Звери на смертельном Турнире 2 (Перезапуск)

Решение Милины было импульсивным, отчаянным и абсолютно не соответствующим протоколу. Ярость и обида перевесили холодный расчёт. Не дожидаясь формальностей, стражи или даже Тани, она сама, с взъерошенными волосами и горящими глазами, велела конвою следовать за ней. Но она повела их не к порталу на Земное Царство. Она повела их к глубоко засекреченному, резервному порталу, координаты которого знали лишь члены правящей семьи — порталу, ведущему в дикие, не нанесённые на карты уголки других миров. Портал вспыхнул, и они вышли не в смог Лос-Анджелеса и не в поля Ву Ши. Они вышли в холодную, хвойную свежесть тайги. Воздух пах смолой, мхом и снегом. Перед ними, среди вековых кедров, стояло знакомое зверятам поселение — полузасыпанные снегом норы, логова, запасы. И из них, насторожив уши и ноздри, вышли взрослые звери. Мапа и Пандига (родители Лео и Леонеллы), могучие дальневосточные леопарды, а также родители Тига, Яры и других. Увидев своих детёнышей, они издали облегчённые рычания. Но их радость сменилась настороженностью, когда они увидели конвой и Милину в её изящном, но явно чужеродном для тайги платье. — Мама! Папа! — пискнула Леонелла, но её перебил рык Мапы, обращённый к Милине. — Человек? Зачем привела наших детей? В одежде врагов? Милина, всё ещё кипя от ярости, сделала шаг вперёд. — Я привела их домой! Заберите их! Они ваши! Они уничтожили вещь невероятной цены и... Но зверята не дали ей договорить. Для их родителей эта женщина в странных одеждах, ведущая за собой стражу, была угрозой. А её лицо... оно было знакомо. Не лично, но по рассказам детей. По тем самым «кошмарам». — Это она! — прошипел Тиг, обращаясь к своим родителям. — Та, что... была чудовищем! Этого было достаточно. Взрослые звери, не раздумывая, действовали. Это была не атака, а стремительный, слаженный захват. Пока конвой не успел среагировать, могучие лапы Пандиги и другого взрослого тигра сбили Милину с ног. Кто-то из хорьков метнулся и набросил на неё крепкую сеть из сплетённых лоз. За считанные секунды она была обездвижена. — Это не она! — пытался крикнуть Лео, но его голос потонул в общем гуле. — Это другая! Но для родителей, видевших только угрозу своим детям и слышавших о «чудовище с лицом принцессы», это было одно и то же. Они оттащили связанную Милину и, используя крепкие прутья и верёвки, соорудили прочную клетку из подручных материалов, запихнув её внутрь. Конвой, застигнутый врасплох и видя, что их принцесса взята в заложники на территории неизвестных существ, замер в нерешительности, не решаясь атаковать, чтобы не навредить ей. И вот, сидя в тесной, пропахшей зверем и деревом клетке, в своей порванной от борьбы одежде, с ветками в некогда идеальной причёске, Милина наконец достигла предела. Весь её имперский лоск, всё высокомерие и ярость рухнули, сменившись на чистый, нефильтрованный, всепоглощающий шок и непонимание. Она уставилась на зверят, стоявших по ту сторону прутьев, её глаза были круглыми от ужаса и замешательства. И тогда её голос, сорвавшийся до хриплого, почти детского вопля, вырвался наружу: — ОБЪЯСНИТЕ ПОЖАЛУЙСТА!!! ЧЁ ТВОРИТЬСЯ, БЛЯТЬ?! Это был не приказ принцессы. Это был крик совершенно потерянной, загнанной в угол девушки, которая в один день из благополучной наследницы престола превратилась в пленницу в клетке в глухой тайге, обвинённую в преступлениях, которых не совершала, силами существ, которых боялась больше всего на свете. И она действительно, отчаянно хотела понять: что, чёрт возьми, происходит? В ледяном воздухе тайги слова взрослых зверей прозвучали как приговор. Мама Мартика, белка с печальными, но твёрдыми глазами, ткнула лапкой в сторону Милины в клетке. — Эта... и её дружки, — её голос дрожал от старой боли, — моего мальчика... в кислоту скинули. Я видела. На ихней фабрике жуткой. Только чудо, боги или кто там... вернули его нам. Со шрамом навеки. Папа Лео, массивный леопард, подошёл вплотную к клетке. Его низкий рык был полон такой первобытной, сдерживаемой ярости, что прутья, казалось, задрожали. — И ты... — он прошипел, его горячее дыхание окутало лицо Милины, — ты нашу дочь убила. Леонеллу. Разорвала. Мы нашли... что осталось. Повезло, что спасли и воскресили. А шрам на шее... как напоминание. Навеки. Их обвинения были не абстрактны. Они были наполнены конкретной, жуткой, личной болью. Болью родителей, видевших смерть своих детей. Милина, прижавшаяся к дальней стенке клетки, слушала это, и её лицо из выражения шока и гнева медленно превращалось в маску полнейшего, леденящего непонимания и ужаса. Она смотрела на взрослых зверей, потом на детёнышей, потом снова на взрослых. И когда она заговорила, её голос был уже не криком, а сдавленным, надтреснутым шёпотом полного отчаяния. — Да... что за бред... — прошептала она, качая головой. — Я... я никого не убивала. Никогда. Я её... — её взгляд упал на Леонеллу, которая съёжилась, — я её в жизни впервые вижу! До вчерашнего дня я не знала, что такие... такие существа вообще бывают! Какая кислота? Какая смерть? Я принцесса! Я на дипломатических приёмах и тренировках с мечом провожу время, а не... не убиваю зверят! Она ухватилась руками за прутья, её пальцы побелели. — Вы говорите о каких-то ужасах, которых не было! Я не делала этого! Клянусь памятью матери, клянусь честью дома! Меня здесь подменили на кого-то! Или вы... вы все сошли с ума вместе! Её отрицание было таким же яростным и искренним, как и их обвинения. И в этом был самый страшный тупик. Две стороны, абсолютно убеждённые в своей правоте, разделённые пропастью двух разных реальностей. И теперь эта пропасть материализовалась в виде клетки в тайге, где одна сторона видела в пленнице кровожадного монстра, а другая — невинную жертву чьего-то чудовищного, непонятного заговора или коллективного безумия. Отчаяние рождает странные идеи. Сидя в клетке и слушая обвинения, от которых кровь стыла в жилах, Милина поняла: слова здесь бесполезны. Её не услышат. Её съедят (в прямом или переносном смысле) на почве чужой, но для них абсолютно реальной травмы. Её взгляд упал на круглую, тяжёлую, но не прикреплённую к земле клетку из крепких прутьев и брёвен. А потом — на