Звери на смертельном Турнире 2 (Перезапуск)

На следующее утро у массивного, украшенного драконами портала, ведущего во Внешний Мир, собралась странная группа. Бог Огня Лю Кан возглавлял её. Рядом стояли растерянные, но полные решимости Кунг Лао, проницательный Кенши и щеголеватый Джонни Кейдж. И, по прямому указанию Лю Кана («и даже вы»), к ним присоединилась маленькая стайка зверят, чувствовавших себя совершенно не к месту. Переход через портал был ослепительным. Они оказались не в мрачных бастионах, а в месте поразительной красоты. Внешний Мир предстал перед ними как утончённая империя: цветущие деревья сакуры усыпали розовыми лепестками узкие, вымощенные камнем улочки, изящные пагоды с загнутыми крышами отражались в спокойных водах каналов. Воздух был наполнен тонким ароматом цветов и ладана. Это была не царство грубой силы, а империя культуры и порядка. Их провели по длинной аллее, усыпанной лепестками, к открытому дворцу. На возвышении, на трёх изысканных тронах, восседали правительницы. Синдел — в образе мудрой и суровой императрицы, её взгляд был холоден и оценивающ. Китана — принцесса, достойная и прекрасная, с лицом, на котором читалась готовность к долгу. И... Милина. Младшая принцесса. Но не чудовище с зубастой пастью. Это была элегантная, немного высокомерная девушка с обычным, человеческим ртом. Она наблюдала за гостями с лёгким любопытством. Для большинства это был просто дипломатический приём. Но не для Леонеллы. Леопардица замерла, её тело вдруг сковорил ледяной ужас. Её детский взгляд приковался к лицу Милины, к её обычному, беззубому рту. И в её памяти, яркой и кровавой, всплыло совсем другое лицо — искажённое звериной яростью, с рядами острых, хищных зубов, снующих во рту-бездне. — А-а-а-а! — пронзительный, детский визг ужаса вырвался из Леонеллы. Она отпрянула, прижавшись к Лео. — Это она! Та... та тварь! Бе... без зубов! Она притворяется! Сейчас они вырастут, и она снова... снова меня СЪЕСТ! Её крик прозвучал кощунственно в этой утончённой обстановке. Все замерли. Милина нахмурилась, её брови поползли вверх от искреннего недоумения и лёгкой обиды. Она плавно поднялась с трона и сошла вниз, её шёлковые одежды шелестели. — Успокойся, маленькая, — сказала Милина, её голос был мелодичным, без тени того хриплого рычания, что помнила Леонелла. — Ты напугана. Здесь тебе ничего не угрожает. Но Леонелла лишь забилась в истерике. Лео, защищая сестру, резко шагнул вперёду и... толкнул Милину в плечо, отстраняя её. — Не подходи к ней! — прорычал он, его детский голосок дрожал от смеси страха и ярости. Ситуация накалилась мгновенно. Из-за колонны, тенью отделилась Таня — телохранительница принцесс, её взгляд стал опасным. — Проблемы, моя принцесса? — спросила она, её рука легла на рукоять оружия. Лео, понимая, что они на грани катастрофы, заговорил быстро, пытаясь обьяснить необъяснимое: — Она... в прошлом! В другой хронологии! Она была монстром! У неё были зубы... везде! И она... съела Леонеллу! Мы это помним! Его слова, высказанные детским голосом о «другой хронологии» и «чудовище с зубами», повисли в воздухе не как обвинение, а как бред сумасшедшего. На лице Синдел появилось ледяное презрение. Китана смотрела с жалостью и непониманием. Милина отшатнулась, её лицо выражало полнейшее отвращение и оскорбление. — Довольно, — властно произнесла Синдел. — Наш гость, — она кивнула Лю Кану, — привёл с собой не только воинов, но и... больных животных с воспалённым воображением. Их следует изолировать и показать лекарям. Они явно страдают от лихорадки или видений. Кунг Лао и Джонни переглянулись в замешательстве. Кенши сохранял невозмутимость, но его взгляд анализировал зверят с новым интересом. Лю Кан же молчал, наблюдая. Его план явно принимал неожиданный, болезненный оборот. Память его союзников из прошлой реальности становилась не благословением, а проклятием, клеймом безумия в этом новом, «исправленном» мире. Слова Лео повисли в воздухе тяжёлым, нелепым обвинением. Наступила напряжённая тишина, которую нарушила сама Милина. Она смотрела на трясущуюся от ужаса Леонеллу не со злостью, а с искренним, глубоким недоумением и даже обидой. — Маленькая... я вижу тебя впервые в жизни, — тихо, но чётко сказала Милина. — И я никогда в жизни не ела... никого. Это отвратительно. Кто внушил тебе такие ужасы? Её тон был столь убедительно-оскорблённым, что даже Лео на миг усомнился в своей памяти. Но не Тиг. Амурский тигрёнок, всегда полагавшийся на силу и прямолинейность, выступил вперёду. Его взгляд был прикован не к Милине, а к Китане. В его памяти она была союзницей, императрицей, принявшей их в свою «стаю». Видеть её рядом с Синдел и той, кто убила Леонеллу, было невыносимо. — Китана! — вырвалось у Тига, его детский рык был полон боли и предательства. — Почему ты с ними? Почему ты заодно с ними?! Китана, до этого наблюдавшая с холодным, отстранённым любопытством, вздрогнула. Её прекрасные глаза расширились от искреннего удивления. Она медленно склонила голову. — Ты... знаешь моё имя? — спросила она, и в её голосе не было враждебности, только чистая, неподдельная заинтересованность. — Мы... знакомы? И что ты имеешь в виду, говоря «с ними»? — Она жестом обвела Синдел и Милину. — Это моя мать. И моя сестра. Моя родная семья. С кем же ещё мне быть? Её слова, произнесённые с полной, непоколебимой уверенностью, стали последним гвоздем в крышку гроба их старой реальности. В этой новой хронологии не было предательства Синдел, не было смерти отца от рук дочери, не было долгого пути Китаны к трону через кровь и потери. Здесь была благополучная царская семья. Зверята стояли, парализованные. Их правда была не просто незнакома — она была немыслима для этого мира. Они были не хранителями памяти, а носителями кошмара, который никто, кроме них, не пережил. Синдел поднялась с трона, её лицо было каменной маской императорского гнева. — Этого достаточно. Эти существа не просто больны. Они опасны. Они сеют рознь и клевещут на королевскую семью. Стража! Возьмите их под стражу. Отдельно от других гостей. Пусть лекари осмотрят их... и определят, можно ли вообще что-то сделать с таким помутнением рассудка. Лео, Тиг, Леонелла — все они поняли. Они проиграли. Не в бою. В самой основе этого нового мира. Их следующей остановкой могла быть не арена Турнира, а тюремная камера или лечебница для умалишённых. И единственный, кто мог бы их понять — Бог Огня Лю Кан — молчал, наблюдая, как разворачивается эта