Subject to Change

      — Эдвардс, если собираешься в следующем году сдавать медиа-психологию, то лучше одумайся! — выкрикнул знакомый голос в толпе студентов, косяком рыб покидающих открывшуюся аудиторию. — Или же заранее готовься к тому, что тебе настанет пиздец!              — Всё настолько плохо? — так же громко крикнул в ответ Мартин, едва поверх голов вылавливая собеседника.              — Ненавидеть будешь всё и вся! Особенно, себя! — по толпе расходящихся студентов хором прошёлся смех.              Эдвардс не собирался мучить себя этим направлением в следующем году. Более того, любая психология была не самой любимой наукой для него. Потому он стороной обходил эту часть корпуса. Быть замеченным знакомым профессором, наслышанным о способностях одного из студентов, сулило оказаться уговоренным попробовать себя в этой спецификации. Так, в принципе, случилось с экономикой. Но там хотя бы мозги не плыли набекрень, пытаясь своей эмпатией вклиниться в роль предоставленного человека. Сухие цифры и законы, точный расчёт и понимание того, как двигается мир. Плюс, Итан, который разбавлял иногда нудные лекции своими неожиданными фактами об экономической ситуации в той или иной стране. Точно — удивительное рядом.              Поток студентов редел, и Мартин наконец увидел силуэт человека, ради которого он пробрался в эту толпу. Джеймс прижимал к себе сумку через плечо и юрко двигался между сокурсниками, коротко улыбаясь и перекликаясь прощаниями с ними. Такая смущённая радость от общения с людьми, от которых он раньше отгораживался, грела изнутри.              Эдвардс следил за ним и ловил себя на мысли, что даже не смог бы испытать ревность по отношению к нему. Не маниакальную, желая закрыть возлюбленного от диалогов абсолютно со всеми людьми на свете, — нет. А такую, с примесью опаски, что, если Джеймс стал раскрываться, то может привлечь кого-то серьёзнее, чем первокурсника. Девушки и так задерживали на нём взгляды теперь дольше приличного, шушукались, отходя на расстояние. Мартин это видел. Но всё равно испытывал больше счастье, чем подкусывающую кости ревность. Как минимум, потому что как только глаза Джеймса сталкивались с ним, — он буквально менялся в лице. Воспламенялся искренней любовью и привязанностью, которые не были доселе обращены ни на кого из окружающих.              — Узнал результаты? — аккуратно поинтересовался Эдвардс, замечая, как тот сильно прижимает к себе сумку с лаптопом.              — Да, — кивнул головой Чжао, и уголки его губ дрогнули улыбкой. — Девяносто три процента.              — Твою мать, Джеймс, ты всё утро томил меня… — резко выдохнул от облегчения Мартин и рывком обхватил его. Как будто сам сдавал этот чёртов тест и теперь находился в подвешенном состоянии. Лицо уткнулось в мягкие зачёсанные назад волосы. — Как же я рад за тебя…              — Я сам волновался, — коротко рассмеялся Чжао и, наконец, опустил сумку на ремне. Вытянул руки вверх, пробираясь через тесное объятие, и положил их на широкие плечи.              Мартин только сильнее обнял тонкое тело перед собой, радуясь так искренне, что его ажиотажем можно было поджечь новогоднюю ёлку. И причин на то было несколько — не только мудрёный нововведённый предмет, который не все студенты ещё толком понимали. Но и то, как без стеснения Джеймс теперь жался к нему в ответ.              Пока вокруг студенты ходили туда-сюда, каждый своей дорогой, они стояли у стены и шептались. Делились прошедшей половиной дня и известными результатами по большинству экзаменов, которые уже остались позади. Смеялись с воспоминаний о том, как волновались и желали друг другу удачи каждое утро. Делились наблюдениями, как кто-то с потока удручённо выдохнул на всю аудиторию. А кто-то встал посреди теста и молча вышел за дверь.              Это ощущалось настолько правильным, что Мартин несколько раз склонил голову и лбом ткнулся в висок напротив. Ластился, как прирученное животное к своему хозяину. И как бы на них не смотрели со стороны — с укором или, наоборот, умилением, — Мартину было всё равно. Для него существовал только он и Джеймс в его руках.              