Звери на смертельном Турнире 2 (Перезапуск)

Двадцать часов монотонного гула, прерываемых короткими, тревожными снами. Когда корабль наконец начал снижение, многих вывел из оцепенения не голос Лили, а смена освещения за иллюминаторами — с ровной синевы на что-то более пёстрое и рельефное. Они высыпали на палубу, протирая глаза. Внизу расстилался не пейзаж с бамбуковыми рощами, пагодами и рисовыми полями, который кто-то мог смутно представлять. Под ними были пустыри, покрытые жёлто-бурой травой, разрезанные прямыми, как стрела, серыми линиями дорог. Вдалеке синели зубчатые гряды гор, суровые и голые, а кое-где у горизонта виднелись скопления странных, кубических строений — городов, но таких, каких звери никогда не видели. Кунг Лао, выглянув за борт, медленно покачал головой и произнёс с плохо скрываемой иронией: — Хмм. Хороший «Китай». Очень похоже. Лео, прижавшийся к перилам рядом с Ярой, насторожил уши. — Мы… мы уже в Китае? — спросил он, пытаясь соотнести картинку из старых легенд с тем, что видел. Генерал Шао, стоявший неподалёку, фыркнул, даже не глядя вниз. — Нет. Его короткое, как удар топора, отрицание прояснило мало. Мила, вертя головой во все стороны, спросила то, что интересовало всех зверей: — А где мы тогда? Что это за место? Тут нет ни высоких кедров, ни этих… пагод, о которых Лили рассказывала. Джонни Кейдж, уже успевший сориентироваться по солнцу и силуэтам гор, выдохнул и расстегнул пару пуговиц на рубашке, будто чувствуя родной воздух (который был всё ещё на высоте нескольких сотен метров). — Детка, добро пожаловать в Штаты, — объявил он с налётом голливудского пафоса. — А если точнее, судя по горам и этим богом забытым пустырям, где-то над Невадой, Аризоной или Ютой. Добро пожаловать в Дикий Запад, если упростить. Тут, — он ткнул пальцем вниз, — горы, каньоны, кактусы высотой с дом, койоты и ковбои. Ну, и военные базы с ракетами, куда же без них. Тот самый «Голливуд», о котором я говорил, — он сделал широкий жест на запад, — вон там, у океана. А мы пока что в его каменных, пыльных задворках. Его объяснение мало что прояснило для зверей. «Штаты», «Невада», «ковбои» — всё это были пустые звуки. Но по тону Джонни было ясно: они снова не там, где планировали. Их путешествие, ведомое прихотливым чутьём корабля Лили, снова сделало неожиданный, резкий крюк, забросив их на другой конец света. Из древних джунглей — прямо в каменные пустоши Америки. Корабль приземлился на окраине, за последними покосившимися заборами. Место было больше похоже на призрак поселения, чем на деревню: пара десятков строений, пыльная главная улица, выцветшая от солнца вывеска на самом большом здании: "SALOON". Всё было странно тихо. Группа, привлечённая возможностью найти хоть какие-то следы цивилизации (или хотя бы еду), двинулась к этому зданию. Дверь с визгом открылась, впустив их в полумрак, пахнущий пылью, старым деревом, табаком и чем-то кислым — забродившим соком или самогоном. За стойкой, поливая её грязной тряпкой, стоял тощий мужчина в жилетке и с заломленной на затылок шляпе. Увидев такую ораву — от людей в доспехах и странных одеждах до говорящих зверей, — он лишь медленно поднял бровь, но не выказал особого удивления, будто в этих краях уже видал всякое. — What'll it be? — буркнул он, его голос был хриплым от пыли и, вероятно, выпивки. Звери замерли. Лео насторожил уши, а Мила спряталась за его спину. — Что он говорит? — прошептал Лео Джонни. — Что за… странные звуки? Это язык? Джонни усмехнулся и выступил вперёд, приняв расслабленную позу. — Не кипятись, пушистики. Это английский. Мой родной, между прочим, язык. Тот самый, на котором снимают все крутые фильмы. Он спрашивает, что мы будем. В смысле — что заказывать. Еду, выпивку. И, повернувшись к бармену, он заговорил тем же языком, но с калифорнийской расвязностью, которую, казалось, не могла