Звери на смертельном Турнире 2 (Перезапуск)

Полёт над океаном и неизвестными континентами тянулся бесконечно. Часы сливались в одно серое, утомительное мелькание воды и облаков за иллюминаторами. Скука, тяжёлая и липкая, снова окутала корабль. Большинство спали, дремали или просто смотрели в одну точку, погружённые в свои мысли. Единственным источником активности, как и часто бывало, был Джонни Кейдж. Он устроился в углу, уткнувшись в экран своего третьего (или уже четвёртого?) телефона, выловленного из глубин его бездонных карманов. Но техника, даже голливудская, не была вечной. Экран погас, а кнопка включения не реагировала. Аккумулятор был исчерпан. — А, чёрт возьми! Блядь! — громко выругался Джонни, тряся бесполезный прямоугольник. Он огляделся и, заметив стоявшего у борта Рейдена, окликнул его: — Эй, Повелитель Молний! Подзарядишь? Ну пожааалуйста? Совсем чуть-чуть, на пару процентов, чтобы хоть музыку включить! Рейден, казалось, вздохнул так тихо, что этого никто не услышал, но кивнул. Он протянул руку, и между его пальцами и контактом телефона запрыгала крошечная, сдержанная искорка. Экран вспыхнул, показывая заставку. Этого хватило. — Спасибо, бро! — радостно крикнул Джонни и снова погрузился в цифровую вселенную. Джонни, на секунду оторвавшись от экрана, посмотрел на Уолору с преувеличенной серьёзностью. — Конкретную сумму, малыш, я не назову — агент убьёт. Но скажу так: хватит, чтобы никогда в жизни не думать о ценах. Ни на что. — Он снова уставился в телефон, листая что-то. — А живу я, конечно, в Голливуде. Калифорния, США, планета Земля. Там, где солнце, пальмы, красные дорожки и все мечтают стать такими же крутыми и богатыми, как я. Уолору слушал, заворожённо кивая. «Голливуд», «Калифорния» — эти слова звучали для него как названия волшебных стран из маминых сказок на ночь. — А… а там есть деревья для прыжков? Или там все дома из блестящего камня? — спросил он, пытаясь представить эту сказочную землю, где у двуногих было столько «денег», что они могли купить целый остров. Джонни фыркнул, откладывая телефон. Уолору начал демонстрировать неожиданную осведомлённость. — Ого, да ты, я смотрю, географ! — сказал он с лёгкой насмешкой, но в голосе прозвучало и одобрение. — Именно так, умник. Голливуд — это не отдельный город. Это район. Сердце киноиндустрии. Находится он прямо в Лос-Анджелесе, в штате Калифорния, в самых США. Там, где снимают все те фильмы, которые потом показывают по всему миру. Где большие студии, яркие огни и… — он понизил голос до конспиративного шёпота, — …где все немного сумасшедшие. В хорошем смысле. Ну, в основном. Уолору сидел, переваривая информацию. Его мир состоял из скал, деревьев и прыжков. А у этого смешного, громкого двуногого был целый многослойный мир: страна, штат, город, район… И всё это называлось так сложно. Но Джонни говорил об этом с такой лёгкостью, как будто это было так же просто, как найти ближайший куст с ягодами. Это открывало для Уолору новую грань: их спутники были не только сильными и жестокими. Они были ещё и невероятно сложно устроенными, со своей собственной, огромной и запутанной географией, о которой он даже не подозревал. За этим процессом с нескрываемым интересом наблюдал Уолору. Он подкрался поближе и уселся рядом, его большие глаза переводились с ожившего телефона на лицо Джонни. — Эй, Джонни, — начал он тихо, чтобы не спугнуть. — А… а сколько у тебя денег? Джонни, не отрываясь от экрана, буркнул: — Хм? Денег? О, дружище, если бы я считал… Много. Очень много. Хватило бы, чтобы купить целый остров с попугаями, которые ругаются матом. — Вау, — прошептал Уолору. — А откуда ты родом? И где живёшь? Там, где можно купить целый остров? Уолору, старательно повторяя незнакомые слова, спросил: — Голливуд… это где? В городе? В США? В Лос-Анджелесе? Джонни, не глядя, кивнул, полностью погружённый в свой соцсетевой френд-фид. — Ага, именно. Город мечты, детка. Но Уолору наткнулся на новое, совершенно незнакомое понятие. Его лобик сморщился от