мерцающий вдалеке, за деревьями, синий свет портала, через который они сюда пришли. Расстояние было значительным, но не бесконечным. Ярость. Обида. Страх. Всё это слилось в один адреналиновый всплеск. Без лишних раздумий, собрав все силы, она упёрлась спиной и ногами в заднюю стенку клетки и изо всех сил толкнула. Клетка, к удивлению всех, с громким скрипом сдвинулась с места. Она была круглой и неустойчивой, как бочка. — Стой! — зарычал Папа Лео, но было поздно. Милина, превратив отчаяние в топливо, стала толкать клетку снова и снова, используя её же конструкцию. Клетка, подталкиваемая её усилиями и неровностью грунта, набрала momentum. Она покатилась, подпрыгивая на кочках, с грохотом ломая кусты, прямо вниз по склону, по направлению к мерцающему порталу. — ДЕРЖИТЕ ЕЁ! — скомандовала Мапа, и взрослые звери бросились в погоню. Но клетка-куб катилась с нарастающей скоростью. Милина внутри каталась, как горошина, получая синяки и ссадины, но не останавливаясь. Она видела приближающийся свет портала как единственный шанс на спасение из этого кошмара. В несколько последних, отчаянных метров перед самым порталом, когда клетка уже замедлилась на ровном месте, Милина с силой рванула дверцу (которая, к счастью, открывалась внутрь и была плохо закреплена в спешке). Она вывалилась наружу, споткнулась, поднялась и, шатаясь, бросилась в сияющий разлом. Взрослые звери, уже настигшие клетку, увидели, как её пленница исчезает в портале. Не раздумывая, защищая своих детей от потенциальной угрозы, которая теперь могла привести подкрепление, они кинулись следом. За ними, испуганные, но не желавшие оставаться одни, помчались и зверята. Портал содрогнулся, поглотив их всех, и захлопнулся, оставив в тайге только пустую, разбитую клетку да тишину, нарушаемую лишь свистом ветра в ветвях кедров. Исход был ясен: погоня переместилась обратно во Внешний Мир, но теперь с совершенно новым раскладом сил и уровнем хаоса. Сцена во дворе перед порталом Внешнего Мира была сюрреалистичной даже по местным меркам. Из мерцающего разлома выкатилась, с грохотом и скрежетом, клетка. Внутри, мелькая сквозь прутья, можно было разглядеть месив из розового платья, растрёпанных волос и царапин. Это была Милина. Она цеплялась за прутья, её лицо было искажено паникой, и она хрипло кричала, обращаясь к стражникам, которые уже начинали реагировать на несанкционированную активацию портала: — ПОМОГИТЕ! НАПАЛИ! ИХ МНОГО! И тут же из портала, один за другим, начали вываливаться взрослые звери — разъярённые леопарды, тигр, рыси, белка. Их шерсть была взъерошена, глаза горели яростью и инстинктом защиты. Они тут же окружили клетку с Милиной, приняв оборонительную стойку против нового окружения. Стражники, увидев свою принцессу в клетке, а вокруг неё — неизвестных, явно агрессивных тварей, среагировали мгновенно. С десяток копий и арбалетов нацелились на зверей, образовав вокруг них тесное, смертельное кольцо. — Ни с места, твари! — скомандовал сержант стражи. — Отойти от принцессы! В этот момент, прорезая суету, появилась Ли Мэй. Её лицо, увидев клетку и её содержимое, выразило такую гамму эмоций — от шока через неверие к холодной ярости, — что казалось, оно вот-вот треснет. Она резко подняла руку, и стражники замерли, не спуская оружия. Она подошла вплотную к кольцу стали, её взгляд буравил сначала взрослых зверей, а затем принцессу в клетке. — Объясните, — её голос был ледяным и ровным, но в нём дрожала сталь, — что происходит? И почему, во имя всех богов, принцесса Милина находится в клетке на территории дворца? Она смотрела на зверей, ожидая ответа, но её вопрос висел в воздухе, обращённый ко всем участникам этого абсурда. Ситуация достигла точки кипения: принцесса в заточении, неизвестные дикие звери в самом сердце империи, и всё это — на глазах у десятков вооружённых людей, готовых по первому слову устроить резню. Взрослые звери, окружённые копьями, не опускали глаз. Папа Лео заговорил, его рык был низким и полным неоспоримой убеждённости, обращаясь не к Ли Мэй, а словно к невидимому суду. — Она, — он ткнул мордой в сторону клетки, — и её вид. Они убили наших детей. Сбросили в кислоту. Разорвали. Мы видели следы. Наши дети носят шрамы их злодеяний. Мы нашли её там, где она вела наших детёнышей. Мы защищали своё потомство. Мама Мартика добавила, её голосок дрожал: — Она чудовище в красивом платье. Она должна ответить. Их объяснение, простое и ужасное в своей прямолинейности, повисло в напряжённом воздухе. Для них это была чистая правда. Именно в этот момент в круг света факелов вошла Китана. Услышав шум и увидев невероятное зрелище — сестру в клетке, окружённую дикими зверями и стражей, — она не могла остаться в стороне. Её лицо, обычно столь сдержанное, выражало полнейшее, оглушающее непонимание. Она подошла, минуя Ли Мэй, и уставилась на зверей, а затем на Милину в клетке. — Это... что за бред? — вырвалось у неё, и в её голосе звучала не ярость, а чистая, неподдельная растерянность. — Вы говорите, что моя сестра... убивала зверят? Путешествовала в ваши земли? Милина? — Китана засмеялась коротким, нервным смешком, в котором не было ничего весёлого. — Она последние полгода не выезжала дальше садов дворца из-за подготовки к церемонии! Она боится испачкать платье росой, а вы говорите об... убийствах и кислоте? Это самая нелепая вещь, которую я когда-либо слышала! Она повернулась к Милине, ища в её глазах подтверждения этого абсурда. Милина, увидев сестру, чуть не расплакалась от облегчения и отчаяния. — Китана, они сумасшедшие! Они вцепились в меня и потащили в какую-то лесную глушь, а потом посадили в эту клетку! Я ничего не делала! Китана снова посмотрела на зверей. Пропасть между их реальностями была теперь видна невооружённым глазом. Для одной стороны — кровная месть и защита детей. Для другой — дикий, ни на чём не основанный бред, оскорбляющий честь принцессы. — Я не знаю, какие видения или яды помутили ваш разум, — сказала Китана твёрдо, — но вы совершили акт войны. Вы похитили и держали в заточении член королевской семьи. За это полагается одна кара. Она взглянула на Ли Мэй, и та кивнула. Кольцо стражников сжалось. Ситуация из абсурдной стала смертельно