Звери на смертельном Турнире 2 (Перезапуск)

Прошло семь дней. Семь дней тишины, скучных отчётов и попыток вернуться к рутине, которая после таёжного хаоса казалась невыносимо пресной. В кабинет Синдел, нарушая утреннее спокойствие, вошла Ли Мэй. В руках она держала не официальный пергамент с печатями, а потрёпанный, слегка загрязнённый землёй лист, похожий на ободранную кору берёзы. — Императрица, — сказала Ли Мэй, её обычно бесстрастное лицо выражало лёгкое недоумение. — Пришло… сообщение. От наших пушистых подопечных из тайги. Синдел, поднимая взгляд от карт, протянула руку. Она взяла «письмо» и развернула его. То, что она увидела, заставило её бровь непроизвольно дёрнуться. Вместо строк — неровные, корявые закорючки, выведенные, судя по всему, обмакнутым в сажу когтем. Буквы прыгали, налезали друг на друга, некоторые были перевёрнуты. Синдел долго, с холодным, изучающим видом, водила глазами по листу, пытаясь извлечь смысл из этого хаоса. — «Прихадите к Нам, — наконец, с трудом разобрала она вслух, — у нас для Вас Падарок». Она положила лист на стол и посмотрела на Ли Мэй. — Неграмотные, — констатировала Синдел без особой эмоции. Но в её глазах мелькнула не тень раздражения, а нечто вроде… усталой снисходительности. И любопытства. Подарок? От зверей? — Соберите группу, — распорядилась она. — Китану, Милину. Вы с Таней, разумеется. И… пусть с нами отправятся генералы Рейко и Шао. Им полезно увидеть… наши периферийные владения. И, возможно, источник будущих проблем. Или союзников. Час спустя у портала, ведущего в царство Лю Кана (а оттуда — в тайгу), собрался необычный отряд. Рейко, массивный и грозный в своей кирасе, оглядывал стены замка с видом стратега, оценивающего обороноспособность. Генерал Шао, чьё лицо обычно искажено было презрением или яростью, сейчас смотрел на мерцающий разлом с откровенным недоверием. — Странное место, — пробурчал Рейко, когда Синдел дала знак выступать. — Гнилое болото, откуда только и жди неприятностей, — добавил Шао, но шагнул в портал следом за всеми, не колеблясь. Они вышли на знакомую поляну у старого кедра. Воздух тайги, густой и влажный, обрушился на них. Рейко сморщил нос, Шао смерил взглядом окружающий лес, явно находя его недостойным своего внимания. Именно в этот момент воздух в десяти шагах от них снова заволновался, и из второго, золотистого портала вывалилась ещё одна группа. Джонни Кейдж, отряхивая несуществующую пыль со смокинга, Кенши с невозмутимым видом, громовержец Рейден и поправляющий шляпу Кунг Лао. Две группы замерли, уставившись друг на друга посреди глухой тайги. Синдел медленно повернула голову, её взгляд стал ледяным. — И вы… что здесь делаете? — спросила она, и в голосе её явственно звучало: «Опять эти идиоты». Джонни, не смутившись, вытащил из внутреннего кармана смокинга похожий, испачканный лист. — Нам тоже почту принесли, — бодро заявил он. — От местной фауны. Правда, почерк, честно говоря, у них тот ещё… еле как разобрать можно. Но вроде как, «приходите, сюрприз будет». Ну, мы и пришли. Сюрпризы я люблю. Особенно если они не связаны с зельеварами и превращением в малыша. Кунг Лао вздохнул, показывая свой экземпляр письма с теми же корявыми каракулями. — Суть та же. Их, похоже, послание было… массовым. Получилось, что обе группы, забывшие о границах миров и статусах, были собраны здесь одним и тем же неграмотным, но настойчивым приглашением. И где-то в глубине этого леса, среди кедров и папоротников, леопард, рысь и их компания затеяли что-то, что требовало присутствия и императрицы, и бойцов Земного Царства. Что-то, что они называли «падарком». Тишину тайги нарушил только тяжёлый вздох генерала Шао. — И мы пришли сюда… из-за каракулей зверей? — прошипел он. Похоже, приключение на воздушном корабле — или что бы там ни затеяли звери — начиналось с весьма неожиданного и слегка унизительного для всех собравшихся начала. Две группы, слегка ошеломленные таким синхронным и нелепым «приглашением», двинулись по едва заметной тропе, ведущей от поляны с кедром вглубь тайги. Генерал Шао всё ворчал о грязи под сапогами, а Джонни комментировал каждую корягу с видом знатока экотуризма. Вскоре лес расступился, открыв большую, скрытую среди скал и старых деревьев поляну. И картина, предстающая перед глазами прибывших, заставила даже самых невозмутимых на секунду замереть. Посреди поляны стояли звери. Лео и Яра – впереди, выпрямившись, пытаясь выглядеть торжественно. Рядом с Лео – его сестра, юная леопардица Леонелла, старающаяся казаться серьёзной. Чуть в стороне, в свойственной ей энергичной позе, вертелась маленькая ласка Мила. За ними кучкой толпились Спайк, Мелкий и Лили, которые явно пытались не прыгать от нетерпения. Но взгляд пришельцев неизбежно скользил мимо них, выше, и застревал на том, что возвышалось позади зверей. Это был корабль. Но не морской. Он стоял на мощных, изогнутых лапах-шасси, а его корпус, собранный из полированного дерева, кожи и странного, похожего на пергамент материала, уходил вверх. По бортам виднелись сложенные, похожие на кожистые крылья, плоскости. На носу красовалась резная фигура летящей рыси, очень напоминавшей Яру. От всей конструкции веяло одновременно древней магией и духом приключений. Это был воздушный корабль. Наступила долгая, оглушительная тишина. Её нарушил генерал Шао, скривив губу: — Что за... деревянная птица? Но Синдел проигнорировала его. Она сделала шаг вперёд, её холодный взгляд перешёл с корабля на Лео. — Объясните, — сказала она ровным, как лезвие, голосом. — Зачем вы нас вызвали? Лео переступил с лапы на лапу, собрался с духом и произнёс, стараясь говорить чётко: — Мы... мы предлагаем вам отправиться в путешествие! На этом корабле! В наступившей тишине звучно хрустнула ветка под сапогом генерала Рейко. Джонни Кейдж медленно поднял брови. Ли Мэй просто уставилась на зверей, как будто пытаясь понять, не стали ли они жертвами новой, ещё более странной магии. Синдел медленно, очень медленно перевела взгляд с Лео на причудливый летательный аппарат, затем обратно на Лео. — Вы... — она сделала едва заметную паузу, в которой читалось самое чистое, неподдельное недоумение, — серьёзно? Её голос не повысился. Он стал тише, отчего прозвучал ещё весомее. Казалось, само понятие, что её, императрицу Внешнего Мира, вместе с генералами, принцессами и чемпионами других царств, вызывают в глушь, чтобы предложить покататься на самодельном воздушном судне, было настолько абсурдно, что выходило за рамки даже её холодной рассудительности. — Вы… серьезно? — голос Синдел был тихим, но в нём звенела сталь. Она смотрела на Лео, а потом на воздушный корабль, как будто видела галлюцинацию. — Кто, по-вашему, будет следить за Внешним Миром, пока его императрица будет... Путешествовать? Нет.вы всех отвлекли. Яра поджала уши, а Лео сделал шаг назад, его уверенность пошатнулась. Но тут вперёд выскочила маленькая ласка Мила, её глаза горели азартом. — Ой, да ладно вам! — запищала она, размахивая лапками. — Ваш мир и так большой и скучный, а тут… корабль! Летающий! Мы же его сами почти построили! Лили чертежи придумала, а Спайк и Мелкий… ну, они старались не сломать, когда носили доски! — Эй, мы не ломали! — возмущённо пискнул Спайк. — Мы… аккуратно роняли всего пару раз! — А я проверяла, чтобы ветки были крепкие! — добавила Леонелла, сестра Лео, пытаясь говорить важно, но от волнения её голос дрожал. Мартик, выглянув из-за ноги Лео, прошептал: — Мы… мы хотели как лучше. Чтобы все вместе. Как раньше, только без драк. Их наивный, искренний напор, смешной и трогательный одновременно, висевший в воздухе рядом с грозным видом генералов и холодом Синдел, создавал невероятно абсурдную картину. Даже генерал Шао смотрел на эту сцену, потеряв дар речи от такой наглости. Синдел закрыла глаза на долю секунды, как будто собираясь с силами. Когда она их открыла, в них читалась глубокая, вселенская усталость. — Ладно… — протянула она, и в её голосе впервые зазвучала не власть, а безразличие уставшего человека. — Путешествий мне ещё не хватало. В этот самый момент воздух рядом с ними снова заволновался. Из нового, резкого и тёмного портала, пахнущего гарью и металлом, вышел кто-то огромный. Его тело было скрыто чёрной, блестящей бронёй, а вместо лица пылали два красных огонька в решётке шлема. Это был Кабал. Все замерли. Звери, никогда не видевшие ничего подобного, инстинктивно шарахнулись назад. Лео и Яра встали в защитную стойку, загнав малышей за себя. Спайк и Мелкий зашипели, а Леонелла прижалась к брату. — Не бойтесь, — быстро сказала Милина, выступая вперёд и кладя руку на вздыбленную шерсть Лео. — Это Кабал. Он… союзник. Из нашей реальности. Кабал тяжёлым, механическим шагом подошёл ближе. Его голос прозвучал из-под шлема, как скрежет металла: — Направляетесь куда? Китана, собравшись, ответила первая, кивнув на корабль: — В, эм… кругосветное путешествие. По этой реальности. Красные огоньки в шлеме Кабала сузились. Он обернулся к Синдел. — А можно с вами? — его тон был почти что деловым. — Если на вас нападут… морду набью. Наступила пауза. Синдел, казалось, уже перестала чему-либо удивляться. Она просто бросила взгляд на огромного киборга, затем на сбившихся в кучку, испуганных зверей, затем на свой ноготь. — Ладно… — снова произнесла она, и это слово начало звучать как её новая универсальная мантра. — А мы вообще поднимемся? Он из древесины, и… с крыльями. И ещё чем-то. Не успела она договорить, как с другой стороны поляны, из тени сосен, вышли трое. Би Хан (Саб-Зиро), Куай Лян (Скорпион) и Томас Врбада (Смоук). Они выглядели спокойными, очищенными от влияния Куан Чи, но в их позах читалась настороженность. — Мы слышали, — сказал Куай Лян, его голос был низким и ровным. Он кивнул на корабль. — Можно с вами? Синдел медленно повернула к ним голову. Её брови поползли вверх. — Откуда вы вообще узнали? Би Хан, стоявший со скрещёнными руками, ответил коротко: — У нас свои каналы. И мы всё ещё в союзе. Так что отказывать вам не будем. Это было уже слишком. На поляне собралась немыслимая компания: императрица с принцессами и генералами, бойцы Земного Царства, киборг-наёмник, бывшие заклятые враги из Лин Куэй и кучка зверей с их деревянным чудом техники. Лео переглянулся с Ярой. В её фиолетовых глазах он увидел то же, что чувствовал сам: лёгкую панику, невероятное удивление и щемящую надежду, что всё это как-то, чудом, сработает. — Ну что… — неуверенно начал Лео, глядя на свою разношёрстную «команду». — Тогда… прошу всех на борт? Только… аккуратно. Он вроде крепкий, но мы его не на столько людей проверяли. Мартик робко выглянул и спросил у Милы: — А он точно полетит? Мила, уже забыв про страх, весело подпрыгнула: — Конечно полетит! С таким-то экипажем! Это будет самое лучшее приключение на свете! И под её восторженный писк это невероятное собрание начало нерешительно двигаться к трапу летающего корабля, построенного из таёжных сосен, мечты и чистейшего, звериного безумия. Только что опущенный трап скрипнул под ногой генерала Шао, когда из густых кустов ольшаника у самой кромки поляны донесся отчётливый, грубый шорох. Все обернулись. Звери насторожили уши, а бойцы, не сговариваясь, сместили стойки, готовясь к угрозе из лесной чащи. Из кустов, раздвигая ветки могучей головой, вышел он. Красный волк. Его шерсть отливала медью и ржавчиной, глаза, узкие и жёлтые, с холодной оценкой скользнули по собравшимся. Он явно не ожидал такого скопления двуногих, но голод и уверенность в своей силе перевесили осторожность. Его пасть приоткрылась в оскале, обнажая длинные клыки. — О-о-о, — прохрипел он низко, гортанно, и его голос был похож на скрежет камней. — Обед… Сам идёт в пасть. И такой… разнообразный. Его взгляд, хищный и примитивный, прошёлся по спинам зверей, не видя, не понимая, что за ними стоят существа куда более опасные, чем любая лесная добыча. Ли Мэй, забыв на секунду об императорском достоинстве, резко шагнула вперёд, её рука легла на рукоять меча за спиной. — Эй! Ты кто такой? — крикнула она, её голос, обычно такой ровный, звенел сталью и вызовом. Она встала в боевую стойку, лёгкая и смертоносная, как лезвие. Это движение, как по команде, запустило реакцию. Рейко, не говоря ни слова, выставил вперёд массивный кулак, его киборг-глаз зажёгся красным прицельным лучом. Шао фыркнул, но его рука потянулась к рукоятке боевого топора. Кенши не пошевелился, но воздух вокруг его ножен заколебался. Кунг Лао сдвинул шляпу. Джонни съязвил: «Ого, Злой Серый, живой? Только краснее». Но и его руки сжались в кулаки, по ним пробежала знакомая зеленоватая энергия. Волк, наконец, увидел их. Увидел доспехи, оружие, почувствовал исходящую от этой толпы волну спокойной, профессиональной угрозы. Его уши прижались, оскал стал злее, но он не отступил. Голод и ярость ослепляли. — Отойди, шумная железка, — рявкнул он на Ли Мэй. — Мне нужна плоть, а не бряцальцы. Куай Лян (Скорпион), стоявший ближе всех к краю группы, действовал без слов. Его рука метнулась вперёд, и кунай с шипящей цепью вонзился в землю в сантиметре от лапы волка, взрывая фонтан грязи и хвои. Это было не для убийства. Это было предупреждение. Чистый, резкий звук удара металла о землю. — Последний шанс убраться, — прозвучал ровный, холодный голос Скорпиона из-под маски. Но волк был уже в ярости. Предупреждение он принял за выпад. Его мышцы сгруппировались, и он с рыком, рассчитанным чтобы вспороть горло, бросился не на Скорпиона, а на ближайшую, казавшуюся ему менее защищённой цель — на Китану, стоявшую рядом с Милиной. Он не успел сделать и двух прыжков. Тень, быстрее мысли, метнулась сбоку. Это была Таня. Её движение было смазанным, почти невидимым всплеском. Она не стала бить, не стала ставить блок. Она вошла в его прыжок, её рука, обёрнутая тканью, молниеносно обвила его мощную шею сбоку, вторая вцепилась в затылок. Раздался резкий, сухой щелчок, негромкий, но отчётливый для каждого, кто стоял рядом. Хруст неправильно сложившегося сустава. Рык волка оборвался на полуслове, превратившись в хриплый, захлебнувшийся выдох. Его инерционное тело рухнуло на землю у ног Китаны, обездвиженное, только лапы дёргались в последней судороге. Таня уже отпустила его, отшатнувшись назад, её лицо было бесстрастным, будто она только что поправила вазу на полке. Она вытерла ладонь о бедро. На поляне повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым хрипом поверженного волка. Звери смотрели широко раскрытыми глазами. Леонелла прижалась к Лео, дрожа. Спайк и Мелкий застыли в немой, шокированной тишине. Они видели смерть и раньше, но такую… быструю, техничную, беззвучную — никогда. Китана, на которую был