усилия. — А… а что такое «город»? Вопрос, такой простой и фундаментальный, заставил Джонни наконец оторвать взгляд от экрана. Он уставился на кенгурёнка с выражением человека, которому только что предложили объяснить, что такое «воздух». — Город? Серьёзно? Ну… это… — он замялся, пытаясь найти слова, понятные существу, чей мир состоял из скал, деревьев и прыжков. — Это как… очень-очень большое, постоянное лежбище. Только вместо камней и пещер — дома. Высокие, из камня, металла и стекла. Их построили люди. И в них живёт не десяток или сотня существ, а тысячи. Десятки тысяч. Все вместе. Есть дороги, по которым ездят машины — железные повозки без ног. Есть места, где продают еду, одежду, вот такие телефоны… Всё очень близко, очень шумно и очень… искусственно. Никаких настоящих лесов внутри, только маленькие парки с подстриженной травой. Это как один гигантский, сложный муравейник, но для людей. Уолору слушал, его воображение с трудом цеплялось за эти образы. Гигантское каменное лежбище… десятки тысяч двуногих… железные повозки… — А… а зачем? — выдохнул он. — Зачем жить все вместе так тесно? Разве не лучше быть в своей пещере, где тихо и знаешь каждый камень? Джонни усмехнулся, но в его усмешке было что-то усталое. — Удобство, малыш. Безопасность (иногда). Возможности. В городе можно за один день сделать то, на что в лесу ушли бы годы. Встретить нужных людей, купить нужную вещь, стать знаменитым… или потеряться навсегда. Это машина. Огромная, шумная, грязная и блестящая машина для жизни. Не лучше и не хуже пещеры. Просто… другая. И я — одна из её самых ярких и дорогих деталей. Он снова уткнулся в телефон, как будто сам искал в нём убежища от слишком честного описания своего мира. А Уолору сидел и пытался представить этот «город-машину», и от этой мысли ему становилось как-то тесно и тревожно. Лили, чьё внимание всегда было частично приковано к «чувству» корабля, а частично — к горизонту, вдруг встрепенулась. Она прильнула к иллюминатору, её нос почти упёрся в стекло. — Эй! — пискнула она, привлекая всеобщее внимание. — Смотрите! Вон там! Она указывала вниз, в сторону густого, почти непроницаемого зелёного моря, которое расстилалось под ними. Это были не саванны и не тропические леса вроде австралийских. Это были древние джунгли. Гигантские деревья с кронами, образующими сплошной, волнистый ковёр, лианы толщиной с тело, и мутные, извилистые реки, петляющие внизу, как змеи. И посреди этого буйства зелени, на вершине единственного заметного холма, проглядывало нечто иное. Каменное. Огромные, покрытые мхом и побелевшими от лишайников каменные блоки образовывали ступенчатую пирамиду или террасы. На самой вершине виднелись остатки колонн и частично обрушившаяся крыша какого-то сооружения. Это был храм. Древний, заброшенный, почти полностью поглощённый джунглями, но всё ещё излучающий немое, тяжёлое присутствие. Воздух вокруг него, даже с такой высоты, казалось, дрожал от иной, не природной плотности — отзвука старой магии, забытых ритуалов или чего-то, что дремало в его каменных недрах. — Там… — прошептала Лили, её глаза горели. — Там что-то есть. Корабль… он тянется туда. Очень сильно. Её слова не были простой констатацией факта. Они были приглашением к новой неизвестности, которая манила своим древним, безмолвным зовом, суля либо ответы, либо новые, ещё более страшные вопросы. Решение было принято почти без слов. После ледяной пустоши Антарктиды и выжженной саванны Африки зов древнего, затерянного в зелени места казался не просто точкой на карте, а возможностью. Возможностью найти ресурсы, магические артефакты, информацию… или просто сменить декорации. Лили направила корабль к единственному более-менее ровному месту — узкой, илистой отмели у изгиба реки, в полукилометре от подножия храмового холма. Корабль, с глухим стоном вонзившись килем в мягкий грунт, замер. Влажная, густая, почти осязаемая тишина древнего леса обволокла их, нарушаемая лишь криками невидимых птиц и жужжанием насекомых. Все высыпали на