серьёзной. Звери, защищавшие своих детей по правде своей реальности, вот-вот должны были быть объявлены врагами государства по правде этой. Напряжение разрезал голос, который был не звуком, а самим гулом времени. Воздух заколебался, и из вихря золотого песка материализовался Герас. Его появление заставило даже стражников инстинктивно отступить на шаг. — СТОП! — его команда прозвучала не громко, но с весом неоспоримого закона. Он повернулся к взрослым зверям, его безликий взгляд был устремлён на них. — Вы объявили войну, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень, — но не той линии. Не той нити. Звери замерли в замешательстве. Папа Лео нахмурился. — Ты что несёшь? Какие линии? Мы видим врага. Она перед нами. — Вы видите отражение, — поправил Герас. — Отражение из другой сплетённой нити. Он поднял руку. Перед всеми, в воздухе, вспыхнули движущиеся, звучащие образы — отрывки из другой хронологии. Там была Милина, но не эта. У той были короткие, острые волосы, лицо, искажённое высокомерием и жаждой власти. И её улыбка... улыбка открывала ряды острых, почти шипастых зубов, заполнявших неестественно широкий рот. Эта Милина в боевой стойке, её когти-лезвия рассекали воздух. И в другом кадре — она, стоя над телом маленькой леопардицы (Леонеллы) с диким, ликующим оскалом. Затем образ сменился. Рядом с той, чудовищной Милиной, появилась Синдел — не мудрая императрица, а яростная завоевательница в доспехах. Шао Кан был не генералом, а императором в рогатом шлеме, крушащим всё на своём пути. Картинки сменились. Показали эту зал, эту реальность. Милина с длинными, ухоженными волосами, с обычным, человеческим ртом, читающая свиток во дворце. Синдел на троне, отдающая приказы. Шао — генерал, склонивший голову перед императрицей. Герас опустил руку, образы растаяли. — Вы помните ту нить, — сказал он, указывая на место, где только что были видения. — Там были ваши потери, ваша боль. Ваша правда. Но вы сейчас находитесь здесь. В этой нити. У них те же имена. Те же лица... почти. Но иные судьбы. Иные поступки. Вы пытаетесь судить жителя одного мира за преступления, совершённые его двойником в другом. Взрослые звери стояли, ошеломлённые. Их ярость, такая реальная и оправданная секунду назад, вдруг наткнулась на невозможный парадокс. Они смотрели на Милину в клетке — на её длинные волосы, на её обычный, сейчас перекошенный от страха и недоумения рот. — Но... шрамы наших детей... — тихо прошептала Мама Мартика. — Отголоски, — ответил Герас. — Эхо той войны, что не случилась здесь. Память, которая не должна была перейти. Но перешла. В воздухе повисла тяжелейшая тишина. Осознание медленно, мучительно проникало в сознание всех присутствующих. Звери сражались с призраком. А принцесса, которую они взяли в плен, была невиновна в их глазах... но виновна в глазах призрака, который для них был реальнее этой реальности. Теперь им предстояло решить, что с этим делать. Тишину, густую от потрясения, разорвал голос из клетки. Милина больше не кричала. Она стояла, держась за прутья, её лицо было бледным, а в глазах горел холодный, ясный огонь понимания и... сарказма, граничащего с истерикой. Она смотрела на взрослых зверей, на их растерянные, но всё ещё полные старой боли лица. — Ну что, уяснили? — её голос дрожал, но не от страха. От горького, невероятного осознания. — Я — не она. Та, что сделала с вами эти... ужасы, — она кивнула в сторону места, где висели призрачные образы, — сидит в какой-то другой, параллельной, ебучой вселенной. Со своими зубами и своими проблемами. Она сделала паузу, переводя дух. — Идите. Разбирайтесь. С ней. Требуйте с неё ответа. Судите. Рвите на части, если сможете до неё добраться. — Её голос стал тише, но оттого ещё более весомым. — Но меня. Трогать. Не надо. Она обвела взглядом их всех — зверей, стражу, Китану, Гераса. — Я здесь. В этой линии. Я ничего вам не делала. Я даже не знала о вашем существовании до вчерашнего дня. И то платье, что ваш детёныш порвал, — её голос на секунду дрогнул от обиды, — было мне дороже, чем вы все вместе, потому что оно было реальным, а не каким-то хроно-призраком! Так что, пожалуйста, — она произнесла это слово с ледяной вежливостью, — отпустите меня из этой дурацкой клетки. А потом решайте свои межвселенские проблемы без моего участия. Её слова, полные прагматизма и обиженного достоинства, поставили точку в абсурде. Она не просила прощения за чужие преступления. Она требовала признания своей невиновности и права на собственную, отдельную реальность. И в этой требовательности было больше силы, чем во всех её предыдущих криках и угрозах. Теперь решение было за другими: отпустить призрак прошлого и иметь дело с реальной, живой, и крайне раздражённой принцессой перед ними. Кольцо стражников по команде Ли Мэй разомкнулось. Двое солдат, стараясь не смотреть в глаза ни зверям, ни принцессе (чтобы не стать свидетелями её унижения), подошли к клетке. С лязгом отодвинули тяжёлый засов и распахнули дверцу. Милина не вышла торжественно. Она почти вывалилась, её ноги подкосились от долгого сидения в неудобной позе и адреналинового спада. Она тут же схватилась за шею, её лицо исказила гримаса боли. — А-а-а, чёрт... — прошипела она, осторожно вращая головой. — Шея... жёстко отдаёт. Всё болит. Её некогда безупречный наряд был в плачевном состоянии: дорогое розовое платье порвано в нескольких местах — и от когтя Тига, и от веток при катании в клетке, и от самой борьбы. Ткань была испачкана землёй, хвоей и, кажется, следами её собственной крови от ссадин. Кружева висели клочьями, а драгоценные нити поблёкли от грязи. Она стояла, пошатываясь, в центре круга, представляя собой жалкое и в то же время вызывающее жалость зрелище. Имперская гордость была растоптана, но в её прямой спине и взгляде, полном боли и глухого раздражения, читалось: «Посмотрите, до чего вы меня довели». Китана первая шагнула к ней, скинув с плеч свой собственный плащ. — Сестра... — её голос звучал с непривычной мягкостью. Она набросила плащ Милине на плечи, прикрывая худшие повреждения одежды. Ли Мэй обменялась взглядом с Герасом, а затем обратилась к взрослым зверям, которые всё ещё стояли в оцепенении. — Вы стали свидетелями... объяснения. Ваши