сломить даже межпространственная телепортация. — Let's see… — сказал он, оглядывая полки с бутылками. — Something cool to drink for everyone who… uh, drinks. And whatever grub you have that won't kill a non-human digestive system. We've had a long trip. («Посмотрим… Что-нибудь прохладительное выпить для всех, кто… э-э, пьёт. И любую жратву, что у тебя есть, которая не убьёт нечеловеческую пищеварительную систему. Мы долго были в пути.») Бармен оценивающе посмотрел на компанию, его взгляд задержался на доспехах Шао и Кабале. — That'll cost ya. We don't get many… travelers. Pay up front, — ответил он, постукивая пальцем по стойке. («Это будет стоить. У нас не так много… путешественников. Платите вперед.») Джонни вздохнул, но полез во внутренний карман, откуда вытащил смятую, но явно настоящую пачку долларов — ещё один артефакт его родного мира, переживший все перипетии. — Yeah, yeah. Keep the change. And make it quick, we're on a tight schedule. Saving worlds and all that jazz, you know how it is. («Да, да. Сдачи не надо. И побыстрее, у нас жёсткий график. Миры спасаем и всё такое, сам понимаешь.») Пока Джонни вёл переговоры, звери смотрели на него, как на волшебника, понимающего язык ветра и камней. А бойцы Mortal Kombat просто стояли, оценивая обстановку, готовые в любой момент к тому, что эта «цивилизация» окажется такой же враждебной, как и всё остальное в их пути. Дверь салуна снова визгнула, пропуская новых посетителей. Вошли трое мужчин. Их одежда была так же странна для зверей, как и всё здесь: широкополые шляпы, пыльные плащи или жилетки, высокие сапоги. На поясах у них висели в кобурах странные, блестящие предметы из металла и дерева — револьверы, которые звери тоже никогда не видели. Их лица были загорелыми и недружелюбными, а взгляды скользнули по необычной компании с холодным, оценивающим любопытством, в котором читалась скорее угроза, чем интерес. Лео, почуяв нечто знакомое в этой настороженной, почти хищной позе, насторожился. Он тихо тронул лапой Джонни, который как раз получал от бармена несколько бутылок какого-то мутного напитка. — Джонни, — прошептал леопард, — кто это? Они… они пахнут, как те воины из джунглей. Только по-другому. Опасные. В его голосе не было страха, только аналитическая осторожность. Он узнавал запах конфликта, даже обёрнутый в шляпы и кожу. Джонни, не оборачиваясь, лишь слегка скосил глаза в сторону вошедших, продолжая разбирать бутылки. Он наклонился к Лео и заговорил тихо, но так, чтобы слышали и другие звери. — Видишь эти штуки у них на поясах? — прошептал он. — Это револьверы. Огнестрельное оружие. Стреляют маленькими кусочками свинца с такой скоростью, что пробивают тело насквозь. Громко, быстро и смертельно. Эти ребята — ковбои. Ну, или бандиты. Или шерифы. В этих краях часто одно и то же. Они живут по своим законам. Закон силы, скорость выстрела и удача. Они могут быть просто проезжими, а могут искать приключений на свою… э-э-э… на наши головы. Пахнут опасностью ты прав. Они — местные хищники. Только их клыки и когти сделаны из стали и пороха. Держись подальше, не смотри им в глаза слишком вызывающе, и, ради всего святого, не лезь к их оружию. Это не копьё, которое можно сломать. Это смерть в кармане. Его объяснение было кратким, но исчерпывающим. Он не стал рассказывать про кодекс Дикого Запада или тонкости местной морали. Он дал практическую информацию: угроза, её природа и правила выживания. Звери слушали, и их взгляды на кобуры стали ещё осторожнее. Они понимали силу когтей и зубов. Но сила, которая могла убить с расстояния, не подойдя близко, была для них новой и особенно жуткой. Эти «ковбои» оказались ещё одним воплощением того же закона, что правил их спутниками — сила решает, — только в другой, более технологичной и от того более безличной упаковке. Внезапность и грохот были оглушительными. Один из