болезненная часть его нового замысла. Лю Кан, казалось, прочитал отчаяние в их глазах. Прежде чем стража успела сомкнуться вокруг зверят, он поднял руку — не властно, а умиротворяюще. — Императрица Синдел, — его голос, полный божественного спокойствия, смягчил напряжённость. — Прошу прощения за... беспокойство. Эти дети ещё не привыкли к величию Внешнего Мира. Позвольте мне на время взять на себя ответственность за них. Возможно, им просто нужен воздух и покой, чтобы прийти в себя. Синдел, всё ещё холодно разгневанная, на миг заколебалась. Отказывать божеству, пусть и загадочному, было не в её правилах. Она кивнула, коротко и неохотно. — Как пожелаешь. Но чтобы они не оскверняли своим безумием дворцы. Лю Кан мягко направил зверят прочь от трона, в сторону безлюдного, залитого солнцем сада с видом на цветущие сакуры. Когда они остались одни, атмосфера сразу изменилась. Божественная аура Лю Кана слегка потускнела, уступив место чему-то, напоминающему старую, усталую мудрость. — Гуляйте здесь, — тихо сказал он. — Вы в безопасности. Но будьте осторожны в своих словах. Этот мир... хрупкий. Он отошёл, оставив их наедине с новым, прекрасным и совершенно чуждым миром. Зверята сбились в тесную кучку под огромным деревом сакуры. Спайк, хорёк, первый не выдержал. Он сел на задние лапки, потирая голову, его маленькое лицо было искривлено мучительным непониманием. — Я... я ничего не понимаю, — прошептал он, глядя на своих друзей. — Она же... у неё были зубы. Огромные. Повсюду. Я помню, как Леонелла кричала... А сейчас... она добрая? И Синдел... она здесь мама? Настоящая? Что это за вселенная такая? Она... сломана? Его вопросы повисли в воздухе, на них не было ответа. Мартик-бельчонок нервно теребил свой хвост. — Может, это мы сломались? Может, то, что мы помним, и был сон? Кошмар? — Нет, — твёрдо, но без злости сказал Лео. — Это не сон. Слишком... реально. Боль, страх... шрамы. Их не было, но мы их чувствуем. Лю Кан... он помнит. Он знает. Он привёл нас сюда не просто так. Яра прижалась к нему. — Но что нам делать? Здесь все думают, что мы сумасшедшие. Даже... даже Китана не узнаёт нас. Они сидели под дождём из розовых лепестков, маленькие, потерянные и хранящие в себе историю целой вселенной, которой больше не было. Мир вокруг был идеален, прекрасен и абсолютно неправилен. И им предстояло найти в нём своё место, не растеряв при этом правду о себе — правду, которая в этом новом рассвете звучала как самая безумная ложь. Тишину сада, нарушаемую лишь шелестом лепестков и взволнованным перешёптыванием зверят, внезапно нарушили чёткие, уверенные шаги. К ним приближалась девушка в облегающей фиолетовой боевой форме, напоминающей стилизованную полицейскую или охранную экипировку Внешнего Мира. Её волосы были собраны в практичный пучок, а на поясе висели странные устройства и тонкий, но прочный на вид жгут. Её лицо было азиатских черт, а во взгляде читалась смесь любопытства, бдительности и... неожиданной для охранника лёгкой непринуждённости. — Эй, вы, — её голос был спокойным, но недружелюбным. — Вы те самые... незваные гости с Земного Царства? Те, что напугали принцессу? Зверята насторожились, инстинктивно сгрудившись плотнее. Лео шагнул вперёду, пытаясь выглядеть уверенно. — Мы... гости Бога Лю Кана. А ты кто? Девушка скрестила руки на груди, слегка наклонив голову. — Ли Мэй. Начальник дворцовой стражи и глава полиции этого сектора. Меня попросили проследить, чтобы вы не натворили ещё чего-нибудь и не разнесли слухи о... — она слегка усмехнулась, — о зубастых принцессах-людоедах. У вас, я смотрю, бурная фантазия. Её тон был скорее насмешливым, чем агрессивным, но в нём явно сквозило недоверие. — Это не фантазия! — пискнула Леонелла, всё ещё дрожа. — Мы это помним! Ли Мэй присела на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне. Её выражение стало немного серьёзнее. — Слушайте, дети. Я не знаю, какие истории вам наговорили или что вы увидели во время перехода через портал — иногда они вызывают галлюцинации. Но здесь, во Внешнем Мире, принцесса Милина — учтивейшая особа, а императрица Синдел — строгий, но справедливый правитель. Таких вещей, о которых вы болтаете, здесь не было и быть не могло. Вы понимаете, что такие разговоры могут быть сочтены за... государственную измену? Она говорила с ними не как с врагами, а как с заблудшими, возможно, опасными детьми, которых нужно поставить на место. Тиг нахмурился. — А ты... ты веришь нам? Ли Мэй выпрямилась. — Моя работа — верить фактам и защищать порядок. Факты таковы: вы говорите невозможные вещи. Мой совет — забудьте эти страшные сказки. Наслаждайтесь визитом, ведите себя прилично, и, может быть, вам разрешат посмотреть на подготовку к Турниру. А если нет... — она не договорила, но её намёк был ясен. Тюрьма или изгнание. Она кивнула им, развернулась и ушла тем же чётким шагом, оставив их с ещё одним горьким осознанием: даже те, кто охраняет порядок в этом мире, смотрят на них как на проблему, которую нужно решить, а не как на союзников с ценной информацией. Их единственный ключ к пониманию — Лю Кан — был далек и безмолвен. А часы до начала Турнира, где им, возможно, придётся столкнуться со своими «старыми» врагами в новых обличьях, неумолимо тикали. Слова Ли Мэй повисли в воздухе, как стена из холодного разума. Но Тиг не сдавался. В его памяти имя «Шао Кан» было синонимом абсолютного зла, врага номер один. Если что-то и могло подтвердить их правоту, так это реакция на это имя. — Подожди, — тигрёнок сделал шаг вперёду, его глаза были полны серьёзного вызова. — А... Шао Кана ты знаешь? Ли Мэй, уже было повернувшаяся, чтобы уйти, остановилась. Она обернулась, её брови удивлённо поползли вверх. На её лице не было ни страха, ни ненависти — лишь лёгкая, ироничная усмешка и недоумение. — Шао Кана? — она повторила, словно проверяя, правильно ли расслышала. — Знаешь, у нас тут есть Генерал Шао. Отличный воин. Жестокий, честолюбивый, верный империи до мозга костей. Но он — генерал. А «Кан»... — она покачала головой, — это императорский титул. Твой вопрос звучит так, будто ты спрашиваешь, знаю ли я «капрала-императора». Такое сочетание здесь... маловероятно. Генерал Шао служит императрице Синдел. Всё. Она произнесла это с такой уверенностью, как будто говорила о самом базовом, неоспоримом факте мироустройства: солнце встаёт на востоке, трава зелёная, а генерал Шао — всего лишь генерал. Для зверят это было очередным сдвигом реальности. Их Шао Кан, завоеватель