претензии направлены не на эту особу. Вы нанесли ущерб и причинили страдания члену правящей семьи этой реальности. Это — факт. Решение о последствиях будет вынесено позже. А сейчас... — она сделал резкий жест страже, — сопроводить их в карантинные покои. Отдельно. Без оружия, но под наблюдением. Зверей мягко, но настойчиво увели. Они не сопротивлялись, всё ещё переваривая открывшуюся им чудовищную правду о двойниках и параллельных мирах. Милина, опираясь на Китану, бросила последний взгляд на удаляющихся зверей, на свою разорванную одежду, а затем на Гераса. — Спасибо за... разъяснение, хранитель, — пробормотала она без особой благодарности. — А теперь, если все закончили использовать меня как учебное пособие по парадоксам времени, я пойду. Мне нужно к врачу. И к портному. И, возможно, выпить что-нибудь очень крепкое, чтобы забыть этот день. Она, хромая, но с высоко поднятой головой, позволила Китане и подбежавшей служанке повести себя прочь, оставив двор в состоянии тяжёлого, недоуменного молчания. Инцидент был исчерпан, но трещина между мирами теперь зияла здесь, во плоти и крови, в виде порванного платья и боли в шее принцессы. Тишину, воцарившуюся после ухода Милины, разорвал тяжёлый, властный голос. Генерал Шао шагнул вперёду из тени колоннады, куда он, видимо, наблюдал за всем действом. Его лицо было тёмным от негодования, а глаза горели не яростью, а холодным, административным гневом. — Прекрасное шоу, — проворчал он, его взгляд скользнул по Герасу с неприкрытым недоверием, а затем уставился на Ли Мэй и остальных. — Доводы о «параллельных мирах» — это философские изыски для бездельников. А факты таковы: группа неопознанных диких животных проникла на территорию дворца, похитила, удерживала в заточении и нанесла телесные повреждения члену королевской семьи. Они уничтожили имущество невероятной ценности. Он выпрямился во весь свой гигантский рост, обращаясь к страже. — На этом всё. Арестовать их! Немедленно! — его команда прозвучала как удар грома. — И отконвоировать не в «карантинные покои». В темницу. В самую глубокую. Как опасных преступников, посягнувших на императорскую кровь. Пусть их призрачные «двойники» придут и выручат их, если смогут. Его приказ был прямым вызовом не только зверям, но и Ли Мэй, и даже незримому авторитету Гераса и Лю Кана. Шао действовал по букве закона этого мира, игнорируя любые тонкости времени. Для него это был вопрос порядка и демонстрации силы. И никакие хроно-призраки не могли отменить факта нападения на принцессу. Стража, привыкшая подчиняться генералу, заколебалась лишь на секунду, прежде чем снова сомкнуть кольцо вокруг зверей, на этот раз с гораздо более жёсткими и решительными лицами. Ситуация, едва начавшая разряжаться, снова накалилась до предела. Теперь судьба зверей зависела от того, сможет ли кто-то (Ли Мэй, Китана, Герас) оспорить железную логику генерала, пока их не упрятали в каменные мешки, из которых уже не было выхода через порталы времени. Тяжёлая железная дверь темницы захлопнулась с окончательным, оглушающим лязгом. Сырость, холод и запах плесени мгновенно впитались в их шерсть. В темноте, нарушаемой лишь тусклым светом факела за решёткой в двери, напряжение, копившееся весь день, наконец взорвалось. Лео первым не выдержал. Он круто развернулся к Тигу, его глаза в полумраке горели зелёным огнём не детской обиды, а взрослой, отчаянной ярости. — ЗАЧЕМ ТЫ ВООБЩЕ ОРАТЬ НАЧАЛ?! — его шёпот был резким и хриплым, как рашпиль. — Она нас домой вернула! В тайгу! К родителям! Мы могли всё объяснить там, успокоиться, может, даже... — он задохнулся от злости, — понять, что к чему! А ты! Ты стал орать на всю тайгу, что она якобы убийца! Из-за тебя нас теперь считают неадекватные! Из-за тебя на нас все смотрят, как на больных идиотов! Он шагнул вперёд, тыча лапой в грудь ошеломлённого Тигра. — МОЛОДЕЦ! Поздравляю! Ты добился, чего хотел? Нас теперь все ненавидят! Милина точно нас возненавидела навеки, после того как мы её в клетке по тайге покатали! Синдел нас уже за людей не считает! Китана смотрит, как на прокажённых! И даже эти... стражи косо смотрят, думают, у нас бешенство! Из-за твоего крика и этой дурацкой дыры в платье! Тиг, сначала опешивший, зарычал в ответ, но в его рыке уже не было прежней уверенности. — Я защищал! Я помнил! Она же... — ОНА — НЕ ТА! — Лео крикнул ему прямо в морду. — Нам десять раз уже объяснили! Ты что, не слышал? Не понял? Или твои мозги так и застряли в той кислоте, куда тебя скинули в прошлой жизни?! Мы в другом мире, дубина! И здесь нельзя просто орать и кидаться! Здесь надо думать! Его слова, полные горькой правды, повисли в сыром воздухе камеры. Леонелла тихо всхлипывала в углу. Яра и Мартик прижались друг к другу. Даже взрослые звери, родители, молчали, осознавая, что их инстинктивная ярость, пусть и оправданная их правдой, привела всех в эту каменную ловушку. Тиг отступил, опустив голову. Его могучие плечи ссутулились. — Я... я не хотел, чтобы нас ненавидели, — пробормотал он, и в его голосе впервые зазвучала не злоба, а растерянность и стыд. — Мало ли чего ты хотел, — с горечью выдохнул Лео, отворачиваясь. — Теперь мы здесь. И, возможно, навсегда. Поздравляю нас всех. Темница поглотила их ссору, оставив только тяжёлое, гнетущее молчание и понимание, что их величайшим врагом в этом новом мире оказались не тираны и не монстры, а их собственная неспособность отпустить прошлое и приспособиться к настоящему. И цена этой ошибки могла стать их свободой, а может, и жизнью. Слова Лео, острые как льдинки, повисли в темноте. Ответа не последовало. Только тихий, сдавленный вздох и звук, как Тиг опустился на каменный пол, прислонившись спиной к холодной стене. Тишина была красноречивее любых оправданий. В ней не было рыка, не было попыток защититься. Было только тяжёлое, стыдливое молчание признания. Признания того, что Лео, по своей жестокой детской прямоте, был прав. «Тупой ты короче, Тиг» — эта невысказанная, но витавшая в воздухе мысль, казалось, отозвалась эхом в сыром камне. Она была проще и больнее любого сложного объяснения про хронологии и двойников. Это был приговор их старой, силовой логике в новом, запутанном мире, где