берег, ощущая под ногами (или лапами) не твёрдый лёд или сухую траву, а упругую, скользкую подстилку из гниющих листьев. Воздух был тёплым, влажным и тяжёлым, пахнущим сырой землёй, цветами и тленом. — Идём, — коротко бросила Синдел, её безупречный наряд уже начинал покрываться мельчайшими каплями влаги. Она не стала ждать согласия. Она просто двинулась вперёд, прокладывая путь сквозь стену папоротников и свисающих лиан, в направлении каменного силуэта на холме. Остальные, обменявшись красноречивыми взглядами, последовали за ней. Бойцы Mortal Kombat — с привычной настороженностью, оценивая местность на предмет засад. Звери — с осторожным любопытством, их носы дрожали, улавливая тысячи новых запахов. Рэй прижимался к Лео, а Чит крался сбоку, его пятнистая шкура сливалась с игрой света и тени. Они снова стали экспедицией, пусть и разрозненной, движущейся в самое сердце незнакомых, древних джунглей навстречу тайне, которую хранили молчаливые камни на вершине. Внутри храма царил полумрак, пронизанный лишь редкими лучами света, пробивавшимися через трещины в куполе и заросшие лианами проёмы. Воздух был спёртым, пахнущим пылью веков, сыростью и чем-то ещё — сладковатым и тревожным, как запах увядших священных цветов. Колонны, покрытые странными, стёршимися барельефами, уходили в темноту. Не успела группа сделать и десятка шагов по скользкому каменному полу, как из темноты, с карнизов и из-за колонн, на них обрушился град мелких камешков и гниющих плодов. Затем послышался пронзительный, многоголосый визг. Из тени высыпала стая обезьян — не таких, как Лили, а диких, с длинными конечностями и умными, злыми глазами. Их вожак, крупный самец с седыми бакенбардами, выступил вперёд, стуча костяшками пальцев по камню. — Уходите! — заскрипел он на своём языке, но намерения были ясны. — Это наше место! Наши стены, наши фрукты, наша тень! Чужаки — вон! Уходите, пока целы! Китана, изучавшая барельеф на дальней стене, казалось, не услышала их или проигнорировала, приняв за обычный шум джунглей. Она сделала ещё шаг вглубь зала. Вожак, разъярённый таким неуважением, взъерошил шерсть и прошипел: — Схватить ту самку! Вышвырнуть её первой! Несколько крупных обезьян рванулись с карнизов, длинные руки с цепкими пальцами были направлены на Китану. Но они не успели даже приблизиться. Между ними и принцессой внезапно выросла массивная, тёмная стена. Это был Генерал Шао. Он даже не обернулся. Его рука в железной перчатке просто метнулась в сторону, и один из нападающих, получив сокрушительный удар в грудь, с визгом отлетел в стену, оглушённый. Шао повернул голову, и его взгляд, полный абсолютного, неоспоримого презрения, упал на вожака стаи. — Не пытайтесь, — пророктал он, и его бас гулко раскатился под древними сводами. — Будет очень. Плохо. Угроза висела в воздухе, тяжёлая и осязаемая, как запах крови. Стая обезьян замерла. Их воинственный визг сменился нерешительным, испуганным бормотанием. Они видели разницу между защитой территории и самоубийством. Вожак, стараясь сохранить лицо, фыркнул, но отступил на шаг, уводя за собой сородичей. — Каменные двуногие… — проскрипел он уже на отходе, но в его тоне не было прежней уверенности. — …приносят только дым и грохот. Забирайте свои камни. Наша тень стоит дороже. С этими словами стая растворилась в темноте, отступив на свои карнизы, но продолжая наблюдать за пришельцами горящими, недобрыми глазами. Дорога вглубь храма была расчищена, но атмосфера стала ещё более враждебной. Теперь за ними следили не только стены, но и десятки пар злых, умных глаз, готовых воспользоваться любой оплошностью. После угрозы Шао атмосфера стала зыбким перемирием. Вожак обезьян, всё ещё фыркая, но явно осознавая силу противника, сделал недовольный жест вглубь храма. — Хотите знать, что тут? — проскрипел он. — Идите. Мы проводим. Там… есть на что посмотреть. С недоверием, но и не видя иного пути вперёд, группа двинулась за стаей, которая ловко перепрыгивала с карниза на карниз, указывая направление. Они