вошедших мужчин, даже не успев толком заказать, резко развернулся и, почти не целясь, выстрелил из револьвера. Вспышка, оглушительный БАХ!, запах пороха. Пуля ударила не в пришельцев, а в бармена, стоявшего за стойкой. Тот вскрикнул, схватился за плечо, из-под пальцев тут же показалась алая кровь, и он рухнул за стойку. Реакция была мгновенной. Уолору взвизгнул от ужаса и забился в самый дальний угол, прикрыв голову лапами. Леонелла и Мартик прижались друг к другу, их тела задрожали от рыданий. Даже взрослые звери отпрянули, шерсть дыбом. Это была не драка, не схватка — это была внезапная, беспричинная вспышка насилия, шумная и кровавая, которую они не могли ни предсказать, ни понять. Чит, стоявший ближе всех к звериной группе, вздрогнул от звука, но его реакция была иной. Он не отпрянул, а наоборот, насторожился, его глаза сузились, пытаясь уловить источник угрозы. — Что… что было? — спросил он громко, перекрывая звон в ушах. — Этот звук… как гром, но внутри! И запах… палёный! Он ударил того двуногого? Чем? Я не видел, что он бросил! Его вопрос был полон не страха, а хищного, аналитического любопытства. Он не понял механизма, но мгновенно связал грохот, вспышку и результат. Для него это была новая, диковинная и смертоносная форма атаки, которую срочно нужно было изучить. В его голосе не было сострадания к бармену — только холодная оценка нового оружия в окружающей среде. Контраст между его реакцией и паникой зверей был разительным. Мартик, движимый детским, неосознанным ужасом и желанием понять, почему случилось такое ужасное, сделал роковой шаг. Он пополз из своего укрытия прямо к упавшему бармену, его глазёнки были полы слёз. — Зачем… зачем он это сделал? — всхлипнул он, обращаясь, казалось, ко всему миру, но глядя на стрелявшего мужчину. Тот, услышав писк и увидев движущегося к нему зверька, даже не задумался. Его лицо исказила злобная усмешка. Револьвер в его руке плавно развернулся, ствол нацелился прямо в маленькую белку. — А ну назад, тварь! — рыкнул он, и его палец начал сжимать курок. — СТОЙ! — рявкнула Ли Мэй, её голос прозвучал как удар хлыста. Она уже делала рывок вперёд, но расстояние было слишком велико. Стрелок не стал слушать. Его намерение было ясно как день. Но он не учёл, что в этой компании были существа, для которых скорость реакции и бесшумность передвижения были частью природы. Пока его внимание было приковано к Мартику и кричащей Ли Мэй, сбоку, из тени за стойкой, метнулась тень. Китана. Она не бежала. Она скользнула, используя хаос и шум как прикрытие. Когда ствол револьвера был уже готов выплюнуть смерть, её рука с раскрытым веером-лезвием описала короткую, молниеносную дугу. Не было громкого звука. Только влажный, хрустящий шелех — звук острой стали, рассекающей кость и мягкие ткани. Оба острых зубца веера вошли стрелку в висок сбоку, пройдя насквозь. Его глаза остекленели мгновенно. Усмешка застыла. Револьвер выпал из ослабевших пальцев и с грохотом упал на пол. Тело последовало за ним, обрушившись как мешок. В салуне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием и тихими всхлипами Мартика, который замер, уставившись на падающего человека, а потом на Китану с её окровавленным веером. Два других «ковбоя» застыли, их руки непроизвольно потянулись к своим кобурам, но они не решались выхватить оружие, понимая, что столкнулись с чем-то, что было быстрее и смертоноснее их пуль. Китана спокойно вытащила лезвия, вытерла их о плащ павшего и сложила веер. Её лицо было бесстрастным. — Больше никто не тронет детёнышей, — произнесла она ровным тоном, обращаясь ко всем присутствующим в салуне. Это было не обещание. Это был факт. Мартик, всё ещё дрожа от страха и шока, увидел странную, блестящую штуку, выпавшую из руки убитого человека. Револьвер. Сквозь слёзы любопытство пересилило инстинкт самосохранения. Он подполз, осторожно, как