В столовой уже ждала знакомая компания. Столики снова были сдвинуты вместе, чтобы поместились все ребята. Это казалось таким домашним, что мысль о каникулах немного колола под рёбрами. Пускай всего на месяц, но даже за такое время можно было успеть соскучиться по тем, кто иногда чрезмерно надоедал, а иногда заставлял смеяться.              — Вы не поверите!.. — воскликнула Люсия, когда двое последних участников разместились на своих местах.              — Давай, выдавай, — со смешком проговорил Чимин, строя из себя внимательного слушателя.              — Итан согласился!.. — испанка радостно хлопнула в ладоши и тут же развела руки в стороны.              — …от безысходности, — рассмеялся тот и покачал головой. — Вариантов не было.              — Ой, да брось ты, — Люсия широко улыбнулась и приобняла его за шею, почти рывком склоняя к себе. Удивительно, что за столько времени они не спелись ещё в отношениях, ибо их дуэт выглядел слишком гармонично. — Я более, чем уверена, что ты нашёл бы выход, если бы действительно не хотел в Испанию!              — Ну, конечно, ты же все уши уже прожужжала о ней, — прыснул смешком Минджэ, палочками подхватывая лапшу со своей тарелки. — Кстати говоря, Итан, Новый Год будешь праздновать в Испании или всё же надеешься урвать билет до Америки?              — Боже упаси, и ты туда же, — сквозь смех выдохнул афроамериканец и провёл ладонью по лицу. — В пятницу — Мадрид, в понедельник — Вашингтон.              — В пятницу вылетаете? — оживился Мартин, до этого по правилам этикета молча поглощающий ужин. — Мы тоже.              — Красавчики. Так может вместе в аэропорт рванём? — Итан протянул другу сжатый кулак, и тот по нему ударил в знак согласия. — Во сколько рейс?              — Регистрация начинается в четыре вечера. Мы прямо к ней поедем. Чего весь день тянуть в общежитии, — Джеймс сделал глоток чая и слегка поморщился, потому что это был не привычный кофе. Но обещание употреблять кофеин в меньших количествах нарушать было нельзя.              — Блин, у нас в полшестого, — афроамериканец обернулся к Люсии, что с широкой улыбкой смотрела на него в ответ. — Поедем с ними раньше?              — Конечно, так же дешевле будет, — испанка даже не задумывалась над ответом, как будто это и так было очевидно. — Проводим их, а потом будем спать до нашей регистрации.              — Ладно, это вы решили, — подала голос Соён и окинула компанию взглядом. — Заявку на следующий учебный год все подали? Уже срок подходит.              — Ты ещё спрашиваешь, — ухмыльнулся Итан, словно вопрос был совершенно бессмысленным.              Он взглянул на каждого, отмечая кивки и утвердительные пожимания плечами, мол, действительно. Глупо было бы на последнем учебном году развернуться и уйти. Осталось-то всего ничего. Но один человек всё же не поднял на него взгляд. Вернее, продолжил смотреть в сторону, лишь бы на нём не остановили внимание. Как наивно было полагать, ведь это, наоборот, его только привлекло. Особенно, со стороны иностранца, который на таких вещах имел чутьё прокурора.              — Джеймс? — настороженно позвал он, тем самым обращая внимание уже и всех остальных.              Глаза на мгновение распахнулись и замерли. Тут-то и оно — не отвертеться. Хоть бы соврал или придумал какое логичное оправдание. Настолько забегался со всеми своими подготовками и сдачами, что элементарно забыл продлить обучение. Не конец света, но весомая мелочь.              — Мы этот вопрос решаем, — ответил за него Эдвардс, и Джеймс ощутил его ладонь на своём колене под столом. Тёплую. Уверенную. Возвращаю в компанию, а не в своё минутное замешательство.              — Решите его в срок, пожалуйста, — нахмурилась Соён, ещё чуть-чуть и казалось, что обиженно. Конечно, кто, как не она, воспринимала Чжао старшим братом, а не просто сокурсником и другом.              — Всё будет в порядке, — смущённо улыбнулся Чжао тому, как друзья волновались за его обучение больше, чем он сам. — Завтра перед поездкой в центр заскочу в администрацию и напрямую подам документы.              — Проследи за ним, будь добр, — Итан перевёл взгляд на Мартина, что только широко улыбался. — Хотя, кого я прошу… Эдвардс, ёптваю мать, ты на него плохо влияешь!              — Я напомню утром! Так просто не отвертитесь! — воскликнула Люсия, опустив ладони на стол. — Джейми, если в следующем году я не увижу тебя на лекциях по межкультурной коммуникации, я тебя самолично найду и придушу.              — А вот это уже адресованная угроза личного характера, — подметил вскинутым указательным пальцем Чимин, на что получил хлопок по спине от Соён.              — Это называется «забота», — избегая смешок, серьёзным тоном проговорила испанская подруга. Её глаза сощурились на Чжао, который неожиданно отзеркалил её взгляд таким же прищуром. — Не смотри так, я найду твой адрес.              — У испанцев связь с латиноамериканцами, но никак не с азиатами, — с наигранным вызовом ответил Джеймс, на что глаза подруги сжались ещё больше. Как будто, как дети, играли в игру кто кого переглядит напряжением.              — Хочешь проверить — проверим, — Люсия усмехнулась краем губ, не уступая в этой почти воинственной заботе за друга.              — Так, угомонились оба, — Итан вытянул руки над столом, ладонями перекрывая обзор между парой полыхающих глаз. — Нам тут ещё картеля не хватало со стороны Европы, — он обернулся к Эдвардсу и сказал уже тише, почти только ему. — Чтоб завтра мне скинул фото документов Джеймса. Тебя-то, отличник, автоматом за кураторство продлили на следующий год. Не мог, что ли, напомнить?              — Да мы запыхались, отстань, — с виноватой улыбкой принялся оправдываться Мартин, боком склоняясь в сторону Чжао, что машинально приподнял руки, дабы придержать его. Или обнять. Без понятия. Но приближающееся знакомое тело всегда хотелось ощущать не просто нагретым воздухом. Физически. — Завтра всё будет.              — Мхм, — афроамериканец напоследок смерил друга взглядом — от самой макушки отросших завивающихся волос до едва заметных из-за его спины тонких ладоней, — и покачал головой.              Его радовало видеть этих двоих вместе — как они буквально льнули друг к другу теплом и заботой. Но как же, чёрт его подери, сильно они отвлекались от насущного, из-за этого влечения. Иногда забывали об элементарных повседневных вещах, буквально тоня в чутком внимании своей связи. Созерцать это со стороны было приятно. Заставляло поверить в настоящее скопление эмоций и чувств под названием «любовь».              Наверное, эта искренность, пробуждённая в лучшем друге, и грела всех окружающих. Радовала тем, что наконец он стал открытым и больше не придерживался образа компанейского, вечно шумного и весёлого парня. В какой-то мере он даже стал серьёзнее относиться к некоторым вещам. Однако, как показала практика, не ко всем. Как можно было не напомнить Джеймсу о продлении учебного года? Или рассчитывал на дотошность второго и его манеру всё самому перепроверять? Навряд ли. Скорее всего, действительно вымотались бесконечными тестами, кураторством, ещё продолжающимися лекциями и подготовкой к поездке заграницу. Ох уж эти влюблённые — за ними глаз да глаз. Поэтому Люсия и поглядывала за ними, словно испанский могильник. Шаг вправо, шаг влево — схватит за шиворот и понесёт в гнездо.              Белый свет широкой полосой сквозь шторы известил о новом дне. По мере приближения окончания учебного года в общежитии становилось всё тише и тише. Часть студентов, не ждущих результатов экзаменов, либо соскучившихся по родным, покидали стены кампусов с первой же возможностью. Привычные хлопки дверью от рассвета до заката, звуки шагов и голосов становились реже, а шорох за стенами — едва уловимыми. Даже во время праздничных каникул становилось не настолько безлюдно, как именно в этот период времени.              