направлен бросок, даже не дрогнула. Она лишь с холодным презрением посмотрела на тело у своих ног. — Ненужная жестокость, Таня, — тихо сказала Милина, но в её голосе не было осуждения, только усталая констатация. — Он напал на принцессу, — так же тихо ответила Таня. — Альтернатив не было. Ли Мэй опустила руку с рукояти меча. Её взгляд встретился с взглядом Синдел. Императрица едва заметно покачала головой, глядя на эту сцену — на тело волка, на перепуганных зверей, на своих готовых к бою воинов. Это было не начало путешествия. Это была первая, жестокая и быстрая демонстрация того, в какой мир они все теперь погружались вместе. — Убирайте это, — сухо приказала Синдел, кивнув на тело волка. — И… садимся на корабль. Если мы задержимся, следующее, что появится из этих кустов, может быть уже не так глупо. Тропическая жара Австралии обрушилась на них, как стена, когда воздушный корабль мягко коснулся красноватого песка у берега. Вокруг шумел незнакомый лес, пахнущий эвкалиптом и чем-то пряным. Звери высыпали на берег, обнюхивая воздух с осторожным любопытством. — Где мы? — спросила Яра, щурясь от яркого солнца, такого непохожего на таёжное. — Австралия, детка! — весело отозвался Джонни Кейдж, поправляя очки. — Континент сёрфинга, кенгуру и кучи всего, что норовит тебя укусить. Кунг Лао кивнул, оглядывая горизонт: — Земли за Великим океаном. Далеко от храмов Шаолиня. Для остальных — Синдел, её дочерей, генералов, воинов Лин Куэй — это название ничего не значило. Просто очередная чужая земля в бесконечной череде миров. Лео, переполненный энергией от приземления и новизной места, не удержался — он сделал несколько размашистых прыжков по жесткой траве, исследуя упругость незнакомой почвы. За ним, смеясь и толкаясь, поскакали Мила, Мартик и другие малыши. Это забавное, невинное зрелище несколько расслабило общую настороженность. Их движение вглубь леса вскоре привело к реке, а у реки — к поселению. Невысокие куполообразные хижины из ветвей и глины. И жители. Множество низкорослых, плотных существ с блестящей тёмной шерстью, утиными клювами и широкими, перепончатыми лапами. В их лапах — заострённые копья из крепкого дерева. Утконосы. Тишина длилась ровно до тех пор, пока десяток копий не поднялся в унисон, нацелившись на незваных гостей. Чёрные бусины глаз выражали не любопытство, а жёсткую, первобытную враждебность. Реакция со стороны пришельцев была мгновенной и отработанной. Даже не обменявшись взглядом, бойцы Mortal Kombat, Кабал, Таня и генералы Внешнего Мира шагнули вперёд, образуя живую стену перед зверями. Звук был краток и страшен: лязг выхватываемого Шао топора, сухой щелчок взвода механизмов у Кабала, свист клинков Би Хана и Куай Ляна, выходящих из ножен. Джонни сжал кулаки, и по ним пробежали зелёные молнии. Даже Рейден и Лю Кан, стоявшие сзади, излучали теперь не спокойствие, а сдержанную, готовую к высвобождению мощь. Звери отпрянули, прижавшись друг к другу. Они видели своих спутников расслабленными, усталыми, даже раздражёнными. Но этого — этого стремительного превращения в единый, отточенный боевой механизм — они не видели никогда. Лео и Яра встали в защитную стойку перед малышами, но их собственные когти вдруг показались им игрушечными. — Мы не хотим сражаться! — чётко и громко произнесла Китана, оставаясь впереди, но подняв открытую ладонь в жесте мира. Её голос звучал как команда, призванная сдержать бурю за её спиной. Генерал Шао, не опуская взгляда с утконосов, прошипел, не скрывая раздражения: — Но будем, если придётся. И разметаем эту... клювоносную деревушку. Вожак утконосов, самец с зазубренным копьём и перьями в клюве, выдвинулся вперёд. Его гортанный голос скрежетал, как камни: — Кто вы? Какие звер... звери? Эти — не звери! — Он ткнул копьём в сторону закованных в сталь и кожу воинов. Лео, преодолевая ком в горле, осторожно выглянул из-за спины Кабала. — Мы... звери, — сказал он, стараясь говорить медленно и ясно. — Я — леопард. Это — рысь. Ласка. Харзы. Обезьяна. Мы из далёкой тайги, за бескрайним морем. Яра кивнула, делая шаг вперёд, чтобы её было лучше видно. Леонелла робко помахала лапкой. Лили попыталась улыбнуться, но её губы дрожали. Утконосы загалдели, явно озадаченные. Этих — они могли как-то понять. Но другие... Джонни, видя непонимание, махнул рукой, привлекая внимание. — А нас, ребята, в зоопарк не стоит помещать. Мы, как бы это сказать... люди. Ну, или почти. Просто из других... э-э-э... лесов. Очень других. Скорпион (Куай Лян), всё ещё стоявший в боевой стойке, добавил ровным, безэмоциональным тоном, от которого по спине пробежали мурашки: — Мы не ваша добыча. Пока вы не решите стать нашей. Тишина повисла над рекой, густая и звенящая от напряжения. С одной стороны — племя вооружённых утконосов, защищающих свой дом. С другой — сгусток немыслимой боевой силы, случайно занесённый сюда на деревянном корабле. А между ними — кучка перепуганных зверей из тайги, которые начали понимать, что их «гости» — это не просто сильные союзники. Это ходячие катастрофы, сдерживаемые лишь тонкой плёнкой договорённостей и усталости от войн. И эта плёнка могла порваться в любой миг. Лео встретился взглядом с Ярой. В её фиолетовых глазах он видел не просто тревогу. Он видел вопрос: «Во что мы всех втянули?» Жара висела неподвижным маревом над рекой. Напряжение было таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Вожак утконосов, его черные глаза-бусинки сузились от злости и непонимания, вдруг резко дернулся. Его копьё, заострённый конец которого блеснул на солнце, метнулось вперёд — не на воина, а на казавшуюся менее защищённой Милину, которая стояла чуть в стороне. — Не трогай сестру! — крикнула Китана, но её предупреждение опоздало. Движение было слишком быстрым для большинства, но не для него. Белая вспышка мелькнула между Милиной и остриём. Это был Би Хан. Его рука схватила древко копья не в броске, а уже в последние сантиметры перед грудью принцессы. Дерево хрустнуло в его железной хватке. Без единого слова, одним резким, коротким движением он развернул захваченное копьё и тупым концом с силой ударил вожака в незащищённый живот. Тот издал хриплый, захлёбывающийся звук, больше похожий на клокотание, чем на крик, и рухнул на песок, скрючившись. На секунду всё замерло. А потом племя взорвалось. — За вождя! — проревел кто-то из утконосов, и десятки копий устремились вперёд. Но атака захлёбнулась, наткнувшись на стену из стали, плоти и хладнокровного профессионализма. Это даже боем назвать было сложно. Это был разгром. Генерал Шао, не сдвигаясь с места, принял на свой массивный наплечник первое копьё, которое просто сломалось. Его топор описал короткую дугу — не чтобы убить, а чтобы снести древки сразу у трёх атакующих. Те отлетели с отчаянными визгами. Кабал шагнул вперёд, и его металлический кулак, не тратя сил на изящество, просто вдавил в песок следующего утконоса, оглушив его. Второй попытался вонзить копьё в стык его доспехов, но Таня, как тень, возникла сбоку. Её нога со свистом описала дугу, и копьё с громким треском переломилось пополам, а её второй удар ребром ладони точно по шее отправил нападавшего в глухой нокаут. Кенши не выхватывал меч. Он просто двигался, и утконосы, пытавшиеся его окружить, падали сами, словно спотыкаясь о невидимые препятствия, их удары проходили в сантиметрах от него. Кунг Лао, вращаясь, сбивал копья ударами шляпы и точными, сдержанными тычками в болевые точки. Джонни Кейдж работал с голливудским размахом: зелёные энергетические волны отталкивали группы нападавших, не причиняя серьёзных ран, но сея панику. — Эй, эй, ребята! Успокойтесь! Первый тайм за нами! Скорпион (Куай Лян) и Саб-Зиро (Би Хан) действовали в унисон. Один опутывал ноги утконосов ледяными потоками, сковывая движение, другой паутиной огненных верёвок выбивал из лап оружие. Они не убивали. Они обезвреживали. Эффективно, быстро, безжалостно. Через две минуты всё было кончено. Поле перед хижинами было усеяно хрипящими, оглушёнными или просто сидящими в шоке утконосами. Их копья были сломаны, отброшены. Ни один из пришельцев даже не запыхался. Звери смотрели на это, открыв рты. Мартик дрожал, уткнувшись в бок Леонеллы. Спайк и Мелкий обнялись, их бравада испарилась без следа. Лео и Яра стояли плечом к плечу, шерсть на их загривках дыбом. Они видели драки. Но такую... механическую, почти безэмоциональную демонстрацию абсолютного превосходства — никогда. Тишину нарушил тот самый вожак, с трудом поднимаясь на локтях. Боль и страх в его глазах сменились животным, первобытным ужасом. — Кто... вы? — выдохнул он, смотря не на зверей, а на этих двуногих демонов в странных одеждах. — Какие... звери так дерутся? Почему... вы так сильны? Джонни вытер несуществующую пыль с лацкана и фыркнул: — Ох, дружище, мы тебе и за год не объясним. Мы не просто «сильные». Мы... — он поискал слово. Китана, всё ещё стоявшая впереди, но теперь с опущенными руками, закончила за него, её голос звучал устало и печально: — Мы — те, кто выживает в войнах, о которых ваш лес не слышал даже в легендах. Мы не хотели этого боя. Вы его начали. Генерал Шао, опуская топор, бросил презрительный взгляд на поверженных утконосов. — Жалкие дикари. Им повезло, что мы сегодня милосердны. Вожак утконоса, смотря на них, на их холодные, уверенные лица, на почти не тронутые одежды, медленно, по-прежнему с болью в животе, опустил голову в знак покорности. Это был не ритуальный жест. Это был жест полного, абсолютного поражения перед чем-то, что он отныне будет бояться и не понимать до конца своих дней. Их мир только что столкнулся с силой, для которой он был просто песчинкой. Утконосы, оглушённые и подавленные, медленно приходили в себя. Страх в их глазах постепенно сменился настороженным любопытством, смешанным с суеверным ужасом. Вожак, всё ещё потирая ушибленный живот, поднял голову и сделал неуверенный жест в сторону своих хижин. — Вы... сильные. Голодные должны быть, — проскрежетал он на своём гортанном наречии. — Есть... рыба. Корни. Делимся. Не деремся больше. Синдел, обменявшись взглядом с Китаной, едва заметно кивнула. Рисковать отравлением в этом диком месте было неразумно, но и отказ мог быть воспринят как новая обида. — Мы примем ваше гостеприимство, — сказала Китана официально, но без прежней холодности. — И предложим свои припасы в обмен. Так начался странный вечер на берегу австралийской реки. Костер запылал, отбрасывая причудливые тени на смешанную компанию. Утконосы принесли крупную, странного вида рыбу, запечённую в глине, и клубни каких-то растений. Со своих запасов выложили вяленое мясо, зерновые лепёшки и сухофрукты Джонни и Кунг Лао. Звери, сначала робкие, постепенно освоились. Лео и Яра осторожно пробовали незнакомую рыбу, обмениваясь удивлёнными взглядами — вкус был совсем другим. Мартик, забыв страх, с восторгом уплетал сладковатый печёный корень. Даже Спайк и Мелкий, усевшись поодаль, с жадностью грызли предложенные им куски. Милина, сидевшая рядом с Китаной и Таней, сначала ела мало, лишь вежливо пробуя угощения. Но постепенно, под одобрительные взгляды утконосов, которые явно гордились своим столом, она стала есть больше. Жара, непривычная пища, пережитый стресс — всё это смешалось. И вот, когда трапеза была в разгаре, а разговоры (насколько это было возможно) стали чуть менее натянутыми, Милина вдруг резко побледнела. Она поставила чашу с водой, которую только что подала ей Таня, и прижала ладонь ко лбу. — Что-то... голова, — прошептала она, её голос дрогнул. Таня, сидевшая, как всегда, настороже, мгновенно среагировала. Её рука легла Милине на плечо. — Милена? Где болит? Но Милина уже не могла ответить. Её глаза потеряли фокус, она покачнулась. Китана вскочила, подхватив сестру за плечи, чтобы та не упала в огонь. — Сестра! Тишина, мгновенно воцарившаяся у костра, была оглушительной. Все разговоры смолкли. Лео и Яра замерли с едой в лапах. Бойцы Mortal Kombat, мгновенно оценив ситуацию, отбросили подозрения о яде — они ели то же самое и чувствовали себя нормально. Их взгляды стали аналитическими, сканирующими окружение на скрытые угрозы. Вожак утконосов, сидевший напротив, поднялся. В его чёрных глазах не было злорадства, только искреннее, животное недоумение и тревога. — Что с Двуногой Самкой? — спросил он, его скрипучий голос громко прозвучал в тишине. — Пища хорошая. Не отравлена. Она... больна? — Не ваша забота, дикарь, — резко бросил генерал Шао, но его остановил взгляд Синдел. — Молчи, — тихо, но властно сказала императрица. Её глаза были прикованы к дочери. Она подошла, отстранив Китану на секунду, и приложила тыльную сторону ладони ко лбу Милины. Кожа была горячей и влажной, но не от огня. — Это не жар. Это что-то иное. Ли Мэй уже рылась в походной аптечке. Рейден и Лю Кан обменялись безмолвным взглядом — они чувствовали. Чувствовали слабый, искажённый импульс в самой ткани реальности вокруг Милины, знакомый и чужой одновременно. Отголосок Таркаты? Или что-то новое, порождённое этим местом? Милина застонала, её тело напряглось. — Так... шумно... внутри... — выдавила она. Вожак утконосов, не понимая половины слов, сделал шаг ближе, его перепончатая лапа указала в сторону темнеющего леса. — Духи земли здесь... сильные. Чужие. Может, они на неё злятся? Или... — он нахмурил свой клюв, — или она слышит то, что мы не слышим? Его примитивные слова неожиданно попали в самую точку. Все, кто был связан с магией или потусторонним, почувствовали холодок. Австралия, древний континент. Что, если его первобытная магия, его «духи земли», взаимодействовали с болезнью Милины, с её связью с Таркатой? Не как угроза, а как... резонанс? Приключение, начавшееся с нелепого приглашения, внезапно обрело новую, тревожную глубину. И проблема была уже не в дикарях с копьями, а в чём-то гораздо более древнем и непостижимом, что дремало в этой рыжей земле и теперь, возможно, просыпалось. Добыча была собрана в безмолвной, тяжёлой тишине. Звери молча взошли на борт, их обычная болтовня и смешки сменились подавленным молчанием. Даже Спайк и Мелкий не решались пикнуть, украдкой глядя на пятна крови на песке, которые никто не пытался скрыть. — Садимся. Двигаемся дальше. Исследуем пустынные регионы этого континента, — отдала приказ Синдел, и её голос был таким же ровным и бесстрастным, как будто они только что устроили пикник. Когда корабль с глухим гумо́м оторвался от проклятого берега, маленькая Лили, сидевшая у основания мачты, не выдержала. Она подняла свои большие, умные глаза, в которых смешались страх и недоумение, и спросила тихо, но так, что её услышали все на палубе: — А почему… почему вы всех бьёте? Тут же нету