миров, тиран, чья тень накрывала всё, здесь был понижен в должности. Он был не повелителем, а слугой. Его амбиции, казалось, упирались в потолок, установленный Синдел. Лео призадумался. Возможно, в этой реальности Шао Кан так и не сверг Синдел. Или никогда не женился на ней. Или... его амбиции были обрезаны на корню. Это меняло всё. И делало их «воспоминания» о его тирании ещё более невероятными. Ли Мэй, видя их ошарашенные лица, снова покачала головой. — Вижу, вам наговорили совсем уж эпических сказок. Забудьте. Наш мир устроен проще. Императрица. Принцессы. Армия. Генералы. Турнир. Всё по правилам. А теперь, если вы закончили с опросом о нашем командном составе, — она сделала предупреждающий жест, — советую вам просто наблюдать и не выделяться. Ради вашего же блага. Она ушла, оставив зверят в ещё большем смятении. Их враги были не теми. Их союзники их не помнили. Даже сама структура власти была иной. Они были не просто потерянными во времени — они были чужаками в логике самого мироздания. И им предстояло выжить в этом новом, «исправленном» мире, где все старые ориентиры оказались ложными. В сад, где прятались зверята, ворвалась не просто тень, а сама тяжесть. Шаги были не просто громкими — они отдавались в земле, заставляя мелкие камешки подпрыгивать. Генерал Шао был массивным, как гора в лакированной броне. Его лицо, искажённое привычной презрительной усмешкой, было таким же, каким они его помнили. Тот же взгляд, полный холодной жестокости и безграничного самомнения. Он шёл прямо на них, не как на гостей, а как на мусор под ногами. Тиг, амурский тигрёнок, инстинктивно встал на пути. Все его воспоминания, весь ужас, связанный с этим лицом, сконцентрировались в одном выкрике. Он выпрямился, насколько мог, и, глядя прямо в глаза гиганту, прорычал: — Ты же Шао Кан! Имя, произнесённое детским голосом, прозвучало в саду с нелепой отвагой. Генерал Шао остановился как вкопанный. Его усмешка не исчезла. Она стала шире, перейдя в откровенное, сардоническое презрение, смешанное с любопытством, с которым смотрят на дерзкого жука. — Что? — его голос был низким, как рокот далёкого камнепа. Он медленно наклонился, приблизив своё лицо к Тигу так близко, что тот почувствовал его тяжёлое, горячее дыхание. — Что ты сказал, мешок с костями и шерстью? — Ты — Шао Кан! — повторил Тиг, уже не так уверенно, но отступать было поздно. — Император! Ты... ты уничтожал миры! Генерал Шао выпрямился и рассмеялся. Это был не весёлый смех, а короткий, отрывистый звук, полный насмешки и раздражения. — «Император»? — он произнёс это слово так, будто это была самая глупая шутка, которую он слышал за всю жизнь. — Я — Генерал Шао. Правая рука и меч императрицы Синдел. И если я и уничтожал миры, то только по её приказу и во славу Внешнего Мира, а не для какой-то жалкой личной короны. Он сделал шаг вперёду, его тень накрыла всю стайку. — Мне доложили, что вы, земные твари, страдаете галлюцинациями. Я вижу, дело хуже. У вас мания величия... для меня. — Он скрестил могучие руки. — Запомните раз и навсегда. Здесь есть только одна «Кан» — и это императрица. А я — её верный слуга. И если вы ещё раз осмелитесь намекнуть на какую-то... узурпацию, — его голос стал опасным шёпотом, — я лично отправлю вас в клетки, откуда единственным видом будет стена моей тренировочной арены. Понятно? Он не ждал ответа. Бросив на них последний уничижительный взгляд, Генерал Шао развернулся и зашагал прочь, оставив после себя ощущение ледяного страха и полнейшей дезориентации. Зверята стояли, прижавшись друг к другу. Их главный враг... не был их врагом в привычном смысле. Он был лояльным псом другой хозяйки. И это делало мир ещё более непредсказуемым и страшным. Они не знали, что хуже: Шао Кан-тиран, или Шао-генерал, чья ярость направляется чужой, неизвестной им волей. Вечером их, к их удивлению, пригласили на официальный ужин в один из меньших, но оттого не менее роскошных дворцовых залов. Видимо, указание Лю Кана или простая дипломатическая вежливость перевесили их дневной скандал. Однако атмосфера была прохладной. Их разместили за отдельным низким столиком в стороне от главного, где восседали Синдел, Китана, Милина и высокопоставленные генералы, включая мрачно молчавшего Шао. Зверята ели молча, чувствуя на себе тяжёлые, оценивающие взгляды. Леонелла, леопардица, больше всех пострадавшая от дневного потрясения, сидела, уставившись в свою миску. Её взгляд то и дело украдкой скользил в сторону Милины, которая вела светскую беседу с кем-то из офицеров, её манеры были безупречны, улыбка — сдержанна и холодновата. И тогда случилось нечто странное. Когда слуги начали менять блюда, создав лёгкое движение в зале, Леонелла, словно движимая необъяснимым внутренним порывом, вдруг поднялась. Не глядя по сторонам, маленькими, неслышными шажками она подошла к высокому столу и... села на пол рядом со стулом Милины, прямо на краю её шикарного шлейфа. Она не смотрела на принцессу. Она просто сидела, поджав лапки, её спина была напряжена, а уши прижаты. Это был не вызов. Это был инстинктивный, почти детский жест существа, тянщегося к источнику самой сильной боли и страха, пытающегося, на животном уровне, его распознать, обнюхать, понять — настоящий ли он. Разговор за столом на миг замер. Все взгляды устремились на эту странную парочку: невозмутимую принцессу и диковинного зверька у её ног. Милина почувствовала движение. Она прервала разговор и медленно опустила взгляд. Увидев Леонеллу, она не оттолкнула её и не вскрикнула. Её брови лишь слегка приподнялись в том же удивлённом недоумении, что и днём. Было в её взгляде и что-то ещё — отстранённый, аналитический интерес. — Ты... опять здесь, — тихо произнесла Милина, не меняя тона. — Ищешь подтверждения своим страхам? Леонелла не ответила. Она лишь чуть повернула голову, нюхая воздух. От Милины пахло дорогими благовониями, холодным металлом украшений и... просто человеком. Ничего больше. Ни запаха крови, ни звериной musk, ни той леденящей пустоты, что она помнила. — Он не найдёт, — так же тихо, будто делая вывод, сказала Милина и вернулась к разговору, оставив Леонеллу сидеть рядом, как невидимую, но tolerated тень. Для остальных зверят это было ещё одним знаком. Их страх был реален, но его объект в этом мире был другим. И пока Леонелла сидела у ног «чудовища», пытаясь найти в нём знакомые черты кошмара, остальные понимали: их битва теперь будет не с монстрами, а с нормальностью этого нового мира, которая