Джеймс лежал на боку и смотрел на возлюбленного, что всё ещё спал мирным сном. На расстоянии локтя — тёплая дистанция, позволяющая не тонуть в утренних объятиях, а взглянуть на человека без его повседневной маски.              Он вспоминал, как несколько месяцев обратно переехал в эти стены. Как с удручённой усталостью, возникающей от одной лишь мысли делить с кем-то личное пространство, разбирал свои вещи и просчитывал варианты собственного местонахождения здесь минимальным. Как впервые столкнулся с Эдвардсом вне университетских аудиторий, и они представились друг другу. Как потом стали ненароком общаться всё ближе и теплее. Как присутствие лишнего человека рядом стало не раздражать, а вселять уверенность и доверие. По сравнению со всей жизнью, это казалось не таким уж и древним воспоминанием. Но в сравнении с тем, сколько времени они были вместе, сколько до этого длились любые отношения Чжао, — это являлось приличным сроком. Таким, что свести это к случайной привязанности, возникшей на фоне простой дружбы, уже не имелось возможности.              Кончики пальцев легонько провели по щеке напротив и убрали с неё выбеленную прядь. Мартин собственноручно в их ванной комнате устраивал эксперименты с химикатами и осветлят свои волосы по мере их роста. Джеймс смеялся, что такими темпами на них вызовут службу проверки на хранение опасных веществ, а тот лишь переспрашивал — нравится ли ему этот блонд или нет. Каждый раз спрашивал, как будто чувства Чжао зависели от цвета его волос, а не того, с каким трепетом на него смотрел Эдвардс.              Таких мелочей, которые обычному человеку казались глупыми и не стоящими внимания, было с десятки, если не с сотню. Они выстраивали их совместное понимание друг к другу. Укрепляли привязанность. Вскрывали дурные и полезные привычки. Вытаскивали запихнутые на глубину сознания страхи. Отношения строились не просто на уровне симпатии или сексуального влечения — хотя и без этого было никуда. Джеймс не помнил, когда последний раз во время интимной близости его держали так крепко и сбивающимся шёпотом спрашивали об удобстве. Отношения выстраивались на уважении. На хрупком доверии. На том, как даже спустя все эти месяцы Мартин обнимал его. На том, как Чжао боролся со своей отрешённостью и, наконец, победил эту личную войну. На том, как они оба перестали скрываться ото всех и друг друга.              — Как ты умудряешься просыпаться раньше будильника?.. — сонно отозвался Мартин, но глаз не открыл.              — Он у меня встроенный, — тихо рассмеялся Джеймс и поддался ближе в объятия. Позволил длинным рукам лениво обхватить свою талию и подтянуть через маленькое расстояние. — Можешь ещё спать, я сам схожу.              — Дай пару минут, — Эдвардс крепче прижал к себе тонкое тело, ощущая, как его обнимают за шею. Как утыкаются лицом в ворот футболки, будь она неладна, и тепло выдыхают. Как поднимают бедро по его собственному боку и жмутся ещё теснее. Не чтобы распалить желание изнутри, а чтобы быть ближе, почти чувствуя биение родного сердца своим. — Придумал, что своим подаришь на Новый Год? — вопрос не столько имеющий смысл, сколько для отвлечения внимания.              — Ещё осенью я отцу на аукционе урвал издание пластинок. Надеюсь, за время моего отсутствия он не умудрился где-то такое же достать, — Джеймс потёрся кончиком носа об оголённый участок шеи, как будто нарочно пытаясь разбудить этим маленьким холодным контрастом. — А маме браслет с подвеской… на заказ… там гравировка с датами, — словно стесняясь своей сентиментальности, он сильнее прижался лбом к ключицам напротив.              Эдвардсу, на самом деле, было всё равно. Вернее, не так. Он уважал выбор возлюбленного — понимал, что тот наверняка не решил бы подарить какую-то чушь. И то, как Джеймс засмущался, озвучивая сюрпризы для родителей, лишний раз доказало ему то, что под всей этой оболочкой не пробивного и отчуждённого человека скрывается очень чуткая и ранимая душа. Такая, что её действительно стоило оберегать от жестокого мира и несправедливости. Особенно, после того, что он когда-то пережил. Мартин старался отгонять от себя знание о прошлом Чжао. Оно заставляло его злиться, почти терять контроль. Желать узнать имя того ублюдка, что измывался над беззащитным Чжао. Но он прекрасно понимал, что растрачивать силы и пыл на ничтожество, которому рано или поздно достанется по заслугам, — дело, не требующее первородного внимания. Главным оставалось то, что Джеймс был рядом, — открытый и ответно льнущий в объятия.              