крик и когти вели прямиком в каменный мешок. И в этой гнетущей тишине, под тяжёлым взглядом родителей и испуганных взглядов малышей, Тиг, могучий амурский тигрёнок, впервые за всё время сжался в комок, спрятав морду между лап. Не от злости. От стыда. Тишину в камере, уже отягощённую стыдом и обидой, Лео взорвал новой, придуманной на ходу, но оттого не менее ужасающей перспективой. Его голос звучал мрачно и торжественно, как предсказание пророка о конце света. — И ещё ужасная новость, — прошипел он, глядя куда-то в темноту. — Как только этот дурацкий Турнир закончится, и мы, если выживем, будем валяться тут в забытьи... Джонни Кейдж будет про нас кино снимать. Он сделал драматическую паузу. — С названием... «Больные Детишки-Звери: Тайга Безумия» или что-то в этом роде. И там будут кадры, как ты орешь на Милину, как мы в клетке катаемся, как нас все считают идиотами. И это покажут на всю страну. На весь Земной Рейм. Нас опозорят. Навеки. Нас будут показывать как пример того, как не надо вести себя в гостях у императрицы. Эта картина, нарисованная Лео, была настолько живой, обидной и вероятной (учитывая известную любовь Джонни к дешёвой славе и скандалам), что даже взрослые звери насторожили уши. Представить, что их боль, их страх, их замешательство станут развлечением для миллионов... И тогда из темноты раздался тихий, надтреснутый голос Тига. — ...Это я виноват, да? — он произнёс это не как вызов, а как констатацию горького факта. — Из-за моего крика. Из-за того, что я не... не подумал. Теперь мы... больные детишки-звери для всех. В его словах не было злости на Лео. Было тяжёлое, окончательное принятие вины. Он связал воедино свой необдуманный поступок, их общее положение и эту новую, унизительную угрозу. Его детский ум, наконец, достроил цепочку: его ярость -> их похищение Милины -> их арест -> позор на весь мир. И в этой цепи он был первым и самым важным звеном. Это было хуже, чем любой выговор. Это было внутреннее, добровольное признание собственной неудачи как защитника стаи. И в тесной, вонючей темнице это прозвучало страшнее любого рыка. Слова повисли в сыром, холодном воздухе темницы, острые и окончательные, как приговор. Они были тише предыдущих обвинений, но оттого ударили больнее. Лео не смотрел на Тига. Он смотрел в стену, его голос был плоским, лишённым даже злости. Просто констатация факта. — Я... не хочу с тобой дружить уже. В камере воцарилась абсолютная, леденящая тишина. Даже Леонелла перестала всхлипывать. Это было не ссорой. Это было разрывом. Расторжением самого старого и нерушимого союза в их маленьком мире. Лео и Тиг всегда были вместе: сила и тактика, ярость и расчёт. А теперь один из этих столпов рухнул. Тиг не ответил. Он даже не пошевелился. Он просто сидел, сгорбившись, в своём углу, словно эти слова физически сломали ему хребет. Его огромное, сильное тело казалось внезапно маленьким и жалким. Рык, сила, ярость — всё это испарилось, оставив после себя только пустоту и холод. Яра испуганно перевела взгляд с Лео на Тига и обратно. Мартик прижал уши к голове. Даже взрослые звери, родители, обменялись тяжёлыми взглядами. Они понимали детскую ссору, но это... это звучало как нечто большее. Как потеря чего-то фундаментального, без чего их стая, уже находящаяся в чужом и враждебном мире, могла не выжить. Лео, сказав это, отвернулся и улёгся на солому, повернувшись к стене спиной. Жест был красноречивее любых слов: разговор окончен. Ты — не мой друг. В темнице теперь было тихо по-настоящему. Не тишина перед бурей, а тишина после неё. Тишина опустошения, где даже страх перед будущим и тюрьмой отступил перед более страшной реальностью: они были не просто в плену. Они были разобщены. И без своей внутренней спайки, без доверия между лидером и его самой сильной лапой, их шансы выбраться из этой имперской западни стремились к нулю. Тиг своим криком мог поставить их в клетку. Но Лео своими словами, возможно, похоронил их последнюю надежду. Слова Тига вырвались сдавленно, почти неслышно, сквозь ком в горле: — Прости... — прошептал он, его голос был поломанным. — Я... не хотел... Но Лео уже поднялся. Его глаза в полумраке блестели не детской обидой, а холодной, взрослой яростью, которую уже нельзя было сдержать словами. — Какое, — перебил он, и его голос был низким и опасным, — прощение? Он не стал объяснять. Он не стал кричать. Он просто, с короткого разбега, со всей силы ударил Тига передней лапой прямо в живот. Удар был жёстким, точным, недетским. Воздух с хрипом вырвался из лёгких Тига. Он ахнул, согнувшись пополам, и откатился к стене. На секунду всё замерло. Потом в глазах Тига, помимо боли, вспыхнул дикий, животный инстинкт. Обида, стыд, ярость — всё это слилось в один взрывной рефлекс. С рыком, больше похожим на вопль, он рванулся с места, сметая Лео с ног. Драка, которая началась, была не детской потасовкой. Это была схватка. Без правил, без сдерживания. Они катались по грязной соломе, царапаясь, кусаясь, пытаясь придушить, забыв, кто они друг другу, забыв про тюрьму вокруг, про весь остальной мир. В этом замкнутом пространстве их боль и отчаяние нашли выход в самом примитивном насилии друг над другом. — ХВАТИТ! — заревел Папа Лео, впервые вмешавшись. Он и взрослый тигр (отец Тига) бросились растаскивать сцепившихся детёнышей. Но это было нелегко. Ярость придала им неестественную силу. — Разделите их! — скомандовала Мама Мартика, и к ним присоединились Яра и даже Леонелла, хватая Лео за хвост и загривок, в то время как взрослые обхватили Тига. Их растащили по разным углам камеры. Оба тяжело дышали, шерсть взъерошена, на мордах и лапах уже проступили царапины. Лео сидел, сверкая глазами, его грудь вздымалась. Тиг, всё ещё согнувшись от удара в живот, рычал сквозь слёзы ярости и боли. Трещина не просто прошла между ними. Она расколола их маленький мир в тюрьме пополам. Теперь они были не просто пленниками. Они были двумя враждующими лагерями в одной клетке, и эта вражда могла погубить их быстрее, чем любой приговор генерала Шао. Их стая разваливалась изнутри, и времени на то, чтобы её склеить, у них, возможно, не было. Грохот драки и яростные крики не могли остаться незамеченными. Вскоре за решёткой