турнира! Вопрос, такой детский и такой по-своему логичный, повис в воздухе. Все обернулись на неё. Бойцы Mortal Kombat переглянулись. Джонни Кейдж вздохнул. — Турнир, малышка, — сказал Кунг Лао, снимая шляпу и проводя по ней рукой, — это просто… формальность. Правила. А вне правил… — он посмотрел в сторону, где скрылся из виду дым над рекой, — вне правил часто остаётся только одно: ты или тебя. Они напали первыми. Нас учили не оставлять угроз в спине. — Но можно было просто уйти! Снова закричала, не сдерживаясь, Мила, её голос всё ещё дрожал от слёз. — Уйти — значит показать слабость, — ровным тоном объяснила Китана. Она смотрела не на зверей, а на горизонт. — Слабость в нашем мире привлекает хищников. Сильнее тех утконосов. Мы не можем позволить себе роскошь быть слабыми. Даже здесь. — Это закон джунглей, детка, — добавил Джонни без привычной иронии. — Только наши джунгли… похитрее будут. Лили слушала, её обезьянье личико было серьёзным. Она не до конца понимала, но кивнула, уткнувшись обратно в свои чертежи. Казалось, она пыталась найти логическую формулу для этой жестокости, но её уравнения разбивались о простой, животный страх. Корабль плыл над меняющимся ландшафтом. Густые леса сменились редколесьем, а затем под ними поплыла бескрайняя, рыжая от зноя пустыня, усеянная причудливыми скалами-останцами. Спустя минут десять полёта над пустыней небо на горизонте стало свинцовым. Поднялся резкий, сухой ветер, пахнущий пылью и озоном. В воздухе закрутились вихри песка. Лю Кан, стоявший на носу, поднял руку. — Буря. Нужно найти укрытие. Лили, прислушиваясь к «намерению» корабля, направила его к огромному скальному массиву, в котором виднелись тёмные провалы пещер. Корабль, кряхтя всеми деревянными суставами, протиснулся под скальный навес как раз в тот момент, когда снаружи обрушилась стена пыли и дождя. И тут, в полумраке под скалой, они их увидели. В глубине грота, прижавшись друг к другу, сидели двое. Крупная самка с тёмными полосками на мягкой серо-коричневой шерсти и большими, умными голубыми глазами. И рядом с ней — детёныш, почти её копия, только меньше и пушистее. У обоих были мощные задние лапы и длинные хвосты, но что удивило больше всего — они явно чувствовали себя здесь, на уступе скалы, как дома. Это были древесные кенгуру, валлаби. Они заметили незваных гостей мгновенно. Мама-кенгуру встала на задние лапы, заслоняя детёныша, её уши насторожились, но в её позе не было агрессии утконосов — только настороженность и готовность в любой момент совершить немыслимый прыжок вглубь пещеры или в бушующую бурю. — Вау! — воскликнул Джонни Кейдж, и вся тяжесть последних часов на мгновение слетела с его лица. — Прыгающие мешки с довольными мордами! И на деревьях, что ли? Он моментально выхватил из внутреннего кармана смокинга свой телефон (который, казалось, пережил всё) и начал щёлкать кадры, стараясь поймать в кадр и кенгуру, и бушующую за скалой стихию. — Эй, красавица! Не бойся! Мы тут переждём непогоду! — крикнул он, а потом, обращаясь к остальным, прошептал: — Только чур не пугать! Эти выглядят куда симпатичнее тех уток с копьями. Мама-кенгуру, Уолора за её спиной, не шевелилась, изучая эту странную, шумную компанию, ввалившуюся в её убежище на деревянной птице. Её голубые глаза скользили по металлическим доспехам, по мечам, останавливаясь на перепуганных, но знакомых мордах зверей. Воздух в пещере снова наполнился напряжением, но на этот раз — иного рода. Ветер выл снаружи, засыпая вход в пещеру пылью и дождём, но под каменным сводом воцарилась неловкая, натянутая тишина. Любопытство, однако, оказалось сильнее страха. Звери, всё ещё потрясённые произошедшим, но неспособные устоять перед новыми существами, робко сделали несколько шагов вглубь грота. Первой двинулась Яра. Её осторожные шаги и успокаивающая поза, вероятно, показались маме-кенгуру менее угрожающими, чем двуногие гиганты. Лео последовал за ней, стараясь выглядеть максимально безобидным. Мама-кенгуру не расслаблялась, но её голубые глаза теперь изучали их с большим вниманием, чем оружие бойцов. И тут из её сумки, которая оказалась не просто рисунком на шерсти, а самым настоящим карманом, осторожно выглянула маленькая мордочка. Глаза-бусинки Уолору были полны не страха, а жгучего, детского любопытства. — Мама, — прошептал он, его тоненький голосок едва слышен было над рёвом бури. — А кто они такие? Эти пятнистые? И серый пушистый? И те… большие, без меха? Мама-кенгуру мягко ткнула его носом обратно в сумку, но не стала его удерживать. Уолору снова выглянул. Лео, поймав его взгляд, присел, чтобы быть на одном уровне. — Мы… звери, — сказал он, стараясь говорить мягко. — Я — Лео, леопард. Это — Яра, рысь. Там — Мила, ласка. Спайк и Мелкий — харзы. Лили — обезьянка. Мы из далёкой земли, за большими водами. — Ле-о? — старательно повторил Уолору, и его ушки задрожали от интереса. Он выглянул ещё больше, рассматривая пятна Лео. — А вы… тоже прыгать умеете? — Умеем, — улыбнулась Яра, — но не так, как вы, наверное. Тут вперёд, размахивая руками, выступил Джонни Кейдж, всё ещё с телефоном в руке. — А я, малыш! — провозгласил он с голливудской торжественностью, приставляя телефон к уху как микрофон. — Позвольте представиться! Звезда экрана, чемпион Земного Царства, мастер зелёного энерджи и просто красавчик — ДЖОННИ КЕЙДЖ! Он закончил с широкой улыбкой и позой, достойной обложки журнала. Уолору от неожиданности шлёпнулся на зад в сумке матери, а затем раздался его тонкий, звонкий смех. Даже мама-кенгуру, кажется, немного расслабила плечи, её голубые глаза с недоумением наблюдали за этим эксцентричным существом. — Джон-ни Кейдж, — попытался повторить Уолору, и снова захихикал. — Смешное имя! — Смешное?! — притворно возмутился Джонни. — Это самое знаменитое имя во всём… э-э-э… в очень многих местах! Кенши, стоявший в тени, тихо произнёс: — Он безвреден. В основном. Не обращайте внимания. Постепенно, благодаря миролюбивой (пусть и шумной) инициативе Джонни и осторожной дипломатии зверей, лёд начал таять. Мама-кенгуру наконец опустилась на задние лапы, позволив Уолору полностью вылезти из сумки. Малыш тут же принялся неуклюже, но с огромным энтузиазмом прыгать вокруг, демонстрируя свои умения Леонелле и Мартику, которые забыли про страх и с восхищением наблюдали за ним. Буря бушевала снаружи, но внутри пещеры, в кругу странного света от магических камней и экрана телефона Джонни, зарождалось новое, хрупкое знакомство. После мрачной жестокости на берегу реки эта простая, почти детская встреча казалась глотком свежего воздуха. Даже суровые лица воинов немного смягчились, наблюдая, как Уолору пытается копировать боевую стойку Кунг Лао, смешно подпрыгивая на месте. Возможно, не всё в этом путешествии должно было заканчиваться кровью. Уолору, окончательно освоившись, подпрыгнул поближе к Джонни. Его большие, любопытные глаза прилипли к яркому экрану телефона, на котором Джонни только что показывал ему фотографии. — А это что за штука? — спросил малыш, тыча носом-кнопочкой почти в стекло. — Она светится! И там другие звери внутри! Ты их туда поймал? Джонни засмеялся, опускаясь на корточки. — Это, дружище, не ловушка. Это телефон. Ну, или камера. Он может… ловить картинки. Сохранять их вот тут, внутри. Видишь? — Он листал галерею, показывая снимки тайги, зверей, даже своё собственное, слегка помятое после всех приключений лицо. Уолору ахнул, его уши дёргались от возбуждения. — Вау! И где ты её получил? За сколько отдал? Много блестящих камушков? Где тут, в окрестности, такую найти можно? — Он озирался по пещере, словно надеясь увидеть гнездо, где растут такие «штуки». Эта наивная, меркантильная логика — всё в мире имеет цену и место, где это можно добыть — заставила улыбнуться даже некоторых из суровых воинов. — Ох, малыш, — Джонни потер затылок. — Это… не из твоих лесов. И не из этих скал. Это сделали далеко-далеко, в другом мире. Люди. Такие как я, только… с заводами. И за это нужно отдать не камушки. Он сделал драматическую паузу. — Нужно отдать… очень много денег. — Деньги? — переспросил Уолору, нахмурив свой маленький лобик. — Это… съедобные? — Увы, нет, — вздохнул Джонни. — Но за них можно купить много съедобного. И таких штук. Но чтобы их заработать, надо… — он задумался, как объяснить понятие «актёрские гонорары» или «победы на турнире» существу, чья экономика строилась на сочных листьях и умении прыгать, — надо очень хорошо что-то делать. Что-то, что другим нравится. Уолору слушал, серьёзно кивая, как будто впитывая великую мудрость. — Понятно! Надо очень хорошо прыгать! Или быстро бегать! Тогда тебе дадут… де-ньги… и ты купишь светящуюся штуку! Он от радости сделал несколько энергичных, хоть и неловких прыжков на месте, представляя, как зарабатывает своё богатство. — Именно! — поддержал его Джонни, снова щёлкая фото. — Ты всё понял! Главное — быть звездой! В своём деле! Мама-кенгуру, наблюдая за этим диалогом, мягко фыркнула, но в её голубых глазах светилась тёплая, материнская усмешка. Казалось, этот шумный, странный двуногий хотя бы не причинял вреда её детёнышу и даже развлекал его. А за спиной у них, в глубине пещеры, звери из тайги переглядывались. Для них телефон Джонни был такой же магической диковинкой, как и для Уолору. Но в его объяснении о «другом мире» и «деньгах» они уловили знакомый отголосок. Их гости были не просто сильными. Они были из сложного, непонятного мира, где ценились совсем не те вещи, что в лесу. И этот мир, со всеми его «деньгами», «заводами» и «телефонами», теперь был тут, в их пещере, щёлкал фотографии и учил детёныша кенгуру основам капитализма. Диалог Джонни и Уолору прервал спокойный, но твёрдый голос. Мама-кенгуру, всё ещё сидевшая на задних лапах, смотрела уже не только на своего развеселившегося сына, а обводила взглядом всю невероятную компанию, заполнившую её пещеру. Её голубые глаза, умные и внимательные, останавливались на пятнах Лео, на доспехах Шао, на безэмоциональной маске Кабала, на царственной осанке Синдел. — Вы все… очень разные, — произнесла она на своём мелодичном, чуть скрипящем наречии. — Откуда вы пришли? И что вы делаете в наших землях? Я, моя мать и мать моей матери… мы не видели таких здесь никогда. Ни пятнистых кошек с севера, ни… — она слегка наклонила голову в сторону людей, — ни существ на двух ногах, которые носят кожу и металл как вторую шерсть. Её тон не был враждебным. Он был полон глубокого, естественного для хранителя своей территории любопытства и осторожности. Лео, чувствуя, что вопрос адресован в первую очередь ему и его стае как «понятным» зверям, выступил вперёд. — Мы из далёкой тайги. Очень далеко, за Великой Водой, — начал он, стараясь говорить чётко. — Там холодные зимы, высокие кедры и свои законы. Мы… путешествуем. На этом корабле. — Он кивнул в сторону входа, где виднелся деревянный борт их судна. — Путешествуете? — переспросила мама-кенгуру, её взгляд стал изучающим. — Зачем? В тайге не хватает деревьев для прыжков? Или… — её нос дрогнул, — вы бежите от чего-то? Яра, стоявшая рядом, покачала головой. — Не бежим. Ищем… что-то новое. Хотим увидеть другие земли. А они… — она сделала неуверенный жест в сторону людей и прочих, — наши… спутники. Союзники из других миров. — Других миров? — Мама-кенгуру насторожила уши. Это понятие явно выходило за рамки её миропонимания. Для неё мир был — лес, скалы, река, небо. Не «миры». — Они пришли не с этой земли, — тихо, но внятно добавила Милина, поднимаясь с помощью Тани. Она всё ещё была бледна, но её голос звучал ясно. — Они из… иных мест. Где правила иные, а сила имеет другую форму. Мы путешествуем вместе. По договору. Кенши, стоявший в тени, кивнул, его слепое лицо было обращено к маме-кенгуру. — Мы не ищем вражды с обитателями этих земель. Буря заставила нас искать укрытие здесь. Мы уйдём, когда стихия утихнет. Мама-кенгуру долго смотрела на них, её ноздри трепетали, ловя запахи — запах дыма, чужаой стали, таёжной хвои, морской соли и чего-то ещё, необъяснимого — магии, энергии иных реальностей. — Вы пахнете… опасностью, — сказала она наконец, прямо. — И печалью. И далёкими дорогами. Моё логово открыто для тех, кто просит укрыться от бури. Даже для таких странных. Но, — её голос стал твёрже, — если ваше путешествие принесёт горе нашим землям, как оно принесло его вам самим… ветер развеет ваш запах быстрее, чем вы успеете прыгнуть. Это не была угроза. Это было предупреждение. Предупреждение существа, чьи корни уходили в эту землю на тысячи поколений вглубь. Она чувствовала беду, витающую вокруг них, как чувствовала приближение бури. Синдел, до сих пор молча наблюдавшая, наконец заговорила, её голос прозвучал в каменном своде чётко и холодно: — Наша цель — не ваши земли. Мы проходим. И благодарим за укрытие. Обмен взглядами был красноречивее слов. С одной стороны — древние обитатели континента, мудрые и осторожные. С другой — сборище изгоев и воинов из разломанных реальностей. Буря заперла их вместе в одной пещере, и теперь им предстояло переждать её в этом хрупком, временном перемирии, под пристальным, голубым взглядом матери-кенгуру, которая уже пожалела, что позволила своему любопытному сыну заговорить с этими странными пришельцами. Когда первое возбуждение Уолору немного утихло, Яра тихо тронула его за плечо и кивнула в сторону дальнего, тёмного угла пещеры, подальше от костра, где грелись и обсуждали что-то бойцы Mortal Kombat. Лео и остальные звери последовали за ними. — Уолору, — начала Яра, её фиолетовые глаза были серьёзными. — Ты должен кое-что понять. О них. — Она едва заметно кивнула в сторону людей. Малыш насторожил уши, его игривость сменилась любопытством. — О больших двуногих? Они же смешные! Особенно тот, Джонни! — Они не просто смешные, — тихо сказал Лео, присаживаясь рядом. — Они… очень сильные. И они привыкли решать проблемы… по-своему. — Как? — спросил Уолору, его головка склонилась набок. Мила, всё ещё с красными от слёз глазами, прошептала: — Они могут… очень сильно драться. А иногда… — она замолчала, не в силах сказать. — Иногда они убивают, — закончила за неё Леонелла, пряча взгляд. — Мы видели. Недавно. На берегу реки. Слово «убивают» повисло в сыром воздухе пещеры. Уолору замер. Для него мир состоял из прыжков, сочных листьев, игр и материнской заботы. Самые страшные вещи, которые он видел — это драка двух самцов за территорию или кого-то, пойманного хищником. Но это была часть природы. То, о чём говорили звери, звучало иначе. — Убивают? — переспросил он шёпотом. — Зачем? Они же… не едят тех, кого бьют? — Не всегда, — покачала головой Яра. — Иногда — чтобы защитить себя или своих. Иногда… чтобы проблема