В администрации их встретили усталой радостью и наигранными упрекающими взглядами. Секретарша аккурат в момент стука в дверь заполняла на компьютере списки на следующий год и параллельно болтала с профессором по поведенческой экономике, которую Чжао в своё время выбирать не хотел, как дополнительный предмет, но всё равно подписался.              — Простите, я быстро, — робко проговорил Джеймс, раскланиваясь перед взрослыми и укладывая пару листов на край офисного стола. Чувствовал себя неловко под непонимающим взглядом лектора, но также знал, что Эдвардс стоит у самых дверей и не выпустит его из кабинета, пока тому не подтвердят следующий год.              — Чжао, Вы неожиданно припозднились, — глухо рассмеялся седовласый мужчина, но сейчас он звучал скорее не как недовольный наставник, а как двоюродный дедушка, который своими словами одновременно мог упрекнуть и поддержать.              — Простите ещё раз, — выпалил Джеймс, понимая, что он действительно в этом году почти пересёк дату подачи. Возможно, ему бы и дали шанс, но нервы это всем потрепало бы знатно.              — Это я его отвлекал постоянно, — подал голос Мартин, до этого молча стоящий у выхода. Перенял на себя внимание взрослых, дабы возлюбленный не чувствовал стыд перед ними так явно. — Я же куратор у первокурсников, дел невпроворот копилось. А Чжао мне помогал.              — Правда? Надо же, — довольно протянул мужчина, поправляя круглые очки в золотой оправе на своей переносице. — Может, Вам в следующем году тоже предложить кураторство, Чжао?              — О, нет, благодарю, — он застопорился и снова поклонился, после того как секретарша дала подписать файлы в нужных местах. Его взгляд метнулся на широко улыбающегося Эдвардса, и не ответить ему тем же казалось грубостью. Или иначе он просто не мог. — Спасибо Вам! Увидимся в следующем году!              — И только посмейте не явиться на мой предмет!..              Поездка в центр прошла не менее быстро, чем поход в администрационный отдел. Но сама дорога, конечно, занимала вечность по ощущениям. Джеймс не любил метро — столпотворения людей иногда вызывали в нём неуют и желание выбраться из шумных туннелей. Однако, нахождение Мартина рядом успокаивало. Он не лез к нему открыто, не привлекал навязчивого внимания со стороны посторонних, хотя руки так и чесались, — Чжао об этом догадывался. Не догадывался, а чувствовал. Как лицом утыкались в его затылок, когда в вагоне становилось слишком много пассажиров, и им приходилось вжиматься друг в друга теснее. Как крепкая ладонь ложилась ему на бок и притягивала знакомым жестом спиной в груди, чтобы не сталкиваться с портфелем школьника или бабулей, настроенной особо по-боевому. По тому, как молодые девушки отводили взгляды после чрезмерно заинтересованного рассматривания, Джеймс так же догадывался, насколько лицо стоящего позади Мартина искажалось чувством холодного собственничества и нежеланием делиться даже для эстетического удовольствия глаз. И нет, это не было ядовитым желанием закрыть возлюбленного от всего и вся. Хотите смотреть — смотрите. Хотите заговорить с ним и познакомиться — ради Бога. Но учтите, что рядом будет тот, кто делиться не любит. Не будет пытаться перетягивать внимание Джеймса на себя — всегда даст ему право выбора, без скандалов и отупляющей ревности. Всегда уступит ему в споре, если таковой когда-то между ними образуется. Но также — всегда напомнит ему о том, как сильно тянется к нему своя душа.              