послышались тяжёлые, размеренные шаги, и в проёме появилась новая фигура. Это был не обычный стражник. Генерал Рейко. Его лицо, покрытое шрамами и всегда носившее выражение холодной, профессиональной неприязни, сейчас было искажено раздражением. Он заглянул в камеру, его взгляд скользнул по растрёпанным, дышащим ненавистью зверятам в разных углах, по взрослым зверям, пытавшимся их удерживать. Он не повысил голос. Он произнёс слова ровно, но так, что они прозвучали громче любого крика в тесном пространстве: — Вы тут... что, разорались? Вопрос был риторическим. Ответ был написан на их мордах, на свежих царапинах, на напряжённой атмосфере ненависти в камере. Он покачал головой, и в этом жесте было столько презрения, что даже Лео и Тиг на миг отвлеклись от своей вражды. — Идиоты, — констатировал он без эмоций. — Вас сажают в тюрьму за похищение принцессы, а вы тут свои звериные разборки устраиваете. Как стая шакалов над падалью. Он сделал паузу, давая своим словам впитаться. — Мне плевать, кто из вас прав, а кто виноват в вашей драке. Но если шум продолжится, — его голос стал тише и опаснее, — я прикажу разделить вас по одиночкам. И тогда вы сможете выть на стены в полном одиночестве до самого суда. А суд, я уверен, будет недолгим. И очень, очень суровым. Он бросил последний оценивающий взгляд на их жалкое состояние. — Решайте свои проблемы тихо. Или не решайте вовсе. Но если я услышу ещё один звук, громче, чем ваше дыхание... вам будет не до ссор. Сказав это, Генерал Рейко развернулся и ушёл, его шаги постепенно затихли в коридоре. Его визит подействовал как ушат ледяной воды. Угроза одиночных камер, темных и безмолвных, где можно сойти с ума за день, была страшнее любой драки. Лео и Тиг перестали рычать, хотя и не перестали ненавидеть друг друга. Но теперь их ненависть была тихой и ледяной. Они поняли: даже в тюрьме они не хозяева своей судьбы. И следующий неверный шаг — будь то крик или удар — может стать для них последним. Тишина в камере стала теперь не просто тяжёлой, а смертельной. Тяжёлая дверь темницы скрипнула, и в проёме появилась Ли Мэй. Её лицо было бесстрастно, но в её позе читалась собранность. Она обвела взглядом зверей — подавленных, испуганных, сидящих в грязной соломе. — Встать, — скомандовала она коротко, без лишних слов. — Идёмте со мной. В тронный зал. Императрица Синдел требует вашего присутствия. Её тон не оставлял места для обсуждения. Это был не просьба, а приказ. Стражники за её спиной стояли наготове. Зверята переглянулись. Куда хуже, чем здесь? Их уже арестовали, обвинили, унизили. Что ещё могло случиться? Слепое повиновение было единственным, что им оставалось. Они поднялись, отряхиваясь. Лео кивнул остальным, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовал. Их, под конвоем, вывели из темницы и повели знакомыми, но теперь казавшимися ещё более враждебными коридорами дворца. Воздух в тронном зале был густым от напряжения. На тронах восседали Синдел и её дочери — Китана и Милина. Рядом стоял мрачный Генерал Шао. Придворные и воины заполняли зал, и все взгляды устремились на маленькую, жалкую процессию входящих зверей. Ли Мэй подвела их к самому подножию трона и отступила в сторону. Синдел холодно оглядела их. — Вы причинили нам немало хлопот, — начала она, её голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Ваши дикие истории, ваши выходки... — её взгляд на мгновение задержался на порванном рукаве Милины. — Но, как выяснилось, вы не лжё. Вы — жертвы искажённой истории. Она сделала паузу. — И теперь у вас есть долг. Долг перед этой реальностью, в которую вас забросило. Турнир Смерти на носу. Внешнему Миру нужны все бойцы, даже... необычные. Она посмотрела прямо на Тига, чья фигура всё ещё излучала подавленную ярость. — Ты, — сказала она. — Твоя ярость слепа и опасна. Но её можно направить. С завтрашнего дня ты начинаешь подготовку как боец, представляющий интересы Внешнего Мира на Турнире. Хочешь ты того или нет. Это не предложение. Это — приговор к службе. Затем её взгляд скользнул по остальным. — А вы все будете ему помогать. И выполнять поручения капитана Ли Мэй по обеспечению безопасности. Это ваш шанс искупить причинённый хаос и... возможно, выжить. Приговор был вынесен. Не казнь, но пожизненная служба. Их свобода закончилась, прежде чем начаться. Теперь они были пешками в великой игре Внешнего Мира, и их первым полем битвы станет арена Mortal Kombat. Приговор Синдел повис в воздухе. Турнир. Служба. И первый шаг в этом аду — бой. Тиг, всё ещё кипящий от ярости и унижения, даже не успел что-то осознать, как прозвучало следующее: — Твой первый противник, — голос Синдел был холодным, как лезвие, — Китана. Из тени рядом с троном плавно вышла Китана. Её лицо было бесстрастным, но в глазах читалась сосредоточенность воина, выполняющего приказ. Она не смотрела на Тига как на жалкого зверька. Она смотрела на него как на противника. Она прошла мимо него, даже не удостоив взглядом, и остановилась перед Лео. Для неё, видимо, именно он, как лидер, был тем, кому стоило адресовать формальности. Её веер-блейды с леденящим ш-шинком раскрылись в её руках, сверкнув в свете факелов. Она склонила голову в едва уловимом, но безупречно формальном поклоне, и её голос, мелодичный и холодный, прозвучал чётко, заполнив зал: — «Честь — в бою. Милость — в смерти. Твоя судьба встретит мои лезвия. За Эдению.» Фраза была отточенной, церемониальной, полной смертельной серьёзности. В ней не было личной ненависти. Была лишь неизбежность. Она объявляла не просто драку. Она объявляла поединок насмерть по законам Mortal Kombat. И как только последнее слово покинуло её губы, она приняла боевую стойку. Веера замерли, готовые к первому молниеносному удару. Бой начался. Не с рыка, не с разбега. С холодной, безупречной формальности, за которой сразу же последовала готовая обрушиться стальная реальность насилия. Тигу предстояло сразиться с принцессой-убийцей, и ставкой в этом поединке была не только его жизнь, но и судьба всей его стаи. Бой начался не с яростного рывка Тига, а с молнии от Китаны. Её первый удар был не широким взмахом, а коротким, хлёстким выпадом лезвия-веера, направленным не убить, а протестировать — оценить скорость и рефлексы противника. Тиг, движимый чистой яростью, ринулся вперёд, пытаясь использовать свою массу и когти. Но он бился как дикий зверь — мощно, но предсказуемо. Китана, с грацией и смертоносной точностью танцовщицы, уклонялась. Она не принимала его удары на себя. Она отступала, делая лёгкие шаги, её веера отводили его лапы в стороны, оставляя на шкуре неглубокие, но унизительные порезы. — Ты силён, — сказала она спокойно, блокируя его очередной коготь, — но ты груб. Как топор против стилета. Она контратаковала. Её удар был стремительным: веер, вращаясь, врезался ему в бок, не пробивая шкуру, но заставляя его ахнуть от боли и отшатнуться. Сразу же последовал второй — низкий, по ногам, чтобы вывести из равновесия. Тиг зарычал, пытаясь поймать её в захват, но она была слишком быстра. Она использовала его же импульс против него, отскочив и позволив ему пролететь мимо, одновременно нанеся режущий удар по спине. Это не была драка. Это был разгром. Ярость Тига разбивалась о ледяную дисциплину и выверенную технику Китаны. Каждый его промах стоил ему новой царапины, нового синяка. Он уже тяжело дышал, его шерсть была местами влажной от крови и пота, а Китана даже не запыхалась. Зал наблюдал в почти полной тишине. Некоторые смотрели с холодным интересом, другие — с лёгкой жалостью. Лео и остальные зверята сжимались в комок от беспомощности, наблюдая, как их самый сильный терпит унизительное поражение. Китана сделала шаг назад, оценивая ситуацию. — Гнев ослепляет тебя, — сказала она. — В нём нет силы. Только слабость. Она приготовилась закончить поединок. Её взгляд стал сосредоточеннее. Следующая атака, было ясно, будет уже не учебной. Бой был окончен. Тиг лежал на коленях, тяжело дыша, его тело было покрыто сетью кровоточащих порезов. Китана стояла над ним, её веер-блейды были чисты от крови — она билась с хирургической точностью, не запачкавшись. — Прикончить его, — прозвучал с трона ровный, не терпящий возражений голос Синдел. В нём не было злобы. Была лишь холодная, административная необходимость устранить неудачный эксперимент. На лице Китаны дрогнуло что-то. Не жалость. Удовлетворение. Служебный долг совпал с возможностью продемонстрировать мастерство и мощь дома. Её губы растянулись в тонкой, безрадостной улыбке. — С радостью, мать. Она не стала подходить ближе. Её веер-блейды с тихим шипением оторвались от её рук и зависли в воздухе, начав вращаться с нарастающей, зловещей скоростью. Они загудели, создавая смертоносный вихрь из лезвий. И тогда Китана подняла руку. Сила её воли, её магия, сконцентрировалась в невидимом потоке. Телекинез. Тело Тига, беспомощное и окровавленное, оторвалось от пола и поплыло по воздуху, прямо навстречу кружащимся веерам. Она не бросила его. Она подносила медленно, с почти садистской неторопливостью, давая всем — и ему, и зрителям — увидеть неизбежность. Первое лезвие коснулось его плеча. Не порезало — впилось и начало пилить, с противным, хрустящим звуком, вгрызаясь в плоть и кость. Кровь брызнула фонтанчиком. Тиг издал сдавленный, нечеловеческий вопль. Второе веер присоединился, вонзившись в бедро. Третье — в бок. Это было не расчленение. Это было медленное, механическое измельчение. Как если бы живое тело подавали в мясорубку, по частям, с чудовищной, демонстративной жестокостью. Воздух наполнился металлическим запахом крови, звуком работающей плоти и короткими, хриплыми всхлипами Тига, который уже не мог даже кричать. Зал замер. Даже самые закалённые воины отвели взгляд. На троне Синдел наблюдала с каменным лицом. Милина побледнела и смотрела в сторону. И тогда раздался тонкий, разрывающий душу звук. Мартик, бельчонок, не выдержал. Он зажмурился, прижал лапки к ушам и залился громкими, безутешными слезами. Его детский плач, полный чистого ужаса и боли за друга, прозвучал леденяще ясно на фоне чудовищной бойни. Этот плач стал последним звуком, который услышал Тиг, прежде чем его сознание поглотила тьма, а его тело окончательно скрылось в кровавом вихре лезвий. Китана завершила свою работу. На полу осталось не тело, а кровавое месиво. Урок был преподан. Жестоко, наглядно и окончательно. Тишина, наступившая после жуткого хруста и затихшего плача Мартика, была оглушительной. Воздух был густым от запаха крови и смерти. И тогда в эту гробовую тишину ворвались лёгкие, недовольные шаги и ворчание. Из боковой двери вышла пожилая женщина в простой, запятнанной служанской одежде, с ведром и тряпкой в руках. Она была уборщицей. Её лицо, покрытое сетью морщин, выражало не ужас, а глубокое, бытовое раздражение. Она остановилась, глядя на кровавое месиво на полу, на брызги на камнях. Руки её упёрлись в бока. — Ну вот, опять, — громко, чтобы слышали все, вздохнула она, качая головой. — Каждый раз одно и то же. Устроят тут свои показательные... шоу, а потом я, старая костяная, должна всё это оттирать. Кровь-то она въедается, я вам скажу. Особенно в этот старый камень. И запах... этот запах потом неделю стоит. Будто скотобойню тут устроили, а не дворец. Она неловко наклонилась, ткнула тряпкой в лужу и тут же скривилась. — И холодная уже, засохнуть начала. Совсем беда. А ещё эти... обрывки. — Она брезгливо отодвинула что-то небольшое и окровавленное ногой. — То перья, то шерсть, то... эх. Пенсии мне не хватит, чтобы спину разогнуть после такой уборки. Она подняла взгляд, обращаясь в пространство, будто к невидимому начальству. — Могли бы и в специальном месте делать, с стоками! Нет, обязательно тут, в парадном зале! Чтоб все видели! А убирать-то кто будет? Я! Её монолог, такой обыденный и циничный на фоне только что случившейся казни, был, возможно, самым страшным свидетельством происходящего. Смерть, жестокость, унижение — всё это было для неё частью работы. Досадной, грязной, но работой. Это означало, что подобное здесь происходило не в первый и не в последний раз. Это была рутина имперской жестокости. Для зверей, и без того находящихся в шоке, это стало последним, сокрушительным ударом. Их друга не просто убили. Его утилизировали. И та, кто должна была смыть следы его существования, была больше озабочена сложностью задачи, чем самой смертью. Уборщица, ворча себе под нос, принялась