больше не повторилась. Их мир, откуда они пришли, он… жёсткий. Там идёт вечная война. Они воины. Для них драка и смерть — часть жизни. Уолору сжался в комочек, его восторг сменился лёгким ужасом. — Я… я не люблю, когда дерутся. Мама говорит, что нужно прыгать подальше, если чуешь драку. И я никогда… никогда не видел, чтобы кто-то… чтобы кровь… намеренно. Он посмотрел на свои маленькие лапки, как будто впервые представляя, что они могут быть использованы не для прыжков, а для чего-то ужасного. — Мы тебя предупреждаем не для того, чтобы тебе было страшно, — сказал Лео, стараясь говорить ободряюще. — А чтобы ты был осторожен. Не лезь к ним, когда они сердиты или сосредоточены. Не трогай их оружие. И если вдруг… если вдруг снова начнётся драка, ты должен спрятаться. Прыгнуть куда-нибудь, куда они не достанут. Понял? — Понял, — кивнул Уолору, но в его голосе не было прежней беззаботности. В его больших глазах поселилась тень, которой там раньше не было. Тень знания о том, что мир за пределами его скал и лесов может быть не просто большим и удивительным, но и жестоким. И что его новые спутники — часть этой жестокости. — Они не плохие, — неожиданно добавила Лили, качая головой. — Они… сложные. У них свои правила. И они защищают своих. Как мы друг друга. Просто… их способы другие. Очень другие. Уолору снова кивнул, но теперь он смотрел на группу у костра уже другими глазами. Он больше не видел просто «больших смешных двуногих». Он видел воинов. Существ, несущих на себе груз бесчисленных боёв и принятых решений, каждое из которых могло стоить жизни. Его путешествие, которое только что казалось чистой радостью, теперь обещало быть не просто приключением, а уроком в самых мрачных гранях реальности. И первый урок он уже усвоил: сила его новых друзей была палкой о двух концах, и один из этих концов был острым, как лезвие, и тёмным, как пролитая кровь. Уолору притих, втянув голову в плечи. Тень от нового знания легла на него почти физически. Он снова посмотрел в сторону костра, где сидели и стояли его новые, пугающие спутники. Его взгляд скользил по массивной фигуре Шао, по безжизненной маске Кабала, по холодному лицу Синдел. Он придвинулся ближе к зверям и спросил совсем тихо, почти шёпотом, как будто боялся, что его услышат: — А кто из них… самый опасный? И кого… лучше не злить вообще никогда? Звери переглянулись. Это был сложный вопрос. — Трудно сказать, — честно ответила Яра, её фиолетовые глаза тоже были прикованы к группе у огня. — Они все опасны по-своему. Тот, в чёрных доспехах и с красными глазами — Кабал. Он почти как машина. Без эмоций. Если ему прикажут, он сделает что угодно и не задумается. — А большой, с молотом? — прошептал Уолору, кивнув на Шао. — Генерал Шао, — сказал Лео, и в его голосе прозвучало отвращение. — Он… любит силу. И унижение других. Его злить — всё равно что тыкать палкой в спящего медведя-шатуна. Только он проснётся не сонным, а сразу яростным. — А женщины? Та, что в странной одежде, с холодным лицом? — Уолору имел в виду Синдел. — Императрица Синдел, — прошептала Леонелла. — Её… лучше не злить больше всех. Потому что если разозлишь её, то разозлишь и всех остальных. Она отдаёт приказы. И если она скажет «уничтожить», они все начнут уничтожать. Она не будет драться сама первая, но её гнев… он самый страшный, потому что он не ярость, а решение. Уолору глотнул, его уши прижались к голове. Он долго смотрел на Синдел, на её бесстрастное, красивое лицо, освещённое пламенем. — А… а тот, что смеётся и показывает светящуюся штуку? Джонни? — в его голосе прозвучала слабая надежда. Звери снова переглянулись. Спайк, до сих пор молчавший, фыркнул: — Он… непредсказуемый. Может, он и не самый опасный в драке из них всех, но… его лучше не злить по-другому. Он может так достать словами и своими выходками, что другие взорвутся. И тогда будет плохо всем. Уолору кивнул, стараясь запомнить. Он снова окинул взглядом всю группу, и его детский ум пытался вывести простое правило. И оно пришло. — Значит, — сказал он очень тихо, но очень чётко, — лучше не злить никого. Но если уж очень нужно — лучше разозли того, кто просто ударит, чем того, кто прикажет всем остальным. Эта детская, но до жути точная формула повисла в воздухе. Звери смотрели на него с удивлением и грустью. Он только что, в нескольких словах, понял суть иерархии и опасности, исходящей от их спутников, лучше, чем они могли бы объяснить за час. Его невинное путешествие за познанием мира начиналось с урока политики и выживания среди титанов. И этот урок, похоже, он усвоил на отлично. Уолору кивнул, но тут же потянул Лео за лапу. — А остальные? Всех, пожалуйста. Кто все эти большие? Яра вздохнула и начала показывать едва заметным движением головы. — Видишь ту, в пурпурном и золотом, как закат? Это Синдел. Императрица. Самая главная. Её крик может отбросить медведя, а ещё она умеет летать без крыльев. — Рядом её дочери. Китанa — в синем, с веерами-лезвиями. Она воин. Умеет парить и метать эти лезвия. А Милина — в розовом, иногда прячет лицо. Она больна, внутри неё живёт что-то тёмное и быстрое. Её укусы страшные. — А это Таня. Всегда рядом с ними. Её посох ломает кости быстрее, чем ты моргнёшь. — Ли Мэй — та, что в ярком красно-золотом. Бьётся кулаками и ногами, мелькает как оса. — А вот два самых страшных, кроме Синдел. Генерал Шао — огромный, в красных доспехах, с молотом. Им он может расколоть землю. И генерал Рейко — у него глаз светится красным лучом, и он стреляет без промаха. Лео подхватил, кивая в другую сторону костра. — А это другие. Джонни Кейдж — тот, что смеётся, в чёрном. Его кулаки светятся зелёным, он может стрелять этой энергией. — Кунг Лао в странной шляпе. Он крутится как волчок и бьёт ею. — Кенши — слепой, в плаще. Не смотри, что он не видит. Его меч летает сам, а он чувствует всё вокруг. — Рейден — в белом, от него пахнет грозой. Он вызывает молнии. Настоящие. Спайк, не выдержав, прошипел с краю: — А вон те трое... Раньше были врагами. В синем — Би Хан. От него исходит холод, он всё замораживает. В оранжевом — Куай Лян, он жжёт всё огнём и телепортируется в дыму. А в сером — Смоук, мастер ловушек и дымовых завес. Мила, дрогнув, добавила шёпотом: — И самый страшный... Кабал. Это даже не живое. Это машина в броне. У него пушки вместо рук и красные глаза. Он не злится. Он просто выполняет приказ. Любой. Уолору сидел, обхватив голову передними лапками. Его мир, состоявший из прыжков, солнечных пятен и маминой сумки, трещал по швам, заполняясь образами летающих императриц, воинов с огненными крюками и слепых мечников. — И... все они теперь тут? — выдавил он наконец, глядя на тесную пещеру, где эти титаны ютились под одним сводом. — Все, — глухо подтвердил Лео. — И ты теперь с нами. Запомни: если у кого-то что-то загорится, задрожит или пойдёт дым из рук — прыгай подальше и прячься. Это не игра. Это значит, что начинается бой. И в их боях не бывает царапин. Ветер всё ещё выл снаружи, но в пещере царила почти что тёплая, хотя и сюрреалистичная атмосфера. Прощание было недолгим. Мама-кенгуру снова мягко поправила шерсть на голове Уолору, её голубые глаза были полны материнской тревоги, смешанной с решимостью отпустить его. — Возвращайся, когда шелковица зацветёт снова, — сказала она просто. — И будь осторожен. Джонни, наблюдавший за сценой, внезапно щёлкнул пальцами. Он вытащил из кармана не тот, помятый телефон, а другой, чуть менее помятый, с блестящим корпусом. — Вот что! — объявил он, подходя к маме-кенгуру и протягивая ей устройство. — Чтобы вы были на связи! На всякий пожарный. Точнее, на всякий… кенгуру-прыгательный. Чтобы знали, что ваш прыгун в порядке. Мама-кенгуру смотрела на странную блестящую плитку в его руке с чистым, животным недоумением. Она осторожно потянулась, но не брала. — Это… съедобный камень? Он слишком холодный. — Нет-нет! — засмеялся Джонни. — Это телефон! Как у меня. Видишь? — Он нажал на боковую кнопку, и экран вспыхнул яркими цветами, заиграла заставка. Мама-кенгуру отпрянула, прижав уши, затем снова наклонилась, заворожённая. — Он светится… — прошептала она. — Именно! Он светится, звонит и показывает картинки! — Джонни присел, начав лихорадочно объяснять, водя пальцем по экрану. — Вот тут, видишь, зелёная трубочка — это чтобы позвонить. Тыкаешь сюда… ну, в общем, если Уолору нажмёт на такую же кнопку на своём, вы услышите голоса друг друга! Даже если будете на разных концах света! Ну, если ловит сеть, конечно… в тайге, наверное, не очень, но вы попробуйте! Мама-кенгуру слушала, кивая с видом полнейшей концентрации, хотя было ясно, что она не понимает и половины. Но идея «услышать голос сына издалека» тронула её. Она аккуратно взяла телефон в свои перепончатые лапы, держа его, как драгоценный, но опасный артефакт. — Спасибо, Шумный Двуногий, — сказала она серьёзно. — Я… попробую понять его магию. — Удачи! — бодро крикнул Джонни, уже разворачиваясь к кораблю. — И вам, и ему! Всем удачи! Уолору, прошептав маме последнее «обещаю», развернулся и с силой оттолкнулся мощными задними лапами. Он никогда в жизни не только не летал, но и не был ни на чём выше ветки дерева. Его прыжок оказался слишком сильным — он перелетел через трап и шлёпнулся прямо на деревянную палубу, кувыркнувшись к самым ногам удивлённого Кунг Лао. — Ох! — пискнул он, потирая затылок, но его мордочка тут же расплылась в восторженной улыбке. — Я на корабле! Я летаю! Корабль, будто чувствуя, что все на борту, снова вздохнул и плавно оторвался от земли, выплывая из-под скального козырька в ещё бушующую, но уже стихающую бурю. Уолору тут же забыл про шишку. Он устроился в углу палубы, где его не сдувало ветром, и с благоговейным трепетом вытащил из… ну, не из сумки, а из небольшого мешочка, который ему дала мама, свой собственный телефон — тот самый, что Джонни дал ему «для связи». Экран снова вспыхнул. — Ой! — прошептал он. И тут его взгляд упал на ряд разноцветных иконок внизу. Его детёнышевое любопытство пересилило всё. — Лео! Яра! Смотрите! — позвал он зверей, те подошли, всё ещё осторожные. — Тут столько всего! Вот это… — он ткнул лапкой в иконку с музыкальной нотой, — Спотифай! Там, кажется, музыка живёт! Можно слушать! Он нажал, и из динамиков полилась бодрая, ритмичная мелодия. Уолору тут же начал подёргивать ушами в такт. — А это… — он переключился на красно-белую иконку, — Ютуб! Там движущиеся картинки! Целые истории! Смотрите! — На экране начал играть ролик про танец маленьких пингвинов. Звери, забыв на секунду обо всём, столпились вокруг, разинув рты. — А вот это… — Уолору листал дальше, — Тик-Ток! Тут короткие, быстрые картинки! И все танцуют! — Он показал им клип, где кот в костюме супергероя делал сальто. — Бр-р-авл Старс! — прочитал он с трудом следующее название, глядя на иконку с мультяшным роботом. — Тут, кажется, можно драться… но в игре! Виртуально! Без крови! — Инстаграм! — продолжал он, уже захлёбываясь. — Тут все выкладывают самые красивые свои картинки! Как папа-фотограф! Можно смотреть на солнца, закаты и… еду! Много еды! — Пинтерест! — его лапка летала по экрану. — Тут идеи! Как строить гнёзда, как украшать… ой, смотрите, какая гирлянда из ягод! — И… и Гугл! — закончил он, тыкая в разноцветный логотип. — Это… это как мудрая сова! Ему можно задать ЛЮБОЙ вопрос! «Где растут самые сладкие ягоды?», «Как далеко до луны?», «Почему утконос имеет клюв?» И он найдёт ответ! Это же магия! Он сидел, задыхаясь от восторга, держа в лапках целый вселенский портал в мир развлечений, информации и бесконечной социализации, о котором он даже не подозревал десять минут назад. Лео и Яра переглянулись. После всей жестокости, крови и тяжёлых разговоров этот наивный, стремительный экскурс в мир человеческих приложений был одновременно смешным, трогательным и пугающим. Их новый друг, детёныш из дикого мира, только что получил в лапы один из самых мощных и отвлекающих инструментов цивилизации. И было непонятно, что опаснее для него в этом путешествии — бойцы Mortal Kombat с их молотами и крюками или этот маленький блестящий прямоугольник с бесконечным потоком контента, который мог украсть у него всё внимание и, возможно, даже часть души тайги, из которой он только что уехал. Но пока Уолору только радостно тыкал лапкой в экран, открывая для себя плейлист «Эпичная музыка для путешествий», и мир для него был полон чудес, а не угроз. Корабль с гулом оторвался от земли, оставляя под собой пещеру и маму-кенгуру, всё ещё с опаской разглядывавшую блестящий телефон в лапах. Уолору прилип к иллюминатору, его нос-пуговка оставил на стекле жирное пятно. — Никогда тут не летал! — прошептал он, зачарованно глядя, как проплывают рыжие скалы, потом полоса пустыни, а на горизонте начинает зеленеть новая, незнакомая чаща. — Всё так быстро! Спустя минут тридцать пять полёта под ними раскинулись густые, почти непроходимые джунгли. Воздух стал влажным и тяжёлым, запахло прелой листвой, цветами и сырой землёй. Лили, чувствуя усталость корабля, искала место для посадки. Вдруг внизу, на ветвях гигантского древовидного папоротника, они увидели сцену: два маленьких, пушистых кускуса с большими глазами нежно чистили друг другу шёрстку, перебирая лапками. Это была мирная, трогательная картина. И тут из чащи вывалился он. Коренастый, чёрный, с белой грудью и наглой мордой. Тасман. Он рявкнул что-то хриплое, неразборчивое, и шлёпнул лапой по стволу. Кускусы взвизгнули и в панике растворились в листве, как два пушистых призрака. — Эй! — негодующе пискнул Уолору, прижавшись к стеклу. — Он их спугнул! Корабль, получив мысленный импульс от Лили, мягко опустился на ближайшую полянку, окружённую гигантскими папоротниками и свисающими лианами. Шум двигателя стих. — Что это было? — спросил Лео, насторожив уши. — Похоже, местный хулиган, — флегматично заметил Джонни, поправляя очки. — Видал я таких. Буллей. — Надо проверить, — сказала Китана, уже двигаясь к трапу. — Маленькие зверьки могли пострадать. Группа в составе Китаны, Милины, Тани, Лео, Яры и, конечно, любопытного Уолору, который не мог усидеть на месте, сошла на землю. Воздух джунглей обрушился на них — густой, тёплый, полный странных звуков. Они осторожно двинулись в ту сторону, куда скрылся грубиян. Они вышли на большую, освещённую лучами солнца, пробивавшимися сквозь гигантский полог, поляну. И в центре её, развалясь на замшелом валуне как хозяин, сидел тот самый тасманийский дьявол. Он что-то жевал, бросал косточки и напевал под нос скрипучую, дерзкую песенку. Услышав шаги, он лениво повернул голову. Его глаза, маленькие и пронзительные, медленно обвели прибывших — принцесс в изысканных одеждах, зверей