стирала их правду куда надёжнее любой магии. Тишина, воцарившаяся после ужина, была обманчивой. Зверята вернулись в отведённые им покои — просторную, но пустую комнату с циновками на полу. Усталость от эмоциональной встряски брала своё, и они скоро заснули беспокойным сном, полным обрывков старых кошмаров. А в покоях принцесс царила иная тишина — напряжённая, насыщенная невысказанным. Милина стояла у окна, глядя на освещённые луной сады. Вид был идиллическим, но на её лице не было покоя. С того момента, как эта странная леопардица села к её ногам, внутри что-то ёкнуло. Не страх, не злость. Что-то вроде... головокружения от несоответствия. Яркие, чужие образы, всплывающие из ниоткуда: кровь на шерсти, дикий, первобытный ужас в глазах зверя, и её собственный... смех? Нет, не смех. Что-то иное, чудовищное и ликующее. Она отрицала это. Но ощущение, будто под ногами плывёт не твёрдый пол, а зыбкий песок чужой памяти, не отпускало. Она отвернулась от окна, чтобы пойти к ложу, и мир поплыл. Пол под ногами качнулся, стены накренились. Голова закружилась с такой силой, что ей пришлось схватиться за резной подоконник, чтобы не упасть. В ушах зазвенело, а перед глазами промелькнули обрывки: клыки, отражающиеся в луже крови... её клыки? — Принцесса? Голос был чётким, твёрдым, прямо за спиной. Таня появилась бесшумно, как всегда. Её лицо, обычно бесстрастное, выражало лёгкую озабоченность. Она видела, как Милина пошатнулась. Милина зажмурилась, пытаясь отогнать видения. Головокружение медленно отступало, оставляя после себя тошнотворную слабость и холодный пот на спине. — Всё... всё в порядке, Таня, — она сказала, но её голос звучал слабее, чем обычно. — Просто... устала. Сегодня было много... странного. Таня не отходила. Её проницательный взгляд изучал лицо принцессы. — Эти звери, — сказала она без эмоций. — Они что-то... всколыхнули. Их бред запал вам в душу. Это опасно. — Это не бред, — неожиданно для себя вырвалось у Милины, и она тут же пожалела об этом. — То есть... я хочу сказать, что их страх... слишком реален. Он исходит не из сказки. Он исходит откуда-то... изнутри. Как будто они видят отражение чего-то, чего... не должно быть. Она не сказала «чего-то, что было». Она не могла себе этого позволить даже в мыслях. Таня молча кивнула. Для неё это было ясно: чужаки несли с собой яд, и её госпожа оказалась чувствительна к нему. Её долг — оградить принцессу. — Я удвою наблюдение за ними, — заявила Таня. — И поговорю с лекарем. Возможно, вам нужно успокоительное. Вы не должны страдать из-за галлюцинаций каких-то животных. Милина не стала спорить. Она позволила Тане проводить себя до ложа. Но когда телохранительница ушла, она лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Головокружение прошло, но сомнение осталось. Крошечная, ядовитая трещина в фундаменте её совершенного мира. И где-то в другом крыле дворца спала леопардица, которая, сама того не зная, уже начала свою тихую, необъявленную войну за правду — просто сидя у ног принцессы. Ужин, несмотря на холодную атмосферу, в какой-то момент перешёл в стадию тихого обмена формальностями. Джонни Кейдж, уже освоившийся и решивший, что его голливудское обаяние работает в любой вселенной, ловил взгляд Китаны. Наконец, не выдержав, он наклонился через стол, сияя своей знаменитой улыбкой. — Слушай, принцесса, — начал он, понизив голос до заговорщицкого шёпотка, но так, что услышали все за их малым столом. — А тебе, если не секрет, видали... сколько там? Десять тысяч лет? Или около того? Долго же ждать пришлось, пока появился кто-то по-настоящему интересный. Китана, воспитанная и сдержанная, лишь слегка приподняла бровь, явно не понимая, куда он клонит. Но Джонни, приняв это за интерес, решил идти ва-банк. Он подмигнул и, в голосе которого появились сладкие, маслянистые нотки, прошептал уже откровеннее: — Может, обсудим это... позже? Без лишних глаз? Я, например, знаю отличный способ скоротать век. Вечерком, в моих покоях... буду ждать. Без одежды. Обсудим... дипломатические отношения. Последнюю фразу он произнёс с таким нажимом, что её двусмысленный смысл был ясен даже ребёнку. В зале воцарилась оглушительная тишина, которую тут же нарушили звуки, не предусмотренные этикетом. Кунг Лао, подносящий чашу к губам, подавился чаем и зашёлся в немом кашле, хватая себя за грудь. Ли Мэй, сидевшая неподалёку, резко вдохнула и поперхнулась кусочком фрукта, ударив себя кулаком в грудину. Несколько младших офицеров застыли с полными ртами, их глаза стали размером с блюдца. Даже зверята перестали жевать, уставившись на Джонни с немым вопросом: «Он сошёл с ума окончательно?» Но самая быстрая реакция была не у стражников и не у принцессы. Из тени за колонной, словно выпущенная из лука тетива, метнулась Таня. Её лицо было каменной маской чистейшей, беспримесной ярости. Она не стала кричать. Она в два шага оказалась за спиной Джонни, её руки с железной хваткой схватили его за плечи и предплечья, а колено упёрлось ему в спину. С одним резким, профессиональным движением она заломала ему руку за спину и, не церемонясь, припечатала его лицом к столу с глухим стуком, рассыпав приборы. — МЕСТО. СИДЕТЬ. МОЛЧАТЬ, — прорычала она ему прямо в ухо, и в её голосе звучала такая ледяная угроза, что даже Джонни на мгновение онемел от боли и шока. Когда она отпустила его, отступив на шаг, но не спуская с него взгляда хищницы, в наступившей тишине раздался голос Кунг Лао, наконец откашлявшегося. Он смотрел на Джонни, сидящего теперь смиренно, потирающего руку, с выражением лица, в котором смешались неверие, стыд и восхищение такой отмороженностью. — Идиот, — с чувством, без всякого вопроса, просто констатируя факт, произнёс Кунг Лао. — Ты идиот. В квадрате. В кубе. Со степенью. Джонни, оправившись, попытался было сделать вид, что всё под контролем, но под взглядом Тани, Китаны (которая смотрела на него теперь как на особенно назойливую муху) и всех остальных, его бравада наконец дала трещину. Он просто опустил голову и молча принялся ковырять еду вилкой, впервые за вечер не находя, что сказать. Дипломатический инцидент был исчерпан. Но репутация «избранного» от Земного Царства была безвозвратно подорвана. Вечер продолжился в ледяной тишине, нарушаемой лишь звяканьем посуды и сдержанным шёпотом. Джонни Кейдж, казалось, усвоил урок. Он сидел, ссутулившись, изредка бросая виноватые взгляды на невозмутимую Китану и её тень — Таню, чей взгляд так и не отпускал его. Когда