к ядовитой змее, и взял его в свои маленькие лапки. Металл был ещё тёплым и тяжёлым. — А что это за штучка? — прошептал он себе под нос, поворачивая её. Его палец нащупал маленький крючок — курок. Не понимая механизма, но движимый детским, роковым «а что будет, если…», он повернул ствол к себе, к собственному пушистому животу. — Интересно… Его движение было быстрым и необдуманным. Со всех сторон раздались отчаянные крики. — МАРТИК, НЕТ! — ПОЛОЖИ! — БРОСЬ! Но было поздно. Его палец дёрнулся. Раздался оглушительный БАХ!, ещё более страшный в замкнутом пространстве. Взрыв отдачи вырвал револьвер из его лапок. На его светлой шерстке на животе мгновенно расплылось маленькое, аккуратное, алое пятнышко. Оно стало быстро расти, превращаясь в мокрое, тёмно-красное пятно. Мартик не закричал. Он издал тихий, удивлённый вздох, как будто его просто толкнули. Он посмотрел вниз на свою шерсть, накрашенную собственной кровью, его глаза округлились от непонимания. Затем его лапки подкосились, и он медленно осел на колени, всё ещё смотря на свою рану с детским, недоумевающим выражением. Только потом по его мордочке побежали слёзы — не от страха, а от осознания внезапной, жгучей боли и того, что он натворил что-то ужасное и необратимое. Кровь продолжала сочиться, капая на пыльный пол салуна. Тишина после выстрела была хуже любого грохота. Все замерли, парализованные ужасом от увиденного. На миг даже Китана с её окровавленным веером показалась не такой страшной по сравнению с этой маленькой, пушистой трагедией, разыгравшейся на их глазах. Первой пришла в себя Яра. Её фиолетовые глаза расширились от чистого ужаса. — МАРТИК! — вскрикнула она и бросилась к нему, забыв обо всех опасностях. Лео был рядом, он осторожно, но быстро подхватил падающего бельчонка, стараясь не задеть рану. — Держись, малыш! Держись! — его голос дрожал, в нём впервые зазвучала паника. Хаос, до этого момента сдерживаемый, вырвался наружу. Оставшиеся двое «ковбоев», увидев, что внимание пришельцев полностью отвлечено, метнулись к выходу, даже не пытаясь стрелять. Но один из них, тот, что был ближе, не успел. Скорпион (Куай Лян), всё ещё кипевший яростью после гибели Смоука и видя новую кровь, действовал на автомате. Огненный крюк с шипением вырвался из его руки и вонзился в спину беглеца, с силой пригвоздив его к деревянной стене. Тот захрипел и обмяк. Второй выскочил на улицу и скрылся в пыли. Но сейчас никто не думал о погоне. Все были вокруг Мартика. Ли Мэй, отбросив свою обычную холодность, уже рылась в своей походной аптечке, вытаскивая бинты и что-то вроде антисептика. Лицо её было напряжённым. — Не двигай его! — приказала она. — Рана сквозная, пуля вышла, но повреждения внутренние… Нужно остановить кровь. Сейчас! Китана опустилась рядом на колени, её лицо, только что бывшее маской воина, теперь выражало глубокую, бессильную скорбь. Она прижала чистую часть своего плаща к животу Мартика, пытаясь помочь Ли Мэй. Джонни стоял в стороне, бледный как полотно. Он смотрел на маленькое окровавленное тельце, а потом на револьвер, валявшийся на полу. Его привычная бравада испарилась без следа. Он впервые за всё путешествие выглядел по-настоящему шокированным и виноватым. Это был его мир, его оружие. И оно только что чуть не убило детёныша. Уолору тихо плакал в своём углу. Чит стоял, прижав уши, его взгляд метался от Мартика к оружию, и в его глазах теперь горело не любопытство, а первый, настоящий страх перед непонятной и беспощадной смертоносностью этих «штучек». Генерал Шао мрачно наблюдал за происходящим, его ярость уступила место тяжёлому, гнетущему молчанию. Даже ему было ясно — это была не битва. Это была глупая, ненужная трагедия, разыгравшаяся из-за детского любопытства к смертоносной игрушке его мира. И она ударила по всем, даже по тем, кто считал себя непробиваемым. Воздух в салуне