из тайги, маленького прыгучего кенгурёнка. Ни тени страха. Только презрительное любопытство. — О-о-о, — растянул он, не двигаясь с места. — Гости. И какие пёстрые. Вы кто, цирк-шапито заблудившийся? Эта полянка — моя. Вид на водопад, тишина, спокойствие. А вы шумите своими железками. Так что сделайте ноги, пока я добрый. Убирайтесь. — Успокойся, — ровным голосом сказала Китана, делая шаг вперед. — Мы не причиним тебе вреда, если ты не будешь нападать первым. Мы просто исследуем эти земли. Тасман закинул голову и захохотал — хриплым, неприятным смехом. — Ох, слушайте её! «Не причиним вреда»! — Он презрительно фыркнул. — Да вы же просто кучка неудачников и детишек, забредших не туда! А если я не уйду? Что вы сделаете? Защекочите меня до смерти? Его наглая ухмылка не сходила с лица. Но она начала меркнуть. Таня не сказала ни слова. Её рука плавным, почти невесомым движением скользнула за спину — и появился боевой посох. Не просто палка. Тяжёлый, тёмного дерева, с утолщениями на концах, отполированными до блеска сотнями схваток. Она вкрутила его в землю перед собой с глухим, весомым стуком. Тасман вздрогнул, его взгляд прилип к посоху. Это было не игрушечно. Это было серьезно. Милина двинулась чуть в сторону, её движения были плавными, как у змеи. Из складок её розового одеяния, словно вырастая из теней, появились парные саи. Короткие трезубцы с изогнутыми гардами, лезвия которых холодно блеснули под лучом солнца. Они выглядели как когти какого-то изощрённого хищника. Тасман невольно отпрянул на своём камне. Эти штуки были созданы, чтобы не отталкивать, а пронзать. Китана не спеша подняла руки. В её ладонях, разворачиваясь с тихим шелестом металла и шёлка, раскрылись веера. Но не для бриза. Это были стальные лезвия, заточенные до бритвенной остроты, каждый зубец — отдельная опасность. Она слегка взмахнула одним — воздух со свистом рассекся. Тасман прижал уши. Это было оружие красоты и смертельной точности, и оно его пугало больше грубой силы. И тут началось то, чего он не мог даже представить. Джонни Кейдж щёлкнул пальцами, и по его кулакам пробежали волны зелёной, потусторонней энергии, зашипел воздух. Кунг Лао снял свою шляпу, и Тасман увидел, что её край отточен как бритва. Смоук положил руку на пояс, и с легким шипением из его наручных устройств повалил густой, едкий дым. Куай Лян (Скорпион) выдохнул, и у него в руке вспыхнул и материализовался огненный крюк на цепи, от которого плыл жар. Би Хан (Саб-Зиро) просто поднял ладонь, и вокруг неё завился иней, заставивший влажный воздух джунглей похолодеть. Но самые большие глаза Тасман сделал, когда Кабал шагнул вперёд. Из скрытых пор в его ладонях-пушках выдвинулись стволы с тупым, механическим щелчком, и в их глубине загорелся багровый, заряжающийся свет. А Рейден лишь скрестил руки, и между его пальцами запрыгали синие молнии, пахнувшие грозой. Шао с глухим стуком опустил на землю свой молот, от удара дрогнула почва. Дерзость с лица Тасмана слетела полностью, сменившись животным, инстинктивным страхом перед тем, чего он не понимал. Но гордость не позволила ему сбежать сразу. Он выпрямился, пытаясь казаться грозным, но его голос дал трещину. — И… и что вы с ними со мной сделаете? — выпалил он, глядя на этот арсенал кошмаров. Китана медленно опустила веера, но не складывая их. — Мы старше этих гор, пещер и рек, малый, — сказала она, и в её голосе звучала не угроза, а простая, безжалостная констатация факта. — Мне, моей сестре, нашей матери, нашим воинам — тысячи лет. Мы видели, как рождались и умирали целые цивилизации. Мы пережили войны, от которых твои джунгли превратились бы в пепел за миг. Ты — пылинка на шкуре времени для нас. Мы можем стереть тебя, даже не вспотев. Или мы можем пройти мимо, если ты перестанешь быть помехой. Выбор, по невероятной нашей милости, пока ещё твой. Тасман стоял, глядя то на молнии Рейдена, то на ледяную ладонь Саб-Зиро, то на дымящиеся руки Смоука. Каждое новое оружие, каждая демонстрация силы заставляла его съёживаться всё больше. Он понимал только силу когтей, зубов и хитрости. А это… это была сила стихий, магии и древнего, отточенного убийственного ремесла. Его мелкое, местное хулиганство разбивалось об эту стену как стекло о скалу. Он был не просто напуган. Он был уничтожен морально, даже без единого удара. Тасман замер, его наглая уверенность растаяла как утренний туман под палящим солнцем. Каждое оружие, каждый холодный взгляд, каждый щелчок механизма или всполох энергии заставляли его мелкую, хищную душу сжиматься от первобытного ужаса. Когда Кенши, не вынимая катаны, лишь слегка повернул голову в его сторону, а в воздухе зависло невидимое, колющее давление, колени Тасмана сами подогнулись. Он рухнул на мягкий мох, не в силах больше держать вертикаль перед лицом такой собранной, немой мощи. Китана сделала один бесшумный шаг. Её фигура возникла перед ним, заслонив солнце. Она не была гигантом, как Шао. Но в её осанке, в холодном спокойствии фиолетовых глаз была тяжесть эпох. Она плавно опустилась на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне. В её руках, с лёгким шелестом, вновь раскрылись веера-лезвия. Она не делала резких движений. Она просто поднесла тонкие, смертоносные стальные зубцы к его горлу. Металл был холоден, даже не коснувшись кожи. — И… — голос Тасмана сорвался в хрип, он сглотнул, боясь пошевелиться даже гортанью. — И что вы… со мной сделаете? Он смотрел не на лезвия, а в её глаза. И в них не было ни злорадства, ни гнева. Была лишь усталая, древняя решимость, подобная движению ледника. — Это зависит от твоего следующего слова, — тихо, но отчётливо сказала Китана. Её голос был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Мы могли бы оставить тебя здесь. С твоей гордыней и пустыми угрозами. Или забрать с собой, если найдём в тебе хоть какую-то пользу. Но также мы могли бы просто… — она чуть заметно провела кончиком зубца веера по воздуху в миллиметре от его шерсти, не касаясь, — …избавить этот лес от одного источника мелких, но раздражающих проблем. Навсегда. Выбор, который ты сделаешь в следующие пять секунд, определит, будешь ли ты дышать после них. И каким воздухом — воздухом свободы или воздухом тюрьмы на нашем корабле. Она не повышала голос. Но каждое слово падало на Тасмана с весом камня. Он смотрел на стальные зубцы у своего горла, чувствовал ледяное дыхание Саб-Зиро с одной стороны и тихий гул заряжающихся пушек Кабала — с другой. Вся его жизнь, построенная на обмане, хвастовстве и запугивании более слабых, рассыпалась в прах перед лицом настоящей, безмолвной и абсолютной силы. Он понял, что его шутки здесь не оценят. Его хитрости бесполезны. Его жизнь висит на волоске, и режут этот волосок не клыки зверя, а холодная сталь и ещё более холодная воля существ, для которых он — ничто. Синдел, наблюдая за сценой с каменным лицом, наконец изрекла свой вердикт, медленно обведя взглядом всю свою свиту. — Раз уж он так жаждет доказать свою значимость, — голос её звучал как скрежет льда, — пусть сражается. С… Джонни Кейджем. Тасман, услышав это, на мгновение воспрял духом. Из всех монстров и воинов, этот в чёрном, который всё шутил и щёлкал своей штукой, казался ему самым… человечным. Может, не так страшно? Джонни Кейдж поднял брови, затем широко улыбнулся, потирая руки. — О, отлично! Наконец-то живая мишень для отработки новых приёмов! Не переживай, дружище, — он ободряюще подмигнул Тасману, — я буду нежен. Как котёнок. С шипами. Но когда Джонни встал в свою фирменную, раскованную боевую стойку, а по его кулакам пробежали волны того самого зелёного, потустороннего сияния, вся иллюзия «несерьёзности» испарилась. Воздух вокруг него затрепетал от сконцентрированной энергии. Тасман почувствовал, как по спине пробежал холодок страха. Этот «шутила» сейчас излучал такую же сконцентрированную угрозу, как и все остальные, просто в другой, более дерзкой упаковке. — Давай, малыш! Покажи, на что способен король джунглей! — крикнул Джонни и ринулся в атаку. Его движения были не линейными и жёсткими, как у других бойцов, а быстрыми, с акробатическими элементами, почти танцующими. Первый удар — зелёный энергетический шар — просвистел мимо головы Тасмана, взорвавшись за ним в папоротнике. Тасман, движимый инстинктом, попытался ответить — рванулся вперёд, пытаясь вцепиться когтями и зубами, использовать свою грубую силу и ярость. Но это был Джонни Кейдж. Звезда экрана, чья карьера построена на зрелищных, отточенных драках. Каждый коварный бросок Тасмана Джонни парировал с лёгкостью, граничащей с издевательством. Он уклонялся от когтей, блокировал удары предплечьями, обёрнутыми зелёным сиянием, и всё это — с той самой надменной, голливудской улыбкой. — Неплохо, неплохо! — подбадривал он, отскакивая от очередной атаки. — Но слишком предсказуемо! Нужно больше драмы! Больше зрелищности! Тасман, уже пыхтя от злости и унижения, собрался для очередного рывка. И в этот момент Джонни сменил тактику. Его улыбка стала чуть шире, чуть опаснее. — А теперь, — прошептал он так, чтобы слышал только Тасман, — классика жанра. Он сделал обманное движение плечом, как будто собираясь нанести высокий удар. Тасман инстинктивно приподнялся, открывая защиту. И в этот миг Джонни, с грацией уличного бойца и скоростью профессионального каскадёра, нанёс свой легендарный, подлый, но невероятно эффективный удар. Удар в пах. Это было не просто пинком. Это был точный, сконцентрированный, усиленный зелёной энергией тычок ногой, пришедшийся точно в цель. Раздался негромкий, но выразительный тук, смешанный с резким, прерывистым выдохом Тасмана. Вся его свирепая ярость, вся готовность к бою мгновенно испарились, сменившись всепоглощающей, немой агонией. Его глаза вылезли из орбит, челюсть отвисла беззвучно. Он замер на месте, согнувшись пополам, затем медленно, как подкошенный, осел на колени, обхватив лапами пострадавшую область. Из его горла вырвался не рык, а тонкий, душераздирающий писк, полный невыразимой боли и глубочайшего, экзистенциального унижения. На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистыми хрипами Тасмана. Даже суровые бойцы Mortal Kombat слегка отвели взгляд, а некоторые (Кунг Лао) сдержанно крякнули, будто вспоминая старые раны. Джонни же, отряхнув несуществующую пыль с ботинка, вернулся в расслабленную позу. — И… сцена! — провозгласил он, разводя руками. — Эмоции, боль, поражение героя — всё, как по нотам! Беру один дубль! Ну как, наш местный хулиган, ещё есть желание «поцарствовать»? Тасман не мог ответить. Он мог только сидеть, согнувшись, и тихо стонать, понимая, что его не просто победили. Его победили самым позорным, самым унизительным из возможных способов, превратив из грозы джунглей в объект молчаливой (и не очень) жалости и насмешек. Урок был усвоен. Жестоко, наглядно и очень, очень больно. Наступила неловкая тишина, нарушаемая лишь сдавленными хрипами Тасмана, всё ещё сидевшего в позе глубочайшего страдания. Маленькая Мила, наблюдая за реакцией взрослых — как они отвели взгляды, слегка поморщились, — наклонила голову набок, её глаза были полны чистого, невинного любопытства. — Эм… — начала она, глядя на корчащегося Тасмана, потом на невозмутимого Джонни. — А что это за удар такой? Почему… почему именно туда? — Она неуверенно ткнула лапкой в воздухе в соответствующем направлении. — И почему вам всем… стало неприятно? Он же его не сильно ударил, вроде. Там же нет костей, чтобы сломать. Вопрос, такой детский и прямой, повис в воздухе, заставив некоторых бойцов слегка поёжиться. Джонни открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь шутку, но увидел серьёзные, вопрошающие глаза не только Милы, но и других зверей — Лео, Яры, Уолору, который смотрел на Тасмана с смесью ужаса и сочувствия. Кунг Лао, вздохнув, поправил свою шляпу. Он понимал, что Джонни с его любовью к дешёвым штампам не даст адекватного объяснения. — Это… особый вид удара, Мила, — начал он, выбирая слова. — Он не наносит открытых ран. И сила здесь не главное. — Он посмотрел на Тасмана, который наконец начал делать первые, осторожные вдохи. — У всех живых существ мужского пола… есть… уязвимое место. Очень чувствительное. Как будто все нервы тела собраны в одной точке. Удар туда… — он сделал паузу, — он не ломает кости. Он вызывает такую… волну боли, от которой перехватывает дыхание, темнеет в глазах и на время теряется всякая способность двигаться или думать. Это боль не от повреждения, а от… чрезмерного сигнала, который тело не может обработать. Мила слушала, широко раскрыв глаза. Уолору невольно прикрыл свою сумку передними лапками. — Но зачем? — спросила она. — Это же… нечестно? Не по-воински? — В настоящем бою, — спокойно, но твёрдо сказал Кенши, стоявший неподалёку, его слепой взгляд был направлен в никуда, но голос звучал ясно, — нет понятий «честно» или «нечестно». Есть «эффективно» и «неэффективно». Цель — обездвижить, деморализовать, лишить противника воли к сопротивлению самым быстрым способом. Этот удар… очень эффективен для этого. Но, — он сделал небольшую паузу, — его считают… недостойным воина, который полагается на мастерство, а не на знание слабостей тела. Это удар отчаяния. Или удар того, кто хочет не просто победить, а унизить. — Именно! — подхватил Джонни, уже оправившись. — Это классика кинематографа! Зрители обожают! Символизирует победу хитрого героя над грубым злодеем! Китана, всё это время молча наблюдавшая, покачала головой. — Это символ того, что битва опустилась до самого низкого, животного уровня. Когда остаётся только инстинкт причинить максимальную боль, а не переиграть противника умением. Вот почему стало неприятно, Мила. Потому что даже в жестоком мире есть негласные границы. И Джонни только что радостно пересёк одну из них ради «зрелищности». Тасман, услышав это, издал новый, на этот раз скорее морально страдальческий стон. Он понял, что его не просто побили. Его побили грязно, использовав знание, недоступное в его мире когтей и зубов, и все смотрят на это с брезгливым пониманием. Его поражение было не просто физическим, но и глубоко этическим, что для его примитивного сознания было perhaps даже страшнее. Мила кивнула, на её мордочке отразилось сложное понимание. Она взглянула на сгорбленного Тасмана уже не с прежним страхом, а с какой-то странной, щемящей жалостью. Её мир звериных драк был прост: сильнее, быстрее, хитрее. Этот мир её новых спутников оказался куда сложнее, страшнее и… стыднее. Кунг Лао, видя, что сцена с унижением и капитуляцией затягивается, счёл нужным вмешаться. Он снял шляпу, провёл по ней рукой и сказал ровным, но твёрдым голосом, который привлёк всеобщее