шли по узким, полуразрушенным коридорам, глубже в сердце пирамиды. Воздух становился ещё холоднее и затхлее. Спустя примерно пять минут они вышли в просторное, круглое помещение, явно бывшее некогда главным залом. В центре зияла чёрная, квадратная дыра в полу — вход в подземелье или нижний ярус. Вожак обезьян остановился у края этой темноты и, ухмыляясь, указал вниз своими длинными пальцами. — Вам туда, каменные. Пойдёте… после нас. Но прежде чем кто-либо успел двинуться, спокойный голос Кенши разрезал тишину: — Нет уж. После вас. Он стоял неподвижно, его слепое лицо было обращено к вожаку, но казалось, он «видит» каждую его мышцу, каждое намерение. Обезьяны загалдели, возмущённые. — А почему? — заскрипел вожак. — Мы хозяева! Мы ведём! Мы покажем путь! Кенши не изменил позы. — Потому что твои слова пахнут ложью, а твои сородичи на карнизах над этой ямой слишком напряжены, — ответил он ровно. — Потому что «после вас» для нас может означать «под обрушенной ловушкой» или «в зубах того, что вы туда сгоните первыми». Мы не дети, которых можно заманить в тёмную нору сказкой. Если есть что показать — показывай. Иди первым. Или признайся, что это западня. Выбор за тобой. Но мы не шагнём в эту темноту, пока не увидим, что вы сами благополучно спустились. Его слова были лишены гнева. Они были просто констатацией факта, вытекающей из векового опыта выживания в мире, где любое доверие слепо ведёт к гибели. Он называл их блеф, даже не видя их лиц. И в его спокойной уверенности было больше силы, чем в любом рёве Шао. Милина, пока шло противостояние у края ямы, отстала от группы. Её внимание привлекла странная, покрытая паутиной и мхом, но всё ещё различимая металлическая скоба, вмонтированная в стену рядом с массивной каменной плитой. Это был древний, заклинивший механизм — рычаг. Что-то в его неровных очертаниях, в намёке на скрытое движение за стеной, заставило её насторожиться. Без лишних раздумий, движимая скорее инстинктом исследователя (или темной любознательностью Таркаты), она ухватилась за скобу и с силой дёрнула на себя. Раздался оглушительный, рокочущий скрежет тысячелетней каменной механики. Плита в стене дрогнула, и в тот же миг пол в центре зала, тот самый, куда вели обезьяны и над которым они все стояли, провалился. Не просто открылся люк — огромные каменные плиты рухнули вниз, обнажив зияющую, тёмную как смоль яму глубиной в несколько десятков метров. Пыль взметнулась столбом. Если бы они послушались обезьян и пошли «после них», все бы сейчас летели в эту бездну. В наступившей оглушительной тишине, нарушаемой лишь эхом падающих камней, прозвучал ледяной, сдавленный от ярости голос генерала Шао. Он повернулся к вожаку обезьян, который замер в ужасе, глядя на рухнувшую ловушку. — Вы, — прошипел Шао, и в этом шипении слышалось смертоносное спокойствие, — реально думали, что это сработает? Что мы, как слепые котята, пойдём в вашу яму? Да мы вас всех… Он не стал заканчивать угрозу. Вместо этого его рука молниеносно метнулась вперёд, схватила вожака за шиворот и, почти не прикладывая усилий, швырнула его в свежеобразовавшуюся пропасть. Тот, не успев даже вскрикнуть, исчез в темноте. Его короткий, обрывающийся крик и глухой звук удара о дно прозвучали окончательным приговором. На карнизах повисла гробовая тишина. Остальные обезьяны застыли, парализованные страхом. Китана, наблюдая за этой жестокой, но, увы, логичной расправой, подошла к краю ямы, а затем обернулась к стае. Её лицо было печальным и строгим одновременно. — Зачем? — спросила она, и её голос прозвучал громко в тишине. — Зачем вы это делаете? Мы не тронули бы ваше жилище, если бы вы просто попросили уйти. Мы искали знания, а не войну. Почему смерть? Старшая самка из стаи, дрожа, выступила вперёд. В её глазах не было теперь ни злости, ни хитрости — только животный страх и горечь. — Потому что все, кто приходит сюда… — её голос сорвался на визг, но она продолжила, — все, кто приходит снаружи, с оружием и блёстками… они приносят только