике. Я обернулась к нему, не скрывая научного азарта: — Врожденная анальгезия? Да ты просто сапфир для исследований, 152-й. Редчайший случай дефекта нейронной проводимости.— Судя по его лицу, он понял примерно ни черта. Тупой, но бесконечно ценный материал. — Раздевайся и садись на стол уже, — бросила я, подготавливая стетоскоп. Эта фраза, кажется, озадачила его сильнее, чем угроза вскрытия. — Ч-чë?! — возразил он, непроизвольно втягивая голову в плечи. — Что слышал. Мне нужно видеть работу твоих мышц и топографию шрамов, а не твое грязное тряпье. Когда он, наконец, неловко избавился от одежды, я приступила к первичной инвентаризации. Начала с антропометрии: рост, объем грудной клетки, размах конечностей. При замере мышечного тонуса я наткнулась на первую аномалию. На вид Тоби казался истощенным, почти субтильным, но под моими пальцами перекатывались жгуты неестественно плотных волокон. Его мускулатура не имела рельефа, она была компактной и сухой, как стальной трос. При его телосложении он должен был обладать силой атлета-тяжеловеса. Генетическая девиация или результат многолетнего воздействия адреналина? Затем пошли тесты на раздражители. Я резко направила луч диагностического фонарика ему в зрачки. Реакция была замедленной — фоторецепторы передавали сигнал, но мозг не спешил его обрабатывать. Я приложила к его спине металлический контейнер, заполненный льдом, а затем — предмет, нагретый до пятидесяти градусов. Тоби даже не дрогнул. Кожа покрылась мурашками от холода и начала краснеть от жара, но его сознание полностью игнорировало эти сигналы. — Поразительно. Твой температурный гомеостаз нарушен, — пробормотала я, подходя к нему ближе для когнитивного теста. — Послушай, 152-й. Повтори за мной: «Абстракция — это метод научного познания». Тоби посмотрел на меня с таким выражением лица, будто я заговорила на мертвом языке. Он открыл рот, дернулся и выдал: — А... п-чего?— — Ясно. Задержка психомоторного развития на фоне хронической энцефалопатии. Ты соображаешь на уровне двенадцатилетнего ребенка, Тоби.— Я зафиксировала данные в журнале. Перед моим столом сидел феноменальный образец: физическая мощь, упакованная в хрупкую оболочку, и разум, застрявший в детстве. Идеальное оружие. Идеальный пациент. — Ты — удивительная биологическая поломка, — я закончила осмотр и отошла к столу. — Твое тело работает вопреки всем законам физиологии.— Он сидел на холодном металле, выглядя непривычно маленьким без своей куртки и топоров. Он не понимал моих восторгов, но в его глазах читалось странное затишье. Кажется, впервые в жизни его не пытались «починить» или сломать. Его просто… изучали. Как нечто уникальное. Я вздохнула. Поразительно: такой ограниченный в когнитивном плане, но при этом бесконечно глубокий как биологический кейс. И, признаться, по-своему очаровательный в своей нелепости — если, конечно, слово «милый» вообще применимо к профессиональному убийце. — Есть сильно хочешь? — спросила я, выдвигая из-под секционного стола небольшой переносной холодильник. В этом доме выживает тот, кто умеет скрывать свои ресурсы. Я была достаточно благоразумна, чтобы понимать: всё, что не заперто и не спрятано в моем морге, будет немедленно поглощено местными обитателями. Поэтому свой скромный запас провизии я хранила рядом с реактивами. Я достала пластиковый контейнер с макаронами. Этому «оленёнку» явно требовалась калорийная подпитка, учитывая его мышечный тонус и бешеный метаболизм. При виде еды Тоби мгновенно перестал быть «объектом исследований». Его зрачки расширились, а челюсть под маской щелкнула — на этот раз не от тика, а от чистого инстинкта. Он уставился на контейнер так, словно в моих руках была не обычная порция углеводов, а пульсирующее живое сердце. — Э-это... мне? — прохрипел он, ——недоверчиво переводя взгляд с макарон на моё лицо. Он не привык к подачкам, которые не нужно было вырывать зубами или красть. В его мире еда была трофеем, а не жестом доброй воли. Тоби медленно протянул руку, пальцы его дрожали сильнее обычного. Схватив контейнер, он прижал его к себе так крепко, будто я могла в любой момент передумать и отобрать его. Он торопливо сорвал маску, не заботясь о том, что я увижу его шрамы, и начал буквально заталкивать еду в рот, давясь и почти не жуя. В этом не было ничего человеческого — только чистый, первобытный голод существа, которое не знает, когда ему перепадет следующий кусок. Я наблюдала за ним, фиксируя в блокноте: «Пищевое поведение аддиктивное, напоминает повадки дикого животного. Доверие к субъекту (мне) повышено через удовлетворение базовых потребностей. Идеально для дальнейшей дрессировки». Но где-то глубоко внутри, под слоем ледяного профессионализма, я почувствовала странное удовлетворение от того, что в моем стерильном подвале ему больше не нужно было рычать за корку хлеба.