ужин подошёл к концу и гости начали расходиться, Джонни, видимо, решил, что худшее позади. Вставая из-за стола и проходя мимо Китаны, он не удержался. Наклонившись к ней с той же дурацкой, самоуверенной ухмылкой, он прошептал так тихо, что, как ему казалось, слышала только она: — Не забывай... вечерком. Буду ждать, крошка. Без одежды, как договаривались. Он даже успел подмигнуть. Это была последняя капля. Китана даже не вздрогнула. Она медленно перевела на него взгляд, в котором не было ни гнева, ни смущения. Только абсолютное, безразличное презрение, как к чему-то липкому и дурно пахнущему на подошве её сандалии. Но реагировать ей не пришлось. Таня больше не предупреждала. Она не кричала. Она действовала. Её движение было стремительным и безжалостно эффективным. Она оказалась рядом с Джонни в одно мгновение. Одна рука впилась ему в плечо, другая — в поясницу. Используя его же инерцию и полное неумение сопротивляться такому виду атаки, Таня с силой развернула его, подняла (что было впечатляюще, учитывая его комплекцию) и, сделав короткий разбег, выкинула его через низкий, но широкий дверной проём зала. Джонни, взвизгнув от неожиданности, полетел в воздухе в грациозной, но унизительной позе, прежде чем приземлиться на каменную плиту коридора с глухим и очень болезненным «Уф!». Дверь в бальный зал с громким стуком захлопнулась перед его носом. В зале воцарилась абсолютная тишина. Затем Кунг Лао медленно поднял свою чашу и сделал глубокий глоток, качая головой. Таня, не запыхавшись, вернулась на свой пост за спиной Китаны, её лицо снова стало бесстрастной маской. Она лишь бросила короткий взгляд на Ли Мэй, как бы говоря: «Мой участок работы очищен». Китана, не удостоив произошедшее больше ни словом, ни взглядом, плавно поднялась и вышла из зала, как будто только что не вышвырнули за дверь одного из «избранных» посланцев Земного Царства. Правила гостеприимства, видимо, имели свои пределы. И Джонни Кейдж только что обнаружил их границы самым болезненным и наглядным способом. Тишина после изгнания Джонни была густой, но ненадолго. Напряжение за столом зрело, как грозовая туча. Яра, рысь, наблюдая за всем этим — за недоверием, за насмешками, за тем, как их правду топчут, — не выдержала. Она встала на своём месте, её детский голосок дрожал, но звучал с отчаянной решимостью. — Вы все не верите! — начала она, обращаясь ко всем, но глядя особенно на Кунг Лао, Кенши и Ли Мэй. — Но мы не врём! Была война! Настоящая! Не просто Турнир! Бог Рейден стал злым! Была женщина, которая рвала время! Кроника! И её слуга... Герас! Он был из песка и мог управлять временем! Он украл душу Земли! Мы сражались! Мы умирали! — Её голос сорвался на высоких нотах, а из глаз, против её воли, потекли слёзы. — Мила... Леонелла... они погибли! А потом вернулись со шрамами! И мы помним! Мы всё помним! Её слова, выпаленные в тишине зала, были полны такой искренней, детской боли, что на миг даже самые скептичные замолчали. Но лишь на миг. На лицах взрослых не появилось понимания. Только жалость, усталое раздражение и уверенность, что перед ними — травмированный ребёнок с буйной фантазией. Кунг Лао вздохнул, потирая переносицу. — Опять... Яра, садись. Тебе плохо. Ли Мэй покачала головой: — Слишком много сказок перед сном. Но тогда заговорил Кенши Такада. Он сидел неподвижно, его зрячие глаза были закрыты, будто он прислушивался не к словам, а к чему-то за ними. Когда он открыл их, его взгляд был острым и ясным. — Есть один способ развеять любые сомнения, — произнёс он спокойно, и его голос заставил всех притихнуть. — Вы говорите о существе, которое наблюдает за всеми линиями времени? Герас, если он реально существует в той форме, о которой вы говорите... он был бы не просто участником. Он был бы архивариусом. Хранителем записей. Все уставились на него. — Что ты предлагаешь? — спросила Ли Мэй с недоверием. — Я предлагаю спросить у архивариуса, — парировал Кенши. — Если этот Герас следит за всеми вселенными и временными линиями, как вы утверждаете, — он кивнул на зверят, — то у него должны быть... записи. Отчёты. Он может найти упоминания об этих событиях. О «войне со временем». О другом Рейдене. О ваших... смертях. Он обвёл взглядом стол. — Вместо того чтобы спорить о том, кто прав, а кто болен, давайте обратимся к источнику. Если его нет, или он ничего не знает, — значит, дети действительно страдают от коллективного помешательства. Но если он подтвердит хотя бы часть... — Кенши посмотрел прямо на Яру, и в его взгляде не было насмешки, только холодный, аналитический интерес, — тогда нам всем придётся пересмотреть своё понимание реальности. Предложение повисло в воздухе. Оно было безумным. Обращаться к мифическому хранителю времени как к свидетелю? Но в нём была железная логика. И это был первый раз, когда кто-то из взрослых отнесся к их бреду не как к болезни, а как к гипотезе, которую можно проверить. Даже Синдел, слушавшая молча, слегка наклонила голову. Мысль о возможности существования такого существа, даже если лишь как слуги Кроники, казалась ей... интересной с точки зрения власти. Зверята переглянулись. У них вновь появилась крошечная, хрупкая надежда. Не на то, что их сразу примут. А на то, что их правду можно доказать. Пусть даже для этого придётся вызвать на допрос самого древнего и опасного хранителя их кошмаров. Напряжённую паузу после слов Кенши взорвал новый, пронзительный голос. Леонелла, до этого сидевшая тихо, прижавшись к Лео, вдруг вскочила. Её детский страх перешёл в истеричное, обвиняющее рыдание. Она ткнула лапкой прямо в Милину, сидевшую с невозмутимым, слегка скучающим видом. — ОНА! — завопила Леонелла, слёзы катились по её мордочке. — ОНА МЕНЯ СЪЕЛА! Сначала посмотрела такими страшными глазами, а потом... потом были зубы везде, и темнота, и боль! Она меня съела! Слова, выкрикнутые с такой первобытной убеждённостью, снова заставили всех замолчать. Но на этот раз реакция Милины была иной. Она не нахмурилась от оскорбления. Её идеально подведённые брови взлетели почти до линии волос в искреннем, полнейшем, абсолютном недоумении. Она медленно подняла руку и указала изящным пальцем на свою грудь, её губы беззвучно сформировали слово. — Я??? — наконец вырвалось у неё, и её обычно мелодичный голос сорвался на высокой, почти смешной ноте чистого шока. Она оглядела стол, будто ища подтверждения, что она не ослышалась, а затем уставилась на рыдающую леопардицу. — Ни хуя себе, — выпалила она, забыв на