внимание: — Хватит. Ссора окончена, решение принято. Мы теряем время. Солнце клонится, а нам ещё нужно осмотреть эти тропики, раз уж мы здесь. Его слова прозвучали как разумный призыв к порядку, отвлекая всех от сгорбленной фигуры Тасмана. Джонни Кейдж, мгновенно переключившись, поднял брови с преувеличенным недоумением. — Тропики? — переспросил он, оглядывая окружающую их буйную, влажную зелень, гигантские папоротники и свисающие лианы. — Я-то думал, это джунгли. Разве это не одно и то же? В кино всегда «глухие джунгли», а не «глухие тропики». Кунг Лао вздохнул, но в его глазах мелькнула тень учительского терпения. Он видел, что и звери, и Уолору слушают с интересом. — Не совсем, Джонни. «Джунгли» — это скорее общее, разговорное слово. Очень густой, труднопроходимый лес, часто в тёплом климате. — Он сделал широкий жест рукой, обводя окружающий их мир. — А вот тропики — это определение климатической зоны. Пояс вокруг экватора, где всегда жарко и влажно. Здесь нет зимы, как в твоей Калифорнии или в нашей тайге, — он кивнул в сторону Лео и Яры. — Здесь только сезон дождей и сезон, когда дождей немного меньше. Всё, что растёт и живёт в таком климате — тропические леса, тропические саванны, тропические болота — всё это часть тропиков. Джонни почесал подбородок, явно представляя себе карту. — То есть, грубо говоря, джунгли — это что (гуща), а тропики — это где (рядом с экватором)? — Приблизительно так, — кивнул Кунг Лао. — Эти влажные леса, где мы сейчас, — их часто называют тропическими дождевыми лесами. Они — легкие планеты и дом для невероятного множества существ, которых больше нигде не встретишь. Уолору, слушавший, раскрыв клювик, тут же оживился: — Значит, мои леса и скалы — не тропики? — Нет, малыш, — улыбнулся Кунг Лао. — Твои австралийские буши и эвкалиптовые леса — это уже другие климатические зоны. Жаркие, но не такие влажные, не круглый год. Мила, вертя головой, добавила: — Поэтому тут так… мокро и всё такое зелёное? И пахнет по-другому! — Именно, — подтвердил Кунг Лао. — Высокая температура и постоянная влажность создают эти условия. Исследовать такие места — большая удача и большая ответственность. Так что, — он снова надел шляпу, — вместо того чтобы стоять, давайте использовать светлое время. Тасман, — он бросил взгляд на всё ещё сидящего дьявола, — если хочешь доказать свою полезность, веди нас к чему-нибудь стоящему. Без трюков. Короткий урок географии завершился, вернув группу к практическим задачам. А Тасман, медленно поднимаясь на ещё не вполне послушные ноги, кивнул, понимая, что его первый экзамен на полезность начинается прямо сейчас. И что в этом странном обществе ценятся не только сила, но и странные знания — вроде отличия джунглей от тропиков. Мила, выслушав объяснения, гордо подняла голову и выпрямилась, положив свои маленькие передние лапки на бока. — Ну и что, что у вас руки! — заявила она с лёгким вызовом в голосе. — Мы тоже можем брать и держать! Я вот шишку могу взять, или ягоду, или даже камушек красивый! А Лео может палку большую нести! Мы же не просто на четырёх лапах ходим, мы… — она запнулась, вспоминая где-то услышанное мудрёное слово, — мы антропморфы! Да! У нас лапы, но мы можем ими как… как почти-руками пользоваться! Она самодовольно кивнула, довольно с собой за употребление такого умного термина. Джонни Кейдж, который как раз собирался продолжить свою лекцию о прелестях противопоставленного большого пальца, замер с открытым ртом. Он медленно повернулся к Миле, его лицо выражало самое искреннее, неподдельное недоумение. — Повтори, малышка, не расслышал, — попросил он, приставив ладонь к уху. — Ты сказала… «антро-» кто?! — Антропморфы! — чётко и громко, с некоторым вызовом, повторила Мила. — Это значит… — она снова замялась, не совсем уверенная в определении, но твёрдая в факте, — что мы, звери, но мы ходим, иногда… почти как вы, и делаем много чего лапами! Мы не просто звери-звери, мы… улучшенные звери! Джонни уставился на неё, затем медленно обвёл взглядом других зверей — Лео, Яру, Спайка, Мелкого, Лили. — Вы… вы слышали это? — спросил он у всех и ни у кого конкретно. — Антропморфы. Боже милостивый. Здесь, в глуши, дикая ласка роняет такие термины… — Он провёл рукой по лицу, изображая культурный шок. — Значит, так. Я, Джонни Кейдж, знаю толк в спецэффектах, трюках и красивых словах. Но «антропоморф» из уст пушистого комочка — это даже для меня новый уровень сюрреализма. Кто тебе это слово всучил? Ты что, тайно учебники по зоологии читаешь, пока мы спим? Мила смущённо почесала за ухом. — Ну… Лили иногда рассказывает умные вещи. От неё слышала. И в старых легендах наших иногда такое проскальзывает, про «зверей с разумом и ловкостью двуногих»… Ну, вы поняли. Кунг Лао, наблюдавший за этим диалогом, не мог сдержать лёгкой улыбки. — Она, в общем-то, права, — сказал он. — Ваш вид, ваша… порода. Вы обладаете чертами, сближающими вас с людьми в плане поведения и некоторых возможностей. Это и есть антропоморфизм в биологии и мифологии. Просто вы, — он кивнул Миле, — сумели запомнить и выговорить это слово. Что вызывает уважение. Джонни покачал головой, всё ещё под впечатлением. — Ладно, признаю. Образованность зашкаливает. Значит, вы тут не просто мохнатые дикари, а мохнатые дикари с правильной терминологией. — Он вздохнул, но в его глазах играли искорки веселья. — Что ж, приятно иметь дело с продвинутой фауной. Значит, мы можем рассчитывать, что вы не только ягоды собирать будете, но и, например… э-э-э… чертежи читать? Или философские диспуты вести? Лео и Яра переглянулись. Слово было для них тоже новым, но смысл, вложенный в него Милой, они уловили. И в этой странной ситуации — когда их маленькая, болтливая подруга огорошила чемпиона Земного Царства научным термином — было что-то, что заставляло их чуть выпрямить спины. Да, они были зверями из тайги. Но они были такими зверьми. Не просто животными. А чем-то большим. И даже Джонни Кейдж, со всем своим пафосом, был вынужден это признать. Грозный, величественный и явно не в духе казуар сделал ещё один тяжёлый шаг вперёд, его коралловый клюв был нацелен прямо на группу у костра. Вокруг его ног с ледяными когтями вздымался мох. И тут из-за его спины раздался весёлый, почти мелодичный оклик: — Эй, братец-бука! Не порть людям пикник! Из чащи с лёгким шуршанием выскочил ещё один казуар. Но какой! Его синяя кожа и перья с отливом казались ярче под кронами, а на раздвоенном фиолетовом гребне болтался оранжевый цветок. Это был Каз-танцор. Он виртуозно подскочил, сделал пару замысловатых па и встал между своим угрюмым сородичем и пришельцами. — Не узнаёшь? Это же гости! — пропел Каз, весело подмигивая Джонни, который замер с выражением «что происходит?» на лице. — И не смотри, что они странные! А ты, — он обернулся к большому казуару, — опять территорию караулишь? Ску-у-учно! Большой казуар (тот самый высокий, с фиолетовым отливом) фыркнул, но слегка отвёл клюв. За ним, кряхтя, вылез второй, приземистый, с бирюзовыми ногами и жёлтым клювом. — Он границу нарушил, — булькнул высокий, указывая клювом в сторону первой птицы. — На нашу землю зашёл. Это позор для рода! Надо… э-э-э… прогнать! — Позор — это кислые мины разводить! — отпарировал Каз и, обратившись к группе, раскланялся. — Приветствую, путники! Простите нашего ворчуна. Он у нас за принципы отвечает. А я — Каз! Люблю танцевать, петь и всё такое весёлое! А это — наши местные «стражи границ», — он кивнул на двух других казуаров. — Не обращайте внимания, они быстро отходят. Высокий казуар недовольно хлопнул крыльями, но, окинув взглядом внушительную компанию бойцов МК (и особенно замершего с огненным крюком Скорпиона), видимо, пересчитал шансы. — Хмф, — произнёс он. — Ладно. Если они… с тобой. Но чтобы больше без спроса! Приземистый казуар просиял (насколько это может сделать птица с жёлтым клювом). — А вы… куда путь держите? — спросил он, и в его карих глазах вспыхнуло любопытство. — Может… может, нам составить вам компанию? Здесь дальше топи болотные начинаются, лианы-душители… Без проводника — пропадёте! Мы знаем каждую тропку! И… — он украдкой взглянул на костёр, — у вас тут… весело, я смотрю. Каз тут же подпрыгнул от восторга. — О да! Отличная идея! Путешествие с новыми друзьями! Я буду развлекать программу! А они, — он кивнул на стражей, — от злобных мухоморов и провальных троп предостерегут! Так, благодаря вмешательству эксцентричного казуара-танцора, потенциально опасная встреча превратилась в предложение о попутчиках. У команды Лео и бойцов МК появились новые, весьма необычные спутники: жизнерадостный Каз и пара гордых, но, кажется, начинающих смягчаться казуаров-проводников. Исследование тропиков обещало стать ещё более пёстрым и музыкальным. Милина, до сих пор сидевшая немного в стороне и слушавшая дискуссию с отстранённым видом, вдруг резко поднялась. Её движения были быстрыми и решительными. Она ловко развернула в руках свои саи, лезвия которых холодно блеснули в свете костра, и, не сказав ни слова, шагнула в сторону, уходя в густые, тёмные заросли джунглей. Каз, танцор, проследил за ней взглядом, его оранжевые глаза округлились от любопытства. — Ой! А это что у неё в ручках? Такие блестящие, острые штучки! — спросил он, обращаясь ко всем и ни к кому. — И куда она? На охоту, сказала? На какую охоту? На орехи с такими железяками не пойдёшь… На больших жуков, что ли? Китана, следившая за уходом сестры со смешанным чувством тревоги и понимания, вздохнула. Она повернулась к Казу, её лицо было серьёзным. — Список того, на что она пойдёт охотиться с такими «железяками», невелик, — сказала она ровным тоном. — И шанс в девяносто девять процентов, что это будет… мясо. Слово повисло в воздухе тяжёлым, чуждым камнем. Лео, до сих пор невозмутимо объяснявший свою ореховую диету, резко вскинул голову. Его глаза, полные внезапного шока и непонимания, уставились на Китану. — Вы… — его голос сорвался, стал выше. — Вы мясо едите?! Настоящее мясо? Животных?! В его вопросе звучало не просто удивление, а глубокая, почти инстинктивная неприязнь и ужас. Для него и его стаи «мясо» было синонимом чего-то нечистого, запретного, противного самой природе их мира. Китана встретила его взгляд, не отводя глаз. В её взгляде не было ни вызова, ни оправдания. Только констатация факта, жёсткого и неудобного. — Да, Лео. Мы едим мясо. Люди, воины Внешнего Мира, бойцы Земного Царства… наша плоть требует иной пищи. Белка, силы. Мы охотимся. Или выращиваем скот. Это… наша природа. Так же, как орехи — ваша. На поляне воцарилась гнетущая тишина. Даже веселый Каз притих, чувствуя, как атмосфера накалилась. Звери смотрели на людей и людей-подобных существ совсем другими глазами. Это была не просто разница во вкусах. Это была пропасть в самой сути мироустройства. Их «гости», с которыми они делили хлеб и кров, с которыми смеялись и путешествовали, оказывалось, были… плотоядными. Существами, которые ради пропитания отнимали жизни, возможно, таких же, как они, зверей. И Милина с её холодными саи сейчас где-то в темноте делала именно это. Уолору незаметно прикрыл свою сумку. Тасман съёжился. Для них, существ дикой природы, где смерть была частью круговорота, это, возможно, не было таким шоком. Но для зверей из тайги, живших в своей уникальной, вегетарианской гармонии, это откровение било в самое сердце их мировоззрения. Их путешествие только что приобрело новую, очень тёмную и неприятную грань. В густой, влажной тишине джунглей, нарушаемой лишь треском костра и тяжёлым дыханием, вдруг раздался отчаянный, пронзительный крик. Не птичий клич, а почти что человеческий вопль ужаса и мольбы. Все вздрогнули и обернулись. Из темноты вышла Милина. В её правой руке, зажатые в смертельной хватке, были саи. В левой, поднятой за крыло, она держала птицу. Это была крупная, с ярким оперением тропическая птица, похожая на тукана или большого попугая. Она билась, её перья летели во все стороны, а клюв был раскрыт в немом, паническом крике. Её глаза, круглые и полные чистого животного ужаса, метались по лицам собравшихся. — Пощадите! — хрипло выкрикнула птица на своём гортанном, но понятном языке. — Отпустите! Я не сделала ничего! Я просто пела! Не убивайте! Милина подошла к самому краю света от костра. Её лицо было бледным, но твёрдым, в глазах горел неприятный, голодный блеск. — Будем жрать эту, — отчеканила она, и её голос прозвучал ледяной пощёчиной для всех зверей. — Кенши, — не оборачиваясь, бросила она через плечо. — Голову. Быстро. — НЕ НАДО!!!!!! — завопила Мила. Её тонкий, срывающийся от слёз крик прорвал оцепенение. Она бросилась вперёд, но Лео и Яра инстинктивно схватили её, удерживая на месте. По её мордочке ручьями текли слёзы. Кенши, не выражая ни малейшей эмоции, сделал шаг. Его рука плавно легла на рукоять катаны. Он выхватил клинок одним движением. Свет костра скользнул по идеально отполированной стали. Птица, увидев это, издала последний, душераздирающий вопль, полный осознания неминуемой гибели. Кенши замахнулся. Не было лишних движений, только чистый, безжалостный расчёт. Катана описала короткую, сверкающую дугу в воздухе. Ш-ш-х! Звук был негромким, влажным и окончательным. Голова птицы с резким толчком отделилась от тела и упала в мох. Безголовое туловище дёрнулось в руке Милины, из перерезанной шеи хлынула тёмная, почти чёрная в свете костра кровь, заливая её перчатку и капая на землю. Конвульсии пробежали по крыльям и лапам, а затем всё затихло. — Теперь внутренности, — всё тем же ровным, инструктивным тоном сказала Милина, бросая обезглавленный труп на расчищенный камень. — Надо вытащить. И ощипать. Она взяла одно из своих саи и, не колеблясь, воткнула острый трезубец в ещё тёплый живот птицы. Раздался противный, рвущий звук — шкурка и плоть расходились под сталью. Она сделала аккуратный, глубокий разрез, а затем, сменив хват, начала буквально выгребать внутренности. Тёплые, дымящиеся органы — печень, желудок, кишки — вываливались на камень с тихим шлёпком. Воздух мгновенно наполнился резким, медным запахом крови и содержимого кишечника. Зверям было противно до ужаса. Леонелла отвернулась, её плечи тряслись. Мартик уткнулся в бок Яры, его всего била мелкая дрожь. Уолору смотрел, широко раскрыв глаза, и его собственный маленький клюв был приоткрыт в немом ужасе. Спайк и Мелкий сжались в комочки, их бравада испарилась без следа. — Это жестоко… — прошептал Тасман, и в его голосе, привыкшем к грубой силе, звучало настоящее отвращение. — Так… просто… резать. Без драки, без шанса… Это не охота. Это бойня. Милина, закончив потрошение, начала быстрыми, резкими движениями отщипывать перья. Они летели