боль! Они забирают наши блестящие камни (артефакты), рушат стены, пугают детёнышей… а потом уходят, и остаются только дыры и страх! Мы защищаем свой дом! Лучше убить первыми, чем ждать, пока убьют или прогонят тебя! Вы… вы такие же! Сильные, страшные! Мы просто… мы просто попытались сделать так, как делали всегда с чужаками! В её словах не было оправдания подлости. Была лишь простая, дикая логика выживания в мире, где любой незваный гость с силой — потенциальный разрушитель. Они не видели в них исследователей. Они видели очередных захватчиков. И их метод «защиты дома» был таким же безжалостным, как кодекс Лин Куэй, только примитивнее. Они проиграли, потому что эти «захватчики» оказались сильнее и хитрее. Вот и вся философия. Китана выслушала оправдание старой самки, и её лицо стало ещё суровее. В её глазах горело не просто негодование, а разочарование в этой примитивной, порочной логике, которую она понимала слишком хорошо. — Вы знаете, что вам за это будет? — спросила она, и её голос, тихий и ровный, был страшнее любого крика. — Не за эту яму. Не за попытку убить нас. А за то, что вы выбрали такой путь. За то, что вы превратили священное место, храм, который должен давать убежище и мудрость, в логово убийц и ловушку для незваных. Вы не защитники. Вы — паразиты, живущие на его руинах и использующие его тень для своих подлых дел. Она сделала шаг вперёд, и обезьяны на карнизах отпрянули. — Нам не нужна ваша смерть. Она ничего не изменит. Но знайте: вы потеряли сегодня больше, чем вожака. Вы потеряли право называть это место своим домом. Потому что дом — это то, что защищают, а не то, что оскверняют предательством и убийствами из-за страха. Ваш страх победил ваш разум. И теперь это место… оно отравлено вами. Она обернулась к своим. — Мы уйдём. Но если хоть одна из вас посмеет поднять на нас руку снова… мы сотрём вашу стаю с лица этих джунглей, как стирают грязь с камня. Не потому что вы опасны. А потому что вы стали тем, с чем в наших мирах не ведут переговоров. Вы стали носителями той самой гнили, которую мы призваны выжигать. Решайте. Жить в страхе и гнить дальше в этих камнях… или попытаться стать лучше. Но это уже ваш выбор. Наша миссия здесь окончена. Сказав это, она развернулась и пошла обратно к выходу, оставляя стаю обезьян в оцепенении от услышанного. Китана не приговорила их к смерти. Она вынесла им приговор куда более страшный — приговор их собственной деградации и потере права на святость места, которое они считали своим. И в её словах звучала холодная правда, от которой не было спасения в бегстве. Слова Китаны повисли в воздухе ледяным приговором. Но стая обезьян, парализованная страхом и, возможно, впервые за долгое время задумавшись над смыслом её речей, не стала разбегаться. Старая самка, дрожа ещё сильнее, выступила вперёд и, опустив голову, проскрипела: — Пр-простите… Мы… мы не думали… мы просто боялись… Это было ошибкой. Искра, которую Китана сдерживала, вспыхнула яростным, ослепительным пламенем. Она резко обернулась, и её обычно спокойное лицо исказила гримаса чистейшей, белой ярости. Её голос не закричал. Он взорвался, ударив по сводам древнего храма с силой разорвавшейся гранаты. — «КАКОЕ, БЛЯТЬ, "ПРОСТИТЕ"?!» Она сделала шаг навстречу стае, и те отпрянули, словна от физического удара. — «ПРОСТИТЕ»?! Вы хотели нас убить! Сбросить в яму, раздавить камнями! И если бы не слепая удача или чья-то внимательность, там сейчас лежали бы наши тела! Лежали бы и гнили! И кто-то из нас — моя сестра, мой спутник, один из этих зверей — был бы МЁРТВ! И это была бы ВАША ВИНА! ВАШИ РУКИ! ВАШ ТРУСЛИВЫЙ, ПОДЛЫЙ РАСЧЁТ! Она задыхалась, её грудь тяжело вздымалась. — Вы думаете, слово «простите» стирает это? Стирает намерение? Стирает возможность того, что могло случиться?! «Простите» — это для сломанной ветки или пролитого сока! Не для запланированного убийства! Ваше «простите» ничего не стоит! Оно дешёвое, как ваша преданность этому месту! Вы не сожалеете о том, что хотели сделать. Вы сожалеете, что