секунду всю придворную учтивость. — Я тебя... съела? — Она произнесла это так, словно проверяла, не сходит ли с ума сама. — Детка, я тебя в лицо никогда в жизни не видела до сегодняшнего дня! Как я могу съесть кого-то, о чьём существовании даже не подозревала? Это... это даже не бред. Это какой-то гастрономический абсурд! Её реакция была настолько неподдельно-оскорблённой и искренне-недоумевающей, что даже у самых строгих лиц за столом дрогнули уголки губ. Это было не зло. Это была абсолютная, кристальная убеждённость в своей невиновности, помноженная на абсурдность обвинения. Синдел нахмурилась, но уже не со злостью, а с растущим раздражением от этого цирка. — Это уже переходит все границы, — холодно произнесла она. — Обвинения в... Убийстве? В отношении члена королевской семьи? Китана смотрела на Леонеллу с жалостью, но теперь и с долей усталого раздражения. Таня же просто сжала кулаки, её взгляд, устремлённый на зверят, обещал не выдворение за дверь, а нечто гораздо более серьёзное. Леонелла, видя, что её самый страшный кошмар не только не признают, но и высмеивают, разрыдалась ещё сильнее, уткнувшись в шерсть Лео. Предложение Кенши о Герасе теперь казалось не просто логичным шагом, а последней необходимостью. Пока существовала эта пропасть между их памятью и реальностью этого мира, они были не просто гостями. Они были ходячими, говорящими обвинениями, и их присутствие грозило взорвать хрупкий дипломатический мир, даже не начавшись. Им нужно было найти доказательства. Или смириться с тем, что их правда умрёт вместе с ними в стенах этого прекрасного, чуждого дворца. Тишина после слов Милины была взрывоопасной, но её тут же разорвало новое обвинение. Тиг, который до этого молчал, сжавшись от злости и беспомощности, не выдержал. В его памяти всплыл ещё один образ из кровавой мозаики старой реальности. Он вскочил, его детский рык прозвучал низко и хрипло, полный ненависти, которой не должно было быть в таком маленьком существе. — А она! — он ткнул лапой уже не в Милину, а прямо в Синдел, чьё лицо было гранитной маской императорского гнева. — Она убила Али! Имя прозвучало в зале, как выстрел. Для зверят оно означало потерю, боль, ещё одну смерть в бесконечной череде. Для всех остальных это был просто набор звуков. Синдел не дрогнула. Она медленно поднялась с трона. Её движение было не быстрым, но от него веяло такой ледяной, абсолютной мощью, что воздух в зале стал гуще. Она обвела взглядом стол, и её глаза остановились на Тиге. В них не было ни страха, ни вины. Только нарастающее, всепоглощающее негодование, граничащее с яростью. Она не кричала. Её голос, когда он наконец прозвучал, был тихим, но он резал слух, как сталь по стеклу. — КОГО... — она сделала микро-паузу, и следующее слово вырвалось с такой силой и презрением, что даже стены, казалось, отшатнулись, — БЛЯТЬ??? Она не ругалась. Она препарировала этим словом само обвинение, разрывая его на атомы абсурда. — Я, — продолжила она, и каждый слог был отчеканен из льда, — этого... «Али». Никогда. В жизни. Не видела. Не слышала. Не знаю, кто это, что это, и с какой вселенной его ко мне принесло. — Её взгляд скользнул по зверятам, а затем к Лю Кану. — Это уже не болезнь. Это прямая, сознательная клевета на особу императорской крови с целью подрыва авторитета и провокации конфликта. Моё терпение исчерпано. Она взглянула на Тани и Ли Мэй. — Немедленно изолировать этих существ. Полностью. Без контактов с кем бы то ни было, включая других гостей. Они объявляются персоной нон грата на территории Внешнего Мира. Как только позволят обстоятельства, их надлежит депортировать обратно в Земное Царство, а до того — содержать под стражей как опасных провокаторов. Приговор был вынесен. Дипломатический иммунитет, дарованный Лю Каном, треснул под тяжестью обвинений в каннибализме и цареубийстве. Зверята, пытавшиеся достучаться до мира своей правдой, добились обратного: они окончательно стали врагами в глазах этой реальности. Их путь теперь лежал не на арену Турнира, а в камеру. И единственным шансом на спасение оставался мифический Герас и его архивы времени — если, конечно, кто-то ещё был готов их слушать. А Лю Кан, наблюдавший за этим, всё так же молчал, его божественное лицо не выдавало ни единой мысли. Действия Тани были быстрыми, безжалостными и лишёнными всяких церемоний. Под её недремлющим взглядом и крепкой хваткой зверят вывели из зала, даже не дав возможности попрощаться или что-то объяснить. Их провели по холодным, безоконным коридорам вглубь дворца, где воздух пах сыростью, камнем и пылью. Железная дверь с тяжёлым засовом скрипнула, открывшись в маленькую, сырую камеру с соломой на полу, и захлопнулась за ними с окончательным, зловещим звуком. Тишина тюрьмы была гнетущей после шума и ярости пиршественного зала. Они сидели на грязной соломе, прижавшись друг к другу, маленькие и беспомощные. Именно тогда Лили, обезьянка, первая нарушила молчание. Она сидела, обхватив колени, и её детский голосок прозвучал не со страхом, а с искренним, глубоким недоумением. — А... чё тут все такие добрые? Вопрос повис в сыром воздухе. Все посмотрели на неё. — В смысле? — хрипло спросил Лео, потирая ушибленное плечо после грубого толчка стражи. — Ну, — Лили жестом обвела их тюрьму, но имела в виду, видимо, весь мир. — Там, раньше... помнишь? Все сразу дрались. Кричали. Кидались магией. Рейден молнии метал, Шао Кан дубиной махал... А тут... — она задумалась, пытаясь выразить мысль. — Тут все... разговаривают. Даже когда злятся. Синдел не стала нас сразу жечь. Милина не набросилась, когда её назвали людоедкой. Даже эта Таня... она просто посадила. Не пытала. Не била. Просто... посадила. Она посмотрела на своих друзей большими, круглыми глазами. — Они же нас в тюрьму посадили... но как-то... вежливо. Это странно. Её детское наблюдение, наивное и точное, как игла, проткнуло их отчаяние. Она была права. В их старой реальности любое подобное обвинение привело бы к немедленной, жестокой расправе. Здесь же с ними обращались как с... проблемными детьми, которых нужно изолировать, а не уничтожить. Зло в этом мире было не явным, не кровавым и грубым. Оно было системным, холодным, бюрократическим. И от этого было, возможно, ещё страшнее. — Они не злые, — тихо сказала Яра. — Они... другие. Их мир другой. И наша правда в нём — как гвоздь в тарелке с супом. Её не ненавидят. Её просто выкидывают, чтобы не испортить обед. Они сидели в темноте, и понимание медленно