хлопьями, обнажая бледную, покрытую пухом кожу. Наконец, она насадила ободранную, выпотрошенную тушку на катану Кенши, который молча протянул ей клинок, всё ещё не вытирая кровь. Она воткнула острие в землю у самого края костра, наклонив мясо к пламени. Треск и шипение. Запах гари и… начинающий пробиваться запах жареного мяса. Жир капал в огонь, вспыхивая короткими язычками. Звери сидели в оцепенении. Некоторые, как Мила, тихо плакали. Их мир, где обед — это найденный орех или сочный корень, где смерть приходит быстро от хищника или болезни, но не в такой… техничной, холодной, почти что бытовой процедуре разделки, был разрушен. Они видели не просто убийство для пропитания. Они видели промышленный процесс превращения живого, молящего о пощаде существа в еду. И их спутники выполняли его с убийственной эффективностью и без тени сомнения. Эта сцена навсегда отпечаталась в их памяти, разделив мир на «до» и «после». На мир тайги и мир, где ходят двуногие с катанами и саями. Тишину, густую и тяжёлую после того, как запах жареного мяса начал перебивать запах крови, разорвал тонкий, срывающийся голосок. Уолору. Он стоял, всё ещё прижимая к груди свой телефон, но теперь его большие глаза были залиты слезами, которые катились по мягкой шерсти на мордочке и капали на землю. Он смотрел не на тушку на катане, а прямо на людей, на Милину, на Кенши, на всех этих огромных, страшных двуногих. — Вы… — его голосок дрожал, но слова были чёткими, полными детского, несправедливого ужаса, — вы жестокие! Он выкрикнул это слово, и оно прозвучало как обвинение, чистое и безжалостное. — Она просила! Она просила пощадить! Она пела, она жила! А вы… вы просто взяли и… и отрезали ей голову! И вытащили всё нутро! Как… как какую-то вещь! — Он всхлипнул, тряся головой. — В наших лесах хищники тоже едят. Но они… они не играют с едой! Они не слушают, как она плачет! Они просто делают это быстро, потому что голодны! А вы… вы говорили и смотрели, и у вас были такие… такие спокойные лица! Как будто вы не живую птицу режете, а… а дерево рубите! Он замолчал, задыхаясь от слёз, его маленькое тельце сотрясали рыдания. Для него, детёныша, чьи знания о мире ограничивались играми, прыжками и материнской сумкой, эта сцена была слишком чудовищной, чтобы её принять. Он видел разницу между природной необходимостью и… этим. Холодным, расчётливым, почти ритуальным актом насилия, которое его новые «друзья» совершили без колебаний. Его слова, такие простые и такие обличающие, повисли в воздухе. Даже бойцы Mortal Kombat, привыкшие к крови, не могли просто отмахнуться от этой детской, искренней оценки. В его крике не было осуждения их за то, что они ели мясо. Было осуждение за то, как они это сделали. За отсутствие чего-то, что даже дикий кенгурёнок считал само собой разумеющимся — уважения к жизни, которую забираешь, даже если это необходимость. Его слёзы и слова были самым страшным приговором их «эффективности». Они были жестокими. Не просто сильными. Не просто прагматичными. А именно жестокими. И этот ярлык, выкрикнунный плачущим детёнышем, прилип к ним теперь намертво. Запах жареного мяса стал гуще. Милина, вытирая окровавленную перчатку о влажный мох, медленно подняла глаза от костра. Её взгляд был пустым и холодным, как лезвие её саи. Она смотрела не на плачущего Уолору, а сквозь него, в самую суть этого непонимания. — Ты спрашиваешь, зачем, — произнесла она, и её голос звучал негромко, но с леденящей, безжалостной ясностью. Он резал воздух точнее любого клинка. — Ты хочешь правду, детёныш? Не сказку про круговорот жизни в лесу. Настоящую правду. Такую, от которой в вашей мирной тайге содрогнулись бы даже древние кедры. Она сделала паузу, давая словам осесть. — Животные, такие как вы… такие как эта птица… такие как все, кто бегает, летает и плачет о пощаде… вы существуете для того, чтобы вас ели. Она сказала это просто. Без злорадства. Без ненависти. Как констатацию закона физики. — Вы — еда. Ходячая, летающая, дышащая еда. Природный ресурс. Сама планета, вся эта биосфера — это гигантская, сложно устроенная ферма. Одни виды — растения — собирают энергию солнца. Другие — травоядные — перерабатывают эту энергию в более концентрированную плоть. А третьи — мы, хищники, всеядные, высшие формы — потребляем эту плоть, чтобы получить силу для своего разума, для своей цивилизации, для своих войн и своих богов. Она подошла к тушке на катане, коснулась её пальцем. — Эта птица не «просто пела». Она накапливала в своих мышцах и жире энергию сотен съеденных ею фруктов и насекомых. Энергию солнца. Мы не убили «птицу». Мы собрали урожай. Мы изъяли накопленную солнечную энергию в наиболее удобной для усвоения нашими телами форме. И сделали это максимально эффективно, как и должно делать с любым ресурсом. Её взгляд скользнул по шокированным, бледным лицам зверей. — Ваша тайга с её орехами и грибами — это аномалия. Красивая, но биологически нелепая сказка. В реальном мире, в нашей реальности, закон один: сильный поедает слабого, чтобы стать сильнее. Разумный использует неразумного, чтобы выжить и развиться. Мы не «жестокие». Мы — реалисты. Мы просто признаём и действуем в соответствии с фундаментальным законом вселенной: всё, что ниже на пищевой цепи, является топливом для того, что выше. А высшая точка этой цепи… это мы. Такие, как я. Такие, как моя сестра. Такие, как все, кто пришёл сюда с нами. Она повернулась к костру, её силуэт отбрасывал длинную, искажённую тень на стены из папоротников. — Вы можете плакать, можете называть нас жестокими. Это ваше право — права травоядного, которое не понимает, как устроена кухня. Но это не изменит правды. Вы живёте в иллюзии. Мы живём в реальности. И в этой реальности вы — либо полезный ресурс, либо помеха. Сегодня эта птица была ресурсом. Будьте благодарны, что мы пока считаем вас… чем-то большим, чем просто ресурс. Но не требуйте от нас играть по правилам вашей иллюзии. Наши правила написаны кровью и огнём, и они старше вашего леса. Её слова, холодные и отточенные, как скальпель, повисли в воздухе, отравляя его не запахом крови, а чем-то худшим — леденящим, бездушным знанием. Это была не просто правда о мясе. Это было отрицание самой их сути, их права на жизнь не как на «топливо», а как на ценность саму по себе. И от этой правды не было спасения ни в слёзах Уолору, ни в ужасе зверей. Это был закон чужого, страшного мира, который они сами впустили в свою тайгу. И теперь этот мир смотрел на них глазами Милины и объяснял, что их существование имеет лишь утилитарную, съедобную ценность. Спустя двадцать минут тягостного молчания, нарушаемого лишь треском смолистых поленьев, мясо почернело снаружи и стало издавать густой, жирный аромат, совсем непохожий ни на что в опыте зверей. Милина ловко сняла тушку с катаны, разломила её на куски — кости хрустели под её пальцами — и раздала своим: Китане, Тане, Ли Мей, генералам. Джонни, Кунг Лао и другие бойцы МК, не колеблясь, приняли свою долю. Звук, с которым они вгрызались в плоть, разрывая её зубами, смакуя и обгладывая кости, был отвратительно-громким в напряжённой тишине. Они ели с деловитой сосредоточенностью, без радости, но и без угрызений совести. Процесс поглощения топлива. Ли Мей, отломив кусок нежной грудки, вдруг подняла глаза и посмотрела прямо на зверей, которые сидели, сжавшись в кучку в самом дальнем от костра углу. Она протянула свою порцию в их сторону, движение было скорее аналитическим, чем гостеприимным. — Вам. Попробуйте. Белок, — сказала она коротко, как будто делала доклад о питательных свойствах. — Это даст силы. Гораздо эффективнее орехов. Ваши тела, даже будучи… аномальными, должны на него отреагировать. Предложение повисло в воздухе, чудовищное и нелепое. Это был не жест доброй воли. Это был эксперимент. Предложение пересечь последнюю, самую немыслимую границу. Отведать плоти существа, которое ещё недавно молило о пощаде, зарезанного у них на глазах. Лео и Яра инстинктивно отпрянули, шерсть на их загривках встала дыбом. В их глазах читался не просто отказ, а физиологическое отвращение, глубже страха. Для них это было бы не едой. Это было бы ритуальным осквернением, падением в какую-то абсолютную бездну, после которой пути назад в их мир уже не было бы. Мила завыла тихо, по-волчьи, пряча мордочку в лапках. Уолору просто сидел, уставившись в землю, его слёзы уже высохли, оставив только пустоту и холод. Даже Тасман, привыкший к грубой реальности дикой природы, смотрел на протянутый кусок мяса с суеверным ужасом. В его мире ели мясо, но не после такого… спектакля. Не по приглашению существ, которые только что объяснили тебе твою собственную роль в мироздании. — Нет, — прошептал Лео, и это было не слово, а выдох, полный окончательного, непреодолимого отторжения. — Никогда. Ли Мей не стала настаивать. Она просто пожала плечами, как учёный, чей эксперимент не удался, и спокойно доела свой кусок. Раздел был завершён. Пищевая цепь продемонстрировала себя во всей своей неприкрытой, бездушной ясности. Одни ели. Другие — смотрели. И пропасть между ними стала теперь не просто различием во вкусах или философии. Она стала пропастью между теми, кто стоит на вершине, и теми, кто, по их собственному определению, существует лишь в качестве потенциального ресурса для этой вершины. И звери теперь знали, на какой стороне этой пропасти они находятся. Молчание и напряжение были такими густыми, что их, казалось, можно было резать. Все взгляды были прикованы к Ли Мей и её протянутой руке, к тому куску обугленной плоти, который казался теперь не едой, а символом всего чудовищного, что только что произошло. И тут движение. Не Лео. Не кто-то другой. Яра. Она медленно, почти против своей воли, поднялась. Её фиолетовые глаза, обычно такие ясные и спокойные, были полны внутренней борьбы, боли и какого-то отчаянного, ледяного любопытства. Она отстранила от себя дрожащую Милу и сделала шаг вперёд, к свету костра, прочь из безопасной тени, где прятались остальные. — Яра? — тихо, с испугом позвал её Лео, но она не обернулась. Она подошла к Ли Мей. Остановилась. Её взгляд упал на кусок мяса. Не на еду. На доказательство. На окончательный ответ на вопрос, который теперь горел у неё внутри: «Кто они? И кто мы для них?» Без слова она протянула лапу. Не когтистую, охотничью, а просто лапу. Ли Мей, не меняя выражения лица, положила небольшой, уже остывающий кусочек ей на раскрытую подушечку. Яра отшагнула назад. Она подняла лапу к морде, её нос задрожал, улавливая чужой, жирный, мясной запах, смешанный с дымом и кровью. Она зажмурилась на секунду, как будто собираясь прыгнуть в ледяную воду. И затем поднесла кусок ко рту. Звери замерли, затаив дыхание. Мила перестала плакать, уставившись на подругу в ужасе. Лео смотрел, не в силах пошевелиться. Яра откусила. Маленький кусочек. Не жуя, будто боясь, что он сожжёт ей пасть, она проглотила его почти сразу. Наступила тишия, длинная в несколько ударов сердца. Все ждали реакции — рвоты, кашля, отвращения. Но ничего не произошло. Сначала. Потом по телу Яры пробежала лёгкая дрожь. Не от отвращения. От чего-то иного. Её глаза расширились, и в них что-то вспыхнуло — не восторг, нет. Нечто примитивное, глубоко запрятанное. Сложная смесь: шок от вкуса, чуждого и резкого, и… и странное, предательское ощущение насыщения, которого не давали даже самые лучшие орехи. Тепло, разлившееся из желудка, тепло концентрированной энергии. В её теле, веками настроенном на переработку клетчатки и растительных белков, что-то дремавшее, архаичное, вдруг откликнулось на этот вызов. Это был не голод. Это было узнавание чего-то запретного, но мощного. Она открыла глаза и посмотрела на своих — на Лео, на Милу, на малышей. В её взгляде была невиданная ими раньше боль и стыд. Она попробовала. Она переступила границу их мира. И мир не рухнул. Но что-то внутри неё — изменилось. Она почувствовала не силу. Она почувствовала падение. Падение в тот самый чужой закон, который только что озвучила Милина. И этот закон, оказалось, работал даже внутри её, растительноядной, аномальной биологии. — Ну? — спросила Китана, наблюдая за ней с отстранённым интересом. Яра не ответила. Она лишь медленно опустилась обратно на землю, отвернувшись от костра и от всех. Она сидела, сгорбившись, и смотрела в темноту джунглей, словно пытаясь найти там ответ, которого больше не существовало. Она пережила не просто акт поедания. Она пережила предательство — не их, а самой себя, своей природы, своей тайги. И это знание, это ощущение чужой, животворящей силы, теперь горело в ней тлёющим, позорным углём. Яра не ответила сразу. Она сидела, отвернувшись, её взгляд был устремлён куда-то в темноту за пределами круга света, будто она пыталась там найти оправдание или смыть с себя невидимую скверну. Тёплый, тяжёлый комок в желудке был чуждым и тревожным, но отрицать его насыщающую, почти осязаемую силу было невозможно. Ли Мей, закончив свою порцию и вытерев руки о кусок ткани, повторила вопрос, глядя на её спину. Её голос был таким же ровным, аналитическим, лишённым насмешки или злорадства. Просто констатация: — Нравится? Этот простой, бытовой вопрос прозвучал в тишине как новый удар. Он сводил всю метафизическую трагедию, весь ужас и падение к банальности вкусовых предпочтений. Яра медленно обернула голову. В её фиолетовых глазах, обычно таких ясных, теперь бушевала буря. Была горечь, стыд, отчаяние и… холодная, только что обретённая ясность. — Нравится? — её голос прозвучал хрипло, она прочистила горло. — Это не… про «нравится». Это не ягода, которую можно сорвать и сказать «сладкая» или «кислая». Она замолчала, подбирая слова, которые могли бы передать кошмар открытия. — Это… как если бы тебя всю жизнь поили чистой родниковой водой. А потом силой влили в глотку перебродивший, крепкий напиток из гниющих плодов. Он обжигает, он противен, от него кружится голова и тошнит… — она сделала паузу, и её взгляд стал ещё острее, — …но ты чувствуешь, как по жилам растекается огонь, которого ты никогда не знала. Ты чувствуешь мощь. Грязную, воровскую, отравленную мощь. И часть теши, самая тёмная, шепчет: «Ещё». Она отвернулась снова, её плечи слегка вздрогнули. — Так что не спрашивай, «нравится» ли. Спроси… пробудила ли я в себе что-то, что лучше было никогда не трогать. И ответ — да. И мне от этого страшно. Не от вас. От себя. Её слова повисли в воздухе, ещё более страшные, чем любая демонстрация силы. Она не просто попробовала мясо. Она заглянула в бездну собственной, потенциальной природы и увидела там отражение тех же безжалостных законов, что управляли её спутниками. И это знание было горше любой физической боли. Это было