был густым от запаха пыли, пороха, крови и отчаяния. Их путешествие, уже отмеченное смертями врагов и союзников, теперь было омрачено раной самого маленького и беззащитного из них. И боль от этого была острее любого клинка. Чит, всё ещё стоявший поодаль, не сводил глаз с кучки тел вокруг Мартика. Его голос, обычно такой самоуверенный или любопытный, прозвучал тихо и неуверенно. — Он… он жив? Вопрос повис в воздухе, на который никто не мог дать уверенного ответа. Ли Мэй, её руки были в крови, продолжала работать, её лицо было сосредоточенной маской. — Пульс есть, — отчеканила она, не отрываясь от раны. — Слабый. Кровотечение замедлилось, но не остановлено полностью. Ему нужен настоящий врач. И покой. Которых здесь нет. Она посмотрела на Китану, затем на Рейдена. — Мы не можем оставаться здесь. И мы не можем его везти на корабле в таком состоянии. Тряска… он не выдержит. — Значит, нужно искать помощь здесь, — тихо сказала Китана. Она подняла взгляд, её глаза были холодными и решительными. — В этих «городах», о которых говорил Джонни. Должны быть лекари. — Или они прикончат его первым делом, как диковинного зверя, — мрачно добавил генерал Рейко, его механический глаз сканировал пустынную улицу за дверью. — Тогда мы объясним, — голос Рейдена прозвучал с неожиданной твердостью. В нём зазвучали отголоски его божественного авторитета. — Объясним так, чтобы поняли. У нас нет выбора. Пока взрослые решали, что делать, Лео не отпускал лапу Мартика. Яра прижалась к ним обоим, её шерсть была мокрой от слёз. Они были просто зверями из тайги, затерянными в мире, где даже детская шалость могла обернуться пулей в живот. И их вожак, Лео, чувствовал страшную тяжесть ответственности и беспомощности. Чит, видя их горе, медленно подошёл ближе. Он не знал, что сказать. Он просто сел рядом, его пятнистая шкура была единственным пятном нормальности в этом кошмаре. И он тихо, больше для себя, прошептал то, что, возможно, стало их новой, горькой мантрой: — И всегда… продолжай. Фраза звучала странно в его устах. Это не было ободрением. Это было констатацией единственного оставшегося закона в этом сумасшедшем путешествии: что бы ни случилось — смерть друга, предательство, ранение детёныша — ты должен вставать и двигаться дальше. Потому что остановка означала смерть для всех. Им предстояло теперь не просто продолжить путь. Им предстояло найти спасение для Мартика в чужом, враждебном мире, с которым они столкнулись самым болезненным образом. И цена этого спасения могла оказаться ещё выше. Но выбора у них не было. Нужно было продолжать. — А сколько лететь до… большого места? Где лекари? — спросил Чит, его взгляд был прикован к бледному личику Мартика, которого осторожно, на импровизированных носилках из плаща, несли к кораблю Лео и Яра. Джонни, уже оправившийся от шока и действуя на автопилоте, быстро сориентировался. — До ближайшего более-менее крупного города? Лас-Вегас вон там, за горами. На этом драндулете… минут пятнадцать. Если не свалимся по пути. — Успеем? — в голосе Чита впервые прозвучало что-то похожее на надежду, смешанную со страхом. — Должны, — коротко бросил Джонни, уже помогая заносить носилки на борт. — Иначе… иначе незачем было всё это начинать. Его слова не были уверенными. Они были вызовом судьбе. Все действовали с лихорадочной скоростью. Последние два «ковбоя» (один мёртвый у стены, второй бежавший) были забыты. Раненый бармен остался хрипеть за стойкой — его судьба никого не волновала. Единственной целью сейчас был Мартик. Через минуту корабль, содрогаясь от спешки, оторвался от пыльной земли салуна, оставив позади кровавый след и горечь очередного, ненужного столкновения. Он резко набрал высоту и рванул на запад, к синеющей дымке на горизонте, за которой угадывались огни неестественно яркие даже для дня. Пятнадцать минут. Пятнадцать минут, за которые в