проникало в них. Их битва теперь была не против тиранов и монстров. Она была против самой нормальности этого нового, «исправленного» мира. И чтобы выжить, им нужно было не сражаться, а доказать, что их гвоздь — настоящий. Иначе их просто сотрут, как досадную опечатку в новой, чистой книге истории. Слова Гераса о двух вселенных ещё висели в сыром воздухе камеры, как тяжёлое, неосвоенное знание. И тогда он задал вопрос, который был простым ключом к новой реальности. — Знаете ли вы, — прозвучал его безэмоциональный голос, — кто такой Куай Лян? Зверята переглянулись. Для них это был один из немногих якорей. — Конечно, — сказала Яра, первая придя в себя. — Это Саб-Зиро. Грандмастер Лин Куэй. Он был с нами. Он помогал. Герас медленно покачал головой, и в этом движении была вся тяжесть переписанной судьбы. — Нет. Не в этой вселенной. В этой нити времени события сложились иначе. Би Хан, старший брат, не пал так глубоко. Чувство долга и чести клана перевесило личные амбиции. Он остался Саб-Зиро, лидером Лин Куэй. Он сделал паузу, давая им осознать. — А младший брат, Куай Лян, чья душа в вашей реальности была чиста... здесь она была отравлена жаждой мести за мнимые обиды и властью льда, данным ему с рождения. Он сжёг мосты с кланом, сменил имя и мантию. Здесь он известен как Скорпион. И клан Ширай Рю, который вы, возможно, помните, — он распался, его остатки поглощены другими фракциями или рассеяны. А сам «Скорпион»... он теперь служит в храме Лин Куэй, но не как грандмастер. Как их самый опасный и беспощадный охотник на предателей и врагов империи. Ледяной клинок, направляемый волей своего брата и императрицы. Откровение ударило, как обухом. Их союзник, один из столпов старого сопротивления, здесь был врагом? Или, что ещё хуже, чужим солдатом в чужой армии, даже не подозревающим о возможности другой судьбы? — Но... Ханзо? — тихо спросил Лео, пытаясь собрать в голове новую карту. — Ханзо Хасаши, — подтвердил Герас, — существует. Его история... пересекается с этой, но в иных точках. Он не стал тем призраком мести, которого вы знали. Его путь иной. И встреча с этим Куай Ляном... может быть для него не менее трагичной, но по другим причинам. Герас начал терять чёткость, его песчаная форма дрожала. — Запомните: в этой вселенной враги и союзники поменялись местами, поменяли суть. Ваше знание — и ваша слабость, и ваш потенциальный ключ. Но использовать его, не будучи принятыми за безумцев, — ваша величайшая задача. Он исчез, оставив их не просто в тюрьме, а в лабиринте перепутанных судеб. Теперь они знали. Их мир был не просто «исправлен». Он был другим. И их ближайший шаг был ясен: выжить и найти способ либо принять эти новые правила, либо найти путь обратно в свою «сломанную», но родную нить реальности. А для этого, возможно, придётся столкнуться с тем, кого они когда-то считали другом, но кто в этом мире смотрел на них ледяными глазами врага. Прошёл час. Тяжёлый, давящий час в каменном мешке, наполненном отголосками слов Гераса. Зверята сидели в ошеломлённом молчании, пытаясь переварить, что их Саб-Зиро здесь — ледяной убийца Скорпион на службе у врагов. И тогда дверь камеры, без предупреждения, скрипнула и открылась. В проёме стояла Милина. Не в бальных одеждах, а в простом, но элегантном дорожном платье. На её лице не было ни гнева, ни насмешки. Было что-то сложное: остатки холодного недоумения, капля досады и... тень чего-то, что могло быть любопытством или даже смутной тревогой. Она не заходила внутрь. Просто посмотрела на них и произнесла коротко и ясно: — Вы свободны. Можете идти. Зверята замерли, не веря своим ушам. Лео осторожно поднялся. — Почему? — его голос звучал хрипло. Милина слегка пожала плечами, её жест был непривычно нецарственным. — Потому что держать вас здесь — бессмысленно. Вы не шпионы. Вы не убийцы. Вы... дети с больной фантазией, которые почему-то верят в свой бред настолько, что готовы оскорблять королевскую семью. Держать вас под замком — делать из мухи слона. У нас и без того хватает реальных врагов перед Турниром. Она бросила быстрый взгляд через плечо, будто проверяя, не следит ли кто. — Бог Лю Кан настоял. Сказал, что вы... «нужны». Не знаю, для чего. Но его слово пока что имеет вес. Так что... — она отступила от двери, давая им проход. — Вам предоставят комнату в гостевом крыле. Под присмотром. Но не в тюрьме. Ведите себя прилично. И ради всего святого, — в её голосе впервые прозвучала искренняя усталость, — перестаньте рассказывать про то, как я кого-то ела. Это... отвратительно и глупо. Сказав это, она развернулась и ушла, оставив дверь открытой. Зверята медленно, неуверенно вышли в коридор. Освобождение было не триумфом, а новой, более сложной стадией их положения. Они перешли из категории «опасных преступников» в категорию «странных, но терпимых гостей под наблюдением». Их правда по-прежнему была бредом. Но теперь у них был шанс — хрупкий, как паутина, — шанс, дарованный молчаливой волей Бога Огня и странным, непонятным снисхождением принцессы, которую они боялись больше всех. Теперь им предстояло выяснить, зачем они «нужны» в этом перевёрнутом мире, и как выжить, не растеряв память о том, кем они были. Новая комната была не камерой, но и не роскошными покоями. Это была комната для гостей в крыле, примыкающем к личным апартаментам принцесс. И она была... розовой. Не нежно-розовой, а насыщенным, почти кислотным оттенком, с кружевными занавесками, бархатными подушками и обилием зеркал в позолоченных рамах. Тигу, амурскому тигрёнку, чья натура тяготела к приглушённым тонам леса и земли, этот цвет резал глаза и раздражал на физическом уровне. Он ходил по комнате, как по клетке, его хвост нервно подёргивался. — Не могу я тут сидеть, — пробормотал он. — Здесь пахнет... цветами и глупостью. Пока остальные пытались освоиться или просто сидели в углу, подавленные, Тиг решил разведать обстановку. В комнате был огромный резной шкаф из тёмного дерева. Инстинкт исследователя взял верх. Пока Милины не было (она ушла по каким-то делам, оставив их на попечение молчаливой служанки у двери), Тиг забрался на стул, а оттуда — на верх шкафа. Там было пыльно и хранились какие-то старые шкатулки и свёртки. Тиг, пытаясь сохранить равновесие на узкой поверхности, неуклюже переставлял лапы. И в один неудачный момент, когда он потянулся к дальнему углу, его острый, не убранный до конца коготь зацепился за что-то шёлковое и хрупкое, торчавшее из слегка приоткрытой дверцы ниже. Раздался