не получилось! Так что заткнитесь со своим «простите»! Убирайтесь с глаз моих, пока я не передумала и не решила, что очистить это место от вас — это как раз тот случай, когда «простите» потом будет не нужно, потому что просить будет некому! Её гнев был не театральным, как у Джонни, и не холодным, как у Шао. Он был жгучим, личным, отчаянным. Это был гнев того, кто слишком часто видел, как подлость и трусость прикрываются пустыми словами, и знал цену таким «извинениям» — ноль. Она отвернулась, больше не в силах смотреть на них, её плечи слегка тряслись. Воздух в храме наэлектризовался от её невысказанной боли и ярости. Обезьяны, окончательно сломленные, молча, по одной, стали исчезать в темноте, унося с собой не просто страх, а тяжесть понимания: некоторые поступки не имеют обратного хода. И никакое «простите» не отмоет руки от не совершённой, но задуманной крови. Китана, всё ещё тяжело дыша, но уже чуть овладев собой, повернулась к потрёпанной стае. Её голос стал ниже, но не менее страшным — теперь в нём звучала не ярость, а леденящая пророческая тяжесть. — Вы спрашиваете, что такого? — прошипела она. — Допустим, вы бы преуспели. Допустим, там, на дне, лежал бы я, моя сестра, Рейден, Лю Кан… или кто-то ещё из нас. Вы думаете, на этом всё закончится? Вы убили бы не просто «сильных чужаков». Вы убили бы бойцов, которые сейчас — один из последних, хрупких заслонов на пути настоящей тьмы к вашему миру. Она обвела взглядом тёмные своды, будто обращаясь к самим духам храма. — Есть силы, о которых вы даже не слышали в своих джунглях. Армии некроманта Куан Чи, полные оживших мертвецов, пожирающих саму жизнь. Интриги древнего колдуна Шан Цзуна, который столетиями плетёт сети, чтобы завладеть душами всех живых существ. Идёт вечная война. Турнир Смерти — Mortal Kombat — лишь одна из её арен. И если такие, как мы, падут… если некому будет противостоять им в решающий момент… то ваши джунгли, ваши лежбища, ваши детёныши — всё это станет просто… ресурсом. Сырьём для их чёрной магии. Вы не умрёте в честной драке. Вас превратят в безмолвных рабов, в топливо для их ритуалов, в пушечное мясо для их бесконечных армий. Ваш страх перед чужаками покажется вам детской забавой по сравнению с тем абсолютным, бессмысленным рабством, которое они принесут. Она посмотрела прямо на старшую самку. — Ваша подлая ловушка могла бы стать не просто убийством. Она могла бы стать ключом, который отопрёт дверь в ваш мир для существ, для которых ваши жизни не стоят ровным счётом ничего. Вот что такое «просто боялись». Вот цена вашего «просто защищали дом». Вы играли в игры со смертью, даже не подозревая, что на кону стоит не ваша пещера, а сама возможность для чего-либо в этом мире иметь будущее. Старшая самка, слушавшая, заворожённая и испуганная, наконец выдавила: — А… а кто они? Эти… Куан Чи, Шан Цзун? И этот… турнир? Что это? В её голосе уже не было дерзости. Был ужас перед масштабом бедствия, которое она едва не накликала. Кунг Лао, видя, что Китана слишком взвинчена, чтобы давать пространные объяснения, вздохнул и вмешался. Его голос был усталым, но ясным. — Шан Цзун — древний колдун. Он старше этих гор. Он собирает души, заключает сделки и играет судьбами миров как в шахматы. Его цель — абсолютная власть над всеми реальностями. Куан Чи — его… правая рука, некромант. Он оживляет мёртвых, превращает павших воинов в своих слуг, его магия питается болью и страданием. Он снял шляпу и провёл по ней рукой. — Mortal Kombat — древний турнир, установленный богами. Десять побед одного мира над другим дают право завоевать его. Это законный, хоть и кровавый, способ расширения. Но такие, как Шан Цзун, давно превратили его в арену для своих игр. Мы, — он обвёл рукой свою группу, — те, кто сражается, чтобы этот турнир и то, что за ним стоит, не стал концом всего. Мы защищаем свои миры. А иногда, по пути, натыкаемся на такие места, как ваше. И сталкиваемся с такими… проблемами, как вы. Ли Мэй добавила сухо, с присущей ей аналитичностью: — Если