за дело, шлёпая мокрой тряпкой по кровавому полу, окончательно стирая последние следы Тига из этого мира. А они стояли и смотрели, понимая, что в этом месте жизнь (и смерть) ничего не стоит, а человечность давно растворилась в кислоте повседневности и приказов. Слова уборщицы, её бытовой цинизм, стали последней каплей. Всё, что копилось в Леонелле — страх за брата, ужас от увиденного, собственная боль от ран в прошлой жизни, — вырвалось наружу. Она выступила вперёду, трясясь, её детский голосок сорвался на визг: — Это ты! Ты во всём виновата! Ты и твои указы! Ты монстр! Все замерли. Даже уборщица перестала шлёпать тряпкой. Синдел на троне медленно повернула к ней голову. На её лице не было гнева. Было холодное, почти академическое любопытство и усталое раздражение. Она не стала кричать. Она заговорила тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. — По фактам, маленькая, — начала она, и в её голосе звучала ледяная логика. — Вы первые начали пакостить. Кто разорвал платье невероятной ценности? Кто похитил и посадил в клетку мою дочь, не разобравшись? Кто орал дикие, нелепые обвинения перед всем двором? Кто принёс в мой дом хаос воспоминаний о войне, которой здесь не было? Она выдержала паузу, давая вопросам висеть в воздухе. — Вас сюда никто не звал. Вы — последствие чужой ошибки, разрыв в ткани, который нам приходится зашивать. И за всё, что вы натворили, мы вас... что, по головке должны погладить? Сказать «ой, бедненькие, вас так обидели в другом мире, поэтому вы можете у нас всё крушить»? Её голос стал ещё тише, но оттого ещё страшнее. — Даже дети вашего возраста, настоящие дети, не такие идиоты. Они понимают слово «нельзя». Они боятся последствий. А вы... вы как дикие щенки, которые кусают руку, дающую им кров, а потом удивляются, почему их бьют. Вас как, вообще, земля носит с таким отсутствием элементарного смысла и уважения? Она откинулась на спинку трона, её взгляд был полон не ненависти, а глубочайшего, уставшего презрения. — Ваш друг только что получил по заслугам. За слепую ярость. Вы все получите своё. Не в виде казни. В виде долга. Который вы будете отрабатывать, пока не поймёте, что в этом мире вы — никто. И ваша «правда» — всего лишь жалкое оправдание для плохого поведения. Слова Синдел не оставляли места для спора. Она перевела их боль и страх в сухую бухгалтерию проступков. И в этой бухгалтерии они были в глубоком минусе. Леонелла стояла, опустив голову, её рыдания теперь были тихими и безнадёжными. Они проиграли не только в силе. Они проиграли в моральной битве в глазах этого мира. Им оставалось только подчиниться и надеяться выжить в той роли, которую им определили — роли слуг, клоунов и пушечного мяса. Слова Синдел прозвучали как последний, ледяной приговор их надеждам на понимание. Она смотрела на них сверху вниз, и в её глазах не было даже гнева — только усталое, безразличное презрение к назойливой проблеме. — Если вас так обидели, — произнесла она, растягивая слово, — те, другие версии нас из вашей... другой хронологии, то это ваши проблемы. Ваша боль. Ваша война. Она жестом обвела зал, себя, своих дочерей. — Мы — не они. У нас свои заботы. Империя. Турнир. Реальные угрозы. У нас нет ни времени, ни желания быть заместительными мишенями для вашей нерешённой травмы. Её голос стал резче, чётче. — Идите. Ищите их. Возвращайтесь в свою треснувшую реальность, проламывайте порталы, находите тех Синдел, Шао Кана и Милину, что сделали с вами эти ужасы. И им пакостите. Мстите. Рвите на части. Нас это не волнует. Она наклонилась вперёду, и её взгляд пригвоздил каждого зверёнка. — Но нас. Не трогайте. Вы уже достаточно наследили в нашем доме. Вы уже достаточно обошлись нам. Ещё один шаг в нашу сторону, ещё одно обвинение, ещё одна царапина на стене или на репутации — и я не ограничусь казнью одного. Я сотру вашу маленькую стаю с лица этой реальности так, что даже Герас не найдёт следов. И буду спать после этого спокойно. Она откинулась назад, её речь была закончена. Она не предлагала им помощи вернуться. Она просто указывала на дверь в никуда. Их боль была инвалидной коляской, которую они должны были тащить сами, не наезжая на ноги другим. А их присутствие здесь было дарованной милостью, срок которой истёк. Теперь у них был выбор: либо найти несуществующий путь к своим настоящим врагам, либо тихо сгинуть, пытаясь выжить в мире, который никогда не станет им домом и где любое их движение будет воспринято как угроза. Слово Синдел было окончательным. Она подняла руку, и всякая дискуссия в зале замерла. — Решение принято, — её голос, лишённый эмоций, прозвучал как удар гонга. — Эти существа несут в себе хаос, неподчинение и угрозу самой стабильности нашего мира. Их присутствие во Внешнем Мире более недопустимо. Она бросила холодный взгляд на зверей. — Их не пускать в города. Не пускать в поселения. Не оказывать им помощи. Выгнать. За пределы наших охраняемых земель. Пусть ищут свой путь... или свою погибель в диких землях. Её взгляд скользнул в сторону, где должен был находиться Шан Цунг, а затем в пустоту, будто обращаясь к призраку Куан Чи. — Мне всё равно, что там за планы строят Шан Цунг или какие сделки заключал Куан Чи. Это — их проблемы. Эта стая — их неудачное вложение. Пусть они с ней и разбираются. Если хотят — пусть берут в рабство, в услужение, в расходный материал для своих ритуалов. Нас это не касается. Она повернулась к Ли Мэй. — Капитан. Организуйте их немедленную высылку. С минимальным запасом воды. Без оружия. Через Восточные Врата, в Пустоши. И чтобы я больше никогда не слышала о них в своих владениях. Приговор был вынесен. Их не казнили. Их выбросили. Как мусор. Отрезали от последних крох защиты и принудительного «долга». Теперь они были предоставлены сами себе в самом враждебном из возможных миров, с клеймом изгоев, с памятью, которая была проклятием, и с перспективой стать добычей для кого угодно — от диких зверей Пустошей до колдунов, которые могли найти в них «интересный материал». Их стая, некогда сплочённая, теперь была сломлена, окровавлена и выброшена на произвол судьбы. Их путь лежал в неизвестность, где их единственными союзниками были только друг друга, а врагами — весь мир.