Последний свободный день перед вылетом был проведён в сборах чемоданов. Они договорились, что по завершению каникул вернутся в эту же комнату — в эти четыре стены, что хранили их секреты с моменты общего проживания. Потому полноценный переезд не планировался. Взять самые нужные личные вещи, одежду на первое время, а остальное уже можно докупить. Тем более, что Эдвардс прямо грезил прогуляться по Гонконгу с его отличающимися традициями, модой и трендами.              Вещи складывались уже не по принципу «твоё-моё». Этот момент оказался настолько необъяснимым, но естественным, что они даже рассмеялись, когда Мартин перечислял содержимое своей сумки и третьим по счёту там оказался паспорт Джеймса. Глупость, но по уровню походило на расписанную в загсе пару. Кто-то из компании наверняка залился бы умилением.              К вечеру весь дневной гул сошёл на нет. Единственными живыми шумами остались включенный фильм на ноутбуке и отдалённая работа электрогенераторов.              Шорох простыней и удовлетворённое мычание. Сдавленные глухие стоны. Прикосновения влажной кожи и шипение от того, как зубы вонзались в досягаемые плечи и шею. Они обманули бы сами себя, если бы последняя ночь перед поездкой не закончилась бы тем, как Мартин выливал бы свою любовь и нежность — была бы возможность, в самое сердце, — а Джеймс это принимал не столько, как должное, сколько как самый драгоценный дар. Благодарно. С ответным влечением. С короткими слезами от чувств, которые Эдвардс с особым трепетом сцеловывал с его впалых щёк.              Как нежно не начинался бы секс — он всё равно, чаще всего, сводился к той необузданной страсти, которая рвалась наружу. С одним лишь затуманенным взглядом Чжао, как спусковым сигналом. С тем, как он крепче обхватывал бёдрами крепкую талию и дёргал на себя. Как выгибался навстречу, когда движения в его теле дорывались наконец до той самой точки, от которой мышцы продирало будто током. Мартин от этого зверел. С той самой чуткостью и аккуратностью, но зверел. Иногда ловил себя на мысли, что смыкает челюсти слишком сильно на изгибе шеи. Чуть ослабевал укус и продолжал с негаснущим голодом мучить солоноватую кожу. Руки в такие моменты инстинктивным движением обхватывали тонкое под собой тело сильнее. Плевать, что неудобно и тяжело. Плевать, что локти потом гудели. Нарочно вжимать в себя Джеймса так, чтобы тот почти бесился от того, что не может поддаться тазом ближе, — вот, ради чего он это всё терпел. И ради того, как на грани подкатывающего оргазма Чжао прислонял ладони по краю его лица, прижимался лбом ко лбу и замирал. Губы размыкались в момент оглушающей волны — беззвучно, но сдавая глубокое дыхание с потрохами. Брови заламывались на лице напротив. И хотелось увидеть сами глаза — словить Джеймса в тот самый момент, когда разум отшибало до самого мозга костей. Хотелось. Но Мартин не давил. Только отпечатывал в своей памяти ту открытость и доверие, с которыми его принимали и отдавали себя. Самое дорогое, что у него было на тот момент. И на оставшееся время, как он надеялся и верил, — тоже.              — Ты точно не против, что я полечу с тобой?              В этом надо было убедиться. Заметив, как Джеймс отдалился от собственной семьи, из-за стыда и неуверенности, в голове возникали мысли, что возможно было бы лучше, если бы воссоединение произошло наедине. Между теми, кому действительно стоило многое обсудить и во многом признаться. Мартин наклонил голову и ткнулся носом в нижнюю челюсть возлюбленного, как тот самый пёс, который не столько требует внимания от хозяина, сколько сам хочет его проявить.              — Мне так будет, наоборот, спокойнее, — ответил Чжао и сместил ладонь с его спины выше. Запустил привычным жестом тонкие пальцы в волосы и точечным массажем принялся надавливать на затылок. — Наверное, если бы не ты и не твои рассказы о своей семье, я бы не решился и в этом году.              — Мне стоит как-то по-особенному вести себя?.. — Мартин оставил короткий поцелуй на остром подбородке и улыбнулся тому, как Джеймсом следом погладил это место.              — Нет, — тут же выпалил Чжао. — Даже не вздумай прикидываться кем-то другим, — тонкие руки снова сместились вниз и обхватили поперёк корпуса. Как будто пытаясь вместе с телом обнять саму душу. Как жалко, что это было невозможно. Ибо душа Эдвардса была несоизмерима размером — она питалась и росла от чувств к родному человеку.              Вести себя «по-особенному». Предложение, которое скорее звучало, как нарушение их личных правил. Хотя, чего скрывать, — оно не звучало так, оно таковым и было. Что один, что второй внушительный отрезок жизни прикидывались теми, кем не являлись. Отравляли сами себя тем, что подстраивались под людей, которые не видели их настоящими. Сколько бы не было рядом друзей — продолжали гнить внутренне ради пары приятных моментов.              Теперь же они не делали этого. Подстраивались под друг друга исключительно по собственному желанию и возможности, а не из страха быть отвергнутым. Бывает же такое, что действительно два осколка одного целого складываются воедино? Швом на шов — боком о бок. Вот и тут — они научились так чётко читать и совмещать свои чувства, что они не были чем-то отягощающим. Они были приятной ответственностью со всеми вытекающими из них бонусами. Если один из них уставал и действительно нуждался в минутах тишины — второй аккуратно давал ему это время и не навязывался. Но стоило заподозрить в этом самокопание или самопожирание — как тут же возникали те самые объятия и разговоры по душам. Не молчать. Не утаивать. Не отворачиваться. Здесь. Рядом. Сейчас. Со мной. С тобой.              — Почему у меня ощущение, как будто мы прощаемся навсегда? — Люсия впервые звучала не той самой горячей кровью, а расстроенно, награни подавленных слёз. — Слава богу, остальные не поехали с нами. Я бы точно расплакалась.              — Вы только посмотрите, кто у нас тут включил нытика, — тут же подхватил удачный момент Итан, но не издёвки ради. И это стало понятно по тому, как он обхватил подругу за плечи и рывком качнул на себя, будто возвращая из фазы сентиментальности. — Я вот, например, ощущаю себя батей, который своих непутёвых детей отправляет в их первый полёт.              — Спасибо, что не собираешься нас из гнезда выкидывать, — рассмеялся Мартин и протянул другу согнутую руку, чтобы не просто пожать ладонь, а так, прям, по-братски, по-свойски, шумно и сильно похлопать друг друга по спинам. — Две недели, и снова увидимся.              — Мартини, заткнись! Ещё раз скажешь сколько времени осталось до следующего курса, и ты до него не доживёшь! — объятия испанки всегда были крепкими и искренними, без стеснения и зажиманий. — Джейми, приглядывай за ним. Кто, если не ты!..              — Обязательно, — тихо рассмеялся Чжао и позволил подруге захватить себя в почти тиски дружеских объятий. — Ты там тоже поглядывай за Итаном.              — Господи, зачем ты это сказал… — со смешком проговорил афроамериканец.              — Сам слышал, — игриво ткнула его локтём Люсия, взглядом указывая на Чжао. — Меня об этом попросили!              — Вы там хоть не забывайте в общем чате отписываться, — Итан обернулся к Мартину и в последний раз хлопнул его по спине. Глухо и сильно, от чего лёгкие могли бы вылететь, но этот жест был узнаваем и дозволен между лучшими друзьями. — Фотоотчёты и вот это вот всё.              — Не забудем, — рассмеялся Эдвардс и поднял взгляд к мониторам, на которых зелёным цветом окрасился их рейс. — Ладно, не будем тянуть. Нам ещё пробиваться через туристов.              — Давайте-давайте, а то Люси сейчас прорвёт на истерику, — афроамериканец за плечи развернул обоих парней и почти насильно подтолкнул их в сторону ворот. Ибо иначе они могли ещё с час стоять и прощаться. И дурачиться, как и подобало уже доверяющим друг другу людям.              Если бы Мартину когда-то сказали, что он будет состоять в отношениях с парнем, — он бы не стал от этого плеваться. Вопросительно изогнул бы брови, взвесил бы все за и против и пожал бы плечами. Если бы ему сказали, что он будет состоять в отношениях с человеком, который позволит быть рядом с собой настоящим и будет на этом настаивать, — он бы закрыл глаза на все принадлежности этого человека к религиям, национальностям, политике и даже внешности.              