отвратительный, тихий ш-р-р-р-ип!. Тиг замер, предчувствуя неладное. Он слез и осторожно оттянул дверцу. Внутри висело потрясающее платье цвета лунного света, сотканное, казалось, из самих звёзд и серебряных нитей. И теперь на нём, от подола почти до талии, зияла длинная, рваная дыра, оставленная его когтем. В этот момент дверь в комнату приоткрылась, и в проёме появилась Ли Мэй. Её взгляд, привыкший замечать любую нестыковку, мгновенно оценил ситуацию: Тиг перед открытым шкафом, висящее повреждённое платье, виновато-ужасное выражение на тигриной морде. Она не стала кричать. Она вошла, закрыла за собой дверь и скрестила руки на груди. Её голос был тихим, ровным и оттого ещё более опасным. — Объясните. Чё вы тут, — она кивнула на шкаф и Тига, — лазаете? И что это за новый... дизайн платья принцессы? Тиг отпрянул, прижимаясь к шкафу. Его попытка разведать обстановку обернулась новой, потенциально катастрофической проблемой. И на этот раз речь шла не о словах, а о реальном, очень дорогом ущербе имуществу королевской семьи. Ли Мэй не подошла ближе. Она просто стояла на месте, её глаза, обычно такие собранные и аналитические, расширились на секунду в чистом, неподдельном шоке. Она смотрела то на порванное платье, то на виноватого Тигра, и её лицо медленно приобретало оттенок, близкий к цвету платья до его повреждения — смертельно бледный. Она медленно, очень медленно выдохнула, закрыла глаза и снова открыла их. Когда она заговорила, её голос был на удивление ровным, но в нём дрожала ледяная, сдерживаемая ярость, которую они слышали впервые. — Вы, — она произнесла это слово так, будто оно было ругательством, — имеете хоть малейшее представление... сколько это стоит? Она не ждала ответа. Она сделала шаг вперёду, указывая на порванный шёлк. — Это не просто «платье». Это «Лунная песнь Серебряных мастериц долины Хуан». Его ткали десять лет. По одной нити в лунную ночь. Оно инкрустировано нано-алмазами с Ат-Рифа, которые мерцают только при свете эденийских лун. Его стоимость... — она зажмурилась, как будто от физической боли, — её можно измерить в годовых бюджетах небольшого города Земного Царства. Или в голове того, кто это сделал. Она посмотрела прямо на Тига, и в её взгляде не было уже ни снисхождения, ни даже презрения. Была холодная, профессиональная оценка ущерба и человека, его причинившего. — Это не штраф. Это не выговор. Это — катастрофа. Принцесса Милина... она могла простить ваши слова. Как бред. Но это... — она ткнула пальцем в сторону платья, — это реальный, осязаемый ущерб её собственности. Её гордости. Это уже даже не оскорбление личности. Это оскорбление имперской казны и репутации дома. Ли Мэй повернулась к двери, её спина была напряжена. — Я сейчас доложу принцессе. И охране. Не пытайтесь сбежать. После этого, — она обернулась, и её лицо было каменным, — ваша «свобода» закончится. Навсегда. В лучшем случае — вас выставят счета, которые ваше несуществующее государство не оплатит и в сто лет. В худшем... — она не договорила, но её смысл был ясен. Тюрьма Внешнего Мира для вандалов и вредителей была куда страшнее гостевой комнаты. Она вышла, плотно закрыв дверь. На этот раз, вероятно, снаружи уже встал настоящий караул. Тиг стоял, опустив голову. Его неосторожность не просто поставила под удар их положение. Она, возможно, подписала им окончательный приговор в этом мире, где цена ошибки измерялась не в жизни, а в немыслимых суммах и имперском престиже. Они были в ловушке, и выход из неё, казалось, исчез вместе с целостностью того самого проклятого розового платья. Дверь распахнулась не через несколько минут, а почти мгновенно, словно Милина уже шла сюда, почуяв беду. Но никакого ледяного спокойствия на её лице не было. Его сменила белая, сдерживаемая ярость, граничащая с истерикой. Её глаза блестели не от слёз ещё, но в них стояла влажная дымка чистейшей, неподдельной ярости и обиды. Она не вошла. Она влетела в комнату и замерла перед открытым шкафом, уставившись на порванное платье. Её грудь вздымалась от частого дыхания. Она медленно повернулась к зверятам, и её голос, когда он наконец вырвался, был не криком, а сдавленным, хриплым визгом, от которого по спине побежали мурашки. — Да что вы за идиоты-то такие?! — выпалила она, её пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. — Кто вас сюда взял вообще?! В голове у вас опилки?! Это что, шутка?! Вы специально, да?! Она сделала резкий шаг вперёду, и зверята инстинктивно отпрянули к стене. — Я пыталась быть... терпимой! Вы несёте чушь про каннибализм, оскорбляете мою семью, а я... я вас выпускаю! Думала, может, вы просто напуганы! А вы... — она трясущейся рукой указала на шкаф, — вы порвали «Лунную песнь»! Вы понимаете, что сделали?! Это не просто ткань! Это... это история! Это подарок матери на моё шестнадцатилетие! Я надела его один раз! В её голосе действительно послышались слёзы — слёзы ярости, бессилия и глубокой, личной боли. Это было не о деньгах. Это было о воспоминании, о чём-то дорогом и невозвратимом, что было уничтожено по глупости. — Вы думаете, это игра? Что вас тут будут терпеть, пока вы всё крушите?! — её крик достиг пика. — Мне плевать, что вы там «помните»! Вы здесь, в моём доме, и вы уничтожаете мои вещи! Вы не гости! Вы... вы стихийное бедствие на лапах! Она отступила на шаг, проводя рукой по лицу, смахивая предательскую влагу с ресниц. Когда она снова заговорила, её голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Всё. Хватит. Ваша «миссия», ваши «воспоминания»... меня больше не интересуют. Ли Мэй! — крикнула она, не оборачиваясь. За её спиной появилась начальница стражи. — Конвоировать их в камеру содержания для особо опасных вредителей. Пусть там сидят и ждут решения о депортации или... ином наказании. Никаких контактов. Никаких поблажек. И найти того, кто их сюда протащил, — она бросила ядовитый взгляд в сторону, где должен был быть Лю Кан, — и передать ему счёт. За всё. Она в последний раз посмотрела на них — не как на загадку, а как на досадную, дорогостоящую поломку. — А вы... — она прошептала, — просто исчезните. С глаз долой. На этот раз их вели не просто под присмотром. Их конвоировали, как настоящих преступников. Розовая комната, свобода, шанс — всё это растворилось вместе с целостностью шёлковой ткани. Они перешли грань, за которой даже божественное покровительство могло не сработать. Теперь их судьба зависела от сухого языка законов и холодной ярости оскорблённой принцессы.