упростить: вы пытались убить солдат, которые держат фронт против чумы. Чумы, которая, доберётся она сюда или нет, не спрашивает разрешения и не принимает извинений. Она просто поглощает. Ваша сегодняшняя «победа» могла бы стать первым шагом к тому, чтобы эта чума пришла и сюда. Потому что ослабленная, лишённая ключевых бойцов оборона — это брешь. А бреши в нашей войне имеют привычку очень быстро расширяться. Объяснения, даже упрощённые, нарисовали перед обезьянами картину апокалипсиса, по сравнению с которым их межплеменные склоки и защита храма выглядели мелким, жалким фарсом. Они не просто напали на сильных чужаков. Они, сами того не ведая, едва не стали соучастниками в куда более страшном преступлении против самой жизни. И это осознание легло на них тяжёлым, немым грузом, от которого не было спасения в бегстве по знакомым лианам. Старшая самка, окончательно сломленная масштабом открывшейся перед ней бездны, снова опустила голову, и на этот раз в её голосе не было ничего, кроме смирения и ужаса перед содеянным. — Простите… — прошептала она уже не в оправдание, а как констатацию собственной глупости и невежества, которые едва не привели к катастрофе. И тогда произошло нечто, от чего у многих отвисли челюсти. Генерал Шао, до этого стоявший как скала ярости и презрения, тяжело вздохнул. Его массивные плечи опустились на сантиметр. — Ладно… — прорычал он, и в его голосе не было прежней злобы. Была усталая, почти что… досадливая констатация. — Хорошо, что никто не пострадал. Он не простил. Он не стал добрым. Он просто оценил факт: потерь в его отряде нет, угроза нейтрализована, а эти древесные крысы теперь понимают, что натворили. Дальнейшая резня была бы бессмысленной тратой сил и времени. И в этой суровой, солдатской прагматичности было своё, странное подобие милосердия. Джонни Кейдж, наблюдавший за этой сценой, широко раскрыл рот. Он ткнул локтем в ближайшего Кунг Лао. — Ты это видел? — прошептал он с преувеличенным шоком. — Он. Он только что… это было похоже на… на что-то вроде… понимания? Почти что извинения-принятия? Боже, вселенная сошла с ума. — Затем он громко объявил, обращаясь уже ко всем: — Эй, народ! Это исторический момент! Генерал Шао проявил что-то, отдалённо напоминающее сдержанную снисходительность! Надо это отметить! У кого есть что выпить?! Его предложение, абсолютно неуместное и типично-джонниевское, повисло в воздухе, нарушая гнетущую атмосферу смешным, нелепым диссонансом. Даже некоторые из бойцов не могли сдержать лёгкой, хриплой усмешки. А обезьяны просто смотрели на этого крикливого двуногого, не в силах понять, является ли он частью наказания или просто ещё одним безумием в этом дне, полном безумий. Слово было дано, ярость схлынула, оставив после себя лишь тяжёлую усталость и горький осадок. Больше нечего было делать в этом отравленном страхом и подлостью храме. Без лишних слов, все — и люди, и звери, и даже присоединившиеся попутчики — развернулись и потянулись обратно к выходу, к скупым лучам света, пробивавшимся сквозь заросли у входа. Обезьяны не пытались их остановить. Они просто сидели на своих карнизах, наблюдая, как уходят те, кого они пытались убить, и кто открыл им глаза на ужас, гораздо более страшный, чем их собственная смерть. Выбравшись из сырого полумрака на влажную, зелёную опушку, группа молча погрузилась на корабль. Механизмы взвыли, деревянные суставы скрипнули, и корабль, тяжело оторвавшись от илистой отмели, снова ушёл в небо, оставляя под собой древние джунгли и серый силуэт храма, который теперь навсегда будет ассоциироваться не с тайной, а с предательством и горьким уроком. Курс был взят дальше, в неизвестность. Китай, отец Лили, был где-то впереди. А пока под крылом снова поплыли бескрайние просторы, а в трюме корабля продолжалось своё, молчаливое и уставшее путешествие, где каждый переваривал произошедшее по-своему: кто — с гневом, кто — с холодным расчётом, а кто — с тихим, детским ужасом перед сложностью и жестокостью миров, в которые они попали.