Если бы Джеймсу когда-то сказали, что его последние отношения были не тем, что он действительно заслуживает, он бы насупился, сжал челюсти и обрывисто кивнул. Попытался бы избежать развития темы и нарастил бы на себе ещё один слой из титана, чтобы не разбиваться внутренне от того, насколько идиотом он когда-то был. Если бы ему сказали, что почти случайный человек в его жизни окажется тем, кто проберётся под все выстроенные защиты и броню, в почти бесконтрольном желании завоевать доверие и доказать свои чувства, — он бы покачал головой. Устало улыбнулся. И зажмурился, сдерживая себя от того, чтобы показать слабость во влажных глазах.              Но что, по итогу, получилось? Как сложилась жизнь двух парней, — двух студентов, занявших одну комнату на двоих? Не так, как того предрасполагало распределение по общежитию. Не так, как было выписано в планах Чжао. И не так, как царапалось на подкорке Эдвардса. Полностью наоборот.              — Стой, — перед тем, как покинуть зону высадки и влиться в поток пассажиров и встречающих, Мартин схватил тонкое запястье и увёл Чжао к стене, чтобы не мешаться проходящим мимо.              — Что такое? Волнуешься? — тут же отозвался Джеймс, заглядывая в лицо напротив. Взгляд был внимательным, чуть встревоженным. И очень-очень тёплым, как будто тело само готовилось проявить незапланированное касание и поддержку.              — Нет, я хотел… — Эдвардс замер глазами на его лице. На той открытости и готовности подстроиться под всё, что ему готовы выпалить. Внутри всё сжалось бы до размера атома, наночастицы, но чувство было больше этого. Мартин поднял руку Джеймса к своему лицу и мягко прислонился губами к внешней стороне ладони. — …хотел сказать, что люблю тебя.              Улыбка напротив — тёплая и живая, — с первого своего проявления стала тем, что Эдвардс записал в свои фавориты. В список своих лекарств от любой проблемы и почти болезни. Джеймс на мгновение опустил взгляд, а потом сделал шаг ближе и сократил между ними дистанцию до преступно маленького расстояния. Уверенно — откровенно игнорируя взгляды, которые обтекали их и двигались дальше.              — Всё никак не запомню, насколько ты романтик, — слова попытались разрядить затаившееся волнение и идущую следом нежность, которые в данный момент стоило хотя бы чуть-чуть контролировать.              Пальцы скользнули поверх мягкого худи и остановились над самым сердцем. Над подвеской, которую Джеймс когда-то грел своим теплом. Над напряжением, которое унять мог только он и его создатель. Поддавшись вперёд, он прижался щекой к тяжело вздымающейся груди и сцепил свои руки объятиями так сильно, как только мог. Горячие ладони нашли родное тело практически сразу же — на пояснице и между лопатками.              Момент уединения в шумном аэропорту — в толпе людей и суеты. В той самой близости, через которую никто не мог прорваться, — потому что Эдвардс машинально, защищающим жестом развернул их обоих лицом к огромному окну коридора. К тёмному небу и самолётам, огромными птицами взметающимися ввысь.              — Надеюсь, когда-нибудь я узнаю слово, которое выражает всё то, что я чувствую к тебе, — прошептал Джеймс так, чтобы его услышал только Мартин и его сердце. — Потому что «люблю» и «спасибо» не вмещают всего этого. Ты для меня значишь гораздо больше, чем просто отношения. Ты меня не просто вернул к жизни. Ты изменил меня в лучшую сторону.               Тем вечером Эдвардс проклинал дрожь в своём голосе при знакомстве с родителями Джеймса. Проклинал то, как залился откровенным румянцем от того, как уверенно была сообщена новость, что они встречаются уже несколько месяцев.              И бесконечно обожал то, как Джеймс его не стеснялся и держал намеренно рядом. Не желая больше менять положение вещей в мире, который они теперь делили на двоих.