знание того, что даже в их аномальной, мирной биологии таилась тень все той же пищевой цепи. И эта тень, раз пробуждённая, уже никогда не исчезнет полностью. Слово Яры, горькое и полное саморазрушения, ещё висело в воздухе, когда Лео встал. Его глаза, полные боли и отвращения, горели в отблесках костра. Он смотрел не на Ли Мей, а прямо на Яру, но обращался ко всем, кто ел. — Каннибалка, — прошипел он, и это слово вырвалось из его глотки, как плевок. Оно звучало дико, незнакомо, но в его устах обретало смысл самого чудовищного предательства — поедание себе подобных, нарушение самого священного табу его мира. Джонни Кейдж, услышав это, сначала фыркнул, а потом рассмеялся — коротким, резким, почти истерическим смешком, в котором слышалось и напряжение, и нелепость ситуации. — Каннибалка? — переспросил он, вытирая уголок глаза. — Ты уверен, что знаешь значение этого слова, пушистик? Потому что это очень специфичный термин. Лео, всё ещё дрожа от ярости и горя, резко повернул к нему голову. Его уверенность пошатнулась. — Нет, — выдохнул он, и в его голосе вдруг послышалась растерянность. — Но… но она ела плоть! Живую плоть! Разве это не… не то самое? Джонни перестал смеяться. Его лицо стало серьёзным. — Нет, Лео. Каннибализм — это когда едят представителя своего же вида. Свою плоть. Свою кровь. — Он жестом обвёл зверей, затем указал на тушку птицы. — Эта птица — не леопард. Не рысь. Это другой вид. Другое существо. То, что сделала Яра, и то, что делаем мы… это хищничество. Всеядность. Это нормально. Вернее, — он поправился, глядя на их шокированные лица, — это нормально в нашем понимании мира. Поедание себе подобных — каннибализм — это уже извращение, табу даже для большинства из нас. Лео стоял, словно его окатили ледяной водой. Его гневная, примитивная классификация рухнула. Оказывалось, в этом страшном новом мире были границы, правила, термины. И то, что сделала Яра, было ужасно, но это не было самым ужасным. Было нечто ещё более низкое, ещё более немыслимое. Его обвинение, вырвавшееся сгоряча, оказалось неточным, и от этого он почувствовал себя вдвойне потерянным и уязвимым. — Значит… — начал он тихо, его взгляд снова вернулся к Яре, которая сидела, не двигаясь. — Значит, она не… не каннибалка. Она просто… — он не мог подобрать слова, которое звучало бы в его мире не как проклятие. — Она просто переступила через свои принципы, попробовав то, что является основой питания для нас, — закончила за него Китана, её голос звучал устало. — Она не съела соседа. Она съела ресурс. По нашим меркам. По вашим — совершила акт падения. Разница в определении не меняет её чувств, Лео. Но меняет твоё обвинение. Лео медленно опустился на землю, сломленный не физически, а морально. Его мир тайги, где всё было просто и понятно (орехи — хорошо, мясо — немыслимо), оказался слишком примитивным, чтобы описать кошмар сложности, в который они погрузились. Здесь были не просто «плохие» и «хорошие». Здесь были целые системы ценностей, пищевые цепочки, философии и табу, переплетённые в один тугой, окровавленный узел. И он, вожак, который должен был защищать свою стаю, не знал, как теперь смотреть в глаза Яре. Потому что его самое страшное обвинение оказалось ошибкой, а её настоящая вина — предательство их общих законов — была от этого лишь глубже и мучительнее. ... — Ну что, — сказала она сухо, без прежней аналитической интонации. — Ваш последний шанс. Будете, или нет? Ответом было гробовое молчание. Лео лишь покачал головой, не в силах вымолвить слово. Яра отвернулась. — Ясно, — произнесла Ли Мей. И её голос впервые за вечер прозвучал с ледяным, презрительным раздражением. — Тогда съёбывайте от стола. Нечего тут сидеть с постными мордами, пока нормальные люди едят. Звери, не сказав больше ни слова, поднялись и бесшумно растворились в темноте джунглей, подальше от света костра, от запаха жареной плоти и от этих взглядов, в которых они теперь навсегда были чужими. Постойте! — вдруг рявкнула им вдогонку Ли Мей, и в её голосе впервые прорвалось не презрение, а яростное, хриплое раздражение. — Почему, блять, вы не едите мясо?! А? Почему?! У нас больше нет еды! Ваши орехи и коренья закончились два дня назад! В этих джунглях нет ваших ебучих кедровых шишек! Только это! — Она ткнула пальцем в обглоданную тушку. — Только мясо, рыба, насекомые! Вы хотите сдохнуть от голода по своим принципам?! Здесь не тайга! Здесь вы либо едите то, что даёт джунгли, либо становитесь тем, кого едят! И я не позволю вам потянуть за собой мою принцессу и весь отряд! Её слова, грубые и беспощадные, ударили в спину уходящим зверям. Это была не философия пищевой цепи. Это был крик прагматика, ответственного за выживание. В нём не было ненависти. Была холодная, отчаянная правда: их мир с его правилами остался далеко. Здесь, в чужих джунглях, действовали иные, жестокие законы желудка. И им предстояло либо принять их, либо стать их жертвой. Звери замерли на краю света, отбрасываемого костром. Слова Ли Мей повисли в воздухе, как приговор. Они обернулись, и в их глазах плескалась не только боль, но и нарастающее, детское отчаяние от непонимания. Лео сделал шаг назад, к свету. Слёзы, которые он сдерживал всё это время, наконец прорвались и потекли по его пятнистой шерсти, блестя в огненном отблеске. — Почему? — выдохнул он, и его голос, обычно такой твёрдый, теперь дрожал и срывался на писк. — Почему вы стали такие… злые? В последнее время… Вы были другими! Вы помогали нам, вы… вы были почти друзьями! А теперь… вы режете на наших глазах, вы говорите такие ужасные вещи, вы смотрите на нас, как на… на вещи! Почему?! В его вопросе не было обвинения. Была лишь рана от предательства, от того, что образ тех сильных, но благородных защитников, какими они казались в начале, треснул и рассыпался, обнажив эту холодную, безжалостную суть. Ли Мей смотрела на него, и на её лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на усталость, даже на сожаление. Но оно тут же сменилось привычной железной маской. — Мы не стали злыми, Лео, — сказала она, и её голос звучал уже не так резко, но всё так же бескомпромиссно. — Мы всегда такими были. Просто раньше вам не приходилось видеть нас в ситуации, где на кону стоит не честь или турнир, а выживание твоего отряда в чужом, негостеприимном мире. Дружба — роскошь. Её позволяют себе те, у кого полны желудки и над головой мирное небо. У нас сейчас нет ни того, ни другого. Здесь есть только долг. Мой долг — обеспечить пропитание и безопасность тех, за кого я в ответе. Даже если для этого нужно быть «злой» в твоих глазах. Пауза после её слов была ещё тяжелее. В ней слышалась правда, от которой некуда было деться. И тут, нарушая тягостное молчание, из-за спины у Кабала робко высунулась чёрная, с белой грудью морда. Тасман. Он весь видом изображал покорность и надежду. — Э-э-э… — начал он, переминаясь с лапы на лапу. — А я… могу с вами? В путешествие? Я тут всё знаю! Каждую тропку, каждую ядовитую лягушку! Я буду полезен! Очень! И… — он бросил быстрый, полный животного страха взгляд на Джонни и его ещё дымящиеся кулаки, — я буду вести себя тихо. Очень-очень тихо. И буду есть… что дадут. Совсем не привередливый. Его предложение, такое нелепое и отчаянное, прозвучало как гротескный эпилог к этой кровавой сцене. Гроза джунглей, только что униженный и раздавленный, теперь умолял присоединиться к тем, кто его сломал, лишь бы не оставаться здесь одним — с позором, болью и страхом перед их возвращением. Это был окончательный акт капитуляции не только тела, но и духа перед новой, беспощадной реальностью, которую принесли с собой эти пришельцы. Звери, не сказав больше ни слова, поднялись и бесшумно растворились в темноте джунглей, подальше от света костра, от запаха жареной плоти и от этих взглядов, в которых они теперь навсегда были чужими. Ли Мей вздохнула, смотря на Тасмана с плохо скрываемым раздражением. — А смысл? Мы не на прогулку по окрестностям собрались. Мы улетаем. Другие материки, другие миры, возможно. Это не твоя местная тропка до водопоя. Но Тасман уже закивал с таким рвением, что казалось, вот-вот отвалится голова. — С вами! Я именно с вами! Куда угодно! Подождите минутку, я... я быстро! Вещи соберу! Не дожидаясь ответа, он юркнул в темноту, в сторону своих скал, видимо, чтобы прихватить свои скудные пожитки — может, любимый камень для точения когтей или засохший фрукт. Генерал Шао, наблюдавший за этой суетой, издал громкий, презрительный фырк, от которого задрожали ближайшие листья. — Если мы будем брать каждого встречного уродца, — проворчал он, тяжело опираясь на свой молот, — то этот деревянный горшок не взлетит. Он и так скрипит, как кости старика. Нам нужны воины, а не обузой. Уолору, до этого притихший и испуганно наблюдавший за всем со стороны, услышав слова Шао, весь сжался. Его большие глаза наполнились новыми слезами, которые покатились по мягкой шерсти, оставляя блестящие дорожки. — Значит... — прошептал он, и его тонкий голосок дрогнул. — Значит, я вам тоже не нужен? Я ведь тоже... не воин. Я просто прыгать умею... и с телефоном играть. В его вопросе звучала не просто обида, а страх быть брошенным теми, кого он уже успел, несмотря ни на что, считать своими защитниками в этом огромном и страшном мире. Генерал Шао, к удивлению всех, не рявкнул в ответ. Он медленно повернул свою массивную голову, и его тяжёлый взгляд упал на дрожащего детёныша кенгуру. В этом взгляде не было мягкости, но было холодное, аналитическое любопытство. — Зачем тебе вообще ехать в это путешествие, прыгун? — спросил он, его бас прокатился низкими нотами. — Ты видел, что здесь происходит. Ты видел кровь. Ты плакал. Твой дом — здесь, в этих скалах и лесах. Твоя мать ждёт тебя. Зачем тебе лезть в корабль, который везёт нас к новым битвам, которых ты даже представить не можешь? Чтобы плакать ещё больше? Чтобы стать обузой, о которую кто-то споткнётся в бою и получит клинок в спину? Шао говорил без злобы. С убийственной, солдатской прямотой. Он не отговаривал из жалости. Он указывал на слабое звено в цепи, которое может порваться и погубить остальных. И его вопрос висел в воздухе, обращённый не только к Уолору, но и ко всем зверям: готовы ли они к той цене, которую требует мир за пределами их пещеры? Генерал Шао мрачно кивнул, подтверждая свои слова. — Наш путь лежит не по этим лесам. Нам нужно во Внешний Мир. Там идут приготовления, решаются судьбы царств. Там не место для детских игр. Уолору, забыв на мгновение страх, подпрыгнул на месте, его уши насторожились от внезапной надежды. — Во Внешний Мир? А... а можно с вами? Я буду очень-очень тихим! И спрячусь, если будет драка! Я хочу увидеть другие миры! Я хочу узнать, какие там деревья и... и как прыгают местные кенгуру! Его наивный энтузиазм, вспыхнувший вопреки только что увиденному ужасу, был одновременно трогательным и пугающим. Он ещё не понимал, о каком именно «Мире» идёт речь. Но прежде чем Шао или кто-то другой успел ответить, холодный, не терпящий возражений голос разрезал воздух. — Ни в коем случае. Все взгляды устремились на Синдел. Императрица встала, её фигура в свете костра казалась высеченной из тёмного мрамора. Уолору замер, его надежда разбилась вдребезги. Он посмотрел на Синдел своими большими, влажными глазами. — Почему? — выдохнул он, и в его голосе снова задрожали слёзы, но теперь от обиды и непонимания. — Почему нельзя? Я же буду хорошим! Я не помешаю! Синдел смотрела на него, и в её взгляде не было ни злости, ни даже презрения. Была лишь абсолютная, леденящая уверенность в своей правоте. — Потому что Внешний Мир — это не экскурсия для любопытных детёнышей, — произнесла она, и каждое слово падало, как камень. — Это империя. Армии, дворцовые интриги, войны за престол и выживание рас. Там тебя не будут жалеть. Там тебя раздавят при первом же удобном случае, как неразумное насекомое, зашедшее не туда. Твоё место здесь, в твоей пещере, с твоей матерью. Там ты можешь вырасти, стать сильным для своего мира. Наш мир сожрёт тебя, даже не заметив. И я не намерена брать на себя ответственность за твою смерть, которая будет неминуема и бессмысленна. — Шоканы, — отчеканила Китана, её взгляд стал отстранённым, будто она вспоминала архивы или древние хроники. — Опаснейший род воинов из кланов Внешнего Мира. Преданные слуги сильных мира сего. И да, — она кивнула, — легенды гласят, что истинные, чистокровные шоканы рождаются с четырьмя руками. Каждая — смертоносный инструмент. Они — живое оружие, выкованное в горниле бесконечных междоусобиц нашего мира. Уолору невольно прикрыл свою собственную пару передних лапок. — А… а Таркатаны? — спросил он, уже почти боясь услышать ответ. — Болезнь, — коротко и мрачно ответила Милина, не поднимая глаз от огня. — Древнее проклятие, ярость, пожирающая разум. Те, кого она поражает, превращаются в орудие слепого уничтожения. Они не воины. Они — эпидемия в плоти. Каждое объяснение делало Внешний Мир в глазах детёныша всё более похожим на огромную, мрачную крепость, где каждый камень пропитан насилием. Место, не предназначенное для жизни, а только для выживания сильнейших в его жестокой иерархии. Из темноты выскочил Тасман, запыхавшийся и помятый. В одной лапе он сжимал жалкий узелок из сплетённых лиан — его «мешок» со всем имуществом. — Готов! — выпалил он, бросая быстрый, подобострастный взгляд на Синдел и генералов. — Я готов! Всё собрал! Никто не стал это комментировать. Решение, похоже, было принято молча. Синдел лишь холодно кивнула, разворачиваясь к кораблю. Группа, тяжёлая от невысказанного и пережитого, потянулась к деревянному судну, оставляя за собой потухающий костёр и пятна крови на камнях. На борту царило гнетущее молчание. Звери сбились в самый дальний угол палубы, подальше от всех. Люди и прочие заняли свои места. Казуары устроились у борта, наблюдая за происходящим с птичьим равнодушием. Тасман пристроился у самой кормы, стараясь казаться невидимкой. Лили, взяв на себя управление, тихо прошептала кораблю. Деревянные суставы заскрипели, магический мотор взвыл, и корабль, покачиваясь, оторвался от земли, прощаясь с проклятой поляной. Уолору, прижавшись к холодному борту, поднял заплаканные глаза на гигантскую фигуру Генерала Рейко, стоявшего неподалёку. — А… — тихо спросил он. — А куда мы теперь летим? Рейко даже не повернул головы. Его механический глаз холодно смотрел в темнеющее небо. — Куда глаза глядят, туда и полетим, — отрубил он хриплым, лишённым всяких эмоций басом. Корабль набрал высоту, нырнул в низкие тучи и взял курс в неизвестность, унося с собой расколотую команду, груз новых страхов и тяжёлый, металлический привкус крови в воздухе.