маленьком тельце на носилках могла угаснуть жизнь. Пятнадцать минут гнетущего молчания в трюме, нарушаемого только тяжёлым, прерывистым дыханием Мартика и тихими наставлениями Ли Мэй. Пятнадцать минут, за которые их путешествие снова круто меняло курс, ведя их уже не к мифическому Китаю, а в самое сердце человеческой цивилизации — шумный, грешный, безразличный Лас-Вегас — в поисках спасения для одного маленького зверька, который стал для них всех символом хрупкости их собственного странного, собранного на живую нитку союза. Они должны были успеть. Потому что иначе всё теряло смысл. Корабль прорвался через последний гребень гор, и он открылся перед ними. Тишина в трюме разорвалась не криком, а коллективным, завороженным вздохом. Звери, прильнувшие к иллюминаторам, замерли с открытыми ртами. Под ними расстилалось нечто, чего они не могли вообразить даже в самых фантастических сказках. Не лежбище из камней, не «большое место». Это был организм. Гигантский, бьющийся миллионами огней, дышащий шумом и движением. Небоскрёбы. Каменные и стеклянные иглы, вонзившиеся в небо, такие высокие, что, казалось, царапали облака. Они стояли не как горы — горы были частью земли. Они стояли как неестественные, чудовищные кристаллы, выросшие из равнины. Машины. Бесконечные потоки блестящих, разноцветных жуков, ползущих по серым лентам дорог. Они двигались без ног, без крыльев, с гулом, который даже сквозь стекло доносился как отдалённый рокот чудовищного зверя. Никто не бежал, не прыгал — они просто текли, плотно и неумолимо. Светофоры. Мигающие красные, жёлтые, зелёные глаза на перекрёстках. И эти потоки жуков подчинялись им! Останавливались по одному цвету, начинали движение по другому. Это была не природа. Это был сложный, бездушный ритуал. Люди. Тысячи, десятки тысяч крошечных фигурок на тротуарах. Они сновали, как муравьи, но каждый в своей разноцветной оболочке. Никто не нюхал воздух, не прислушивался к лесу. Они смотрели в маленькие прямоугольники в руках или просто шли, уткнувшись взглядом перед собой, будто спеша по невидимым тропинкам внутри этого каменного улья. И неон. Уже ближе к вечеру, но некоторые вывески начинали зажигаться неестественно яркими, ядовитыми цветами — розовым, зелёным, синим. Они не светили, как солнце или луна. Они кричали цветом, привлекая внимание к самим себе. Леонелла прижалась к стеклу, её глаза были огромными. — Это… это деревянный город? — прошептала она. — Но он… он двигается! И светится! — Это не город, — тихо сказала Яра, и в её фиолетовых глазах отражались мириады огней. — Это… машина. Как говорил Джонни. Только… такая большая. Все эти двуногие… они внутри неё. Они её части. Уолору просто сидел, обхватив голову лапками, его мир, состоявший из скал, маминой сумки и зелёных листьев, трещал по всем швам. Это было слишком. Слишком большое, слишком шумное, слишком чужое. — Я… я хочу домой, — тихо пискнул он, и в его голосе не было каприза, только чистая, животная тоска. Даже Чит, обычно такой самоуверенный, молчал. Его скорость, его гордость были ничтожны здесь, перед этим монолитом человеческой цивилизации. Он мог обогнать гепарда, но не мог понять этот мир. А над всем этим, в стеклянной капсуле своего корабля, они несли маленькое, истекающее кровью тело — ещё одно доказательство того, насколько хрупкой и уязвимой была их «дикая» природа перед лицом этой холодной, металлической, электрической реальности. Они прилетели за спасением. Но сам вид этого места был для них новым, психическим ударом. Они вошли не просто в город. Они вошли в иное измерение бытия. И теперь им предстояло в нём выжить. Корабль, кряхтя, нашёл место для посадки на пустынной, заасфальтированной площадке на окраине, между какими-то складами. Как только трап опустился, и воздух перестал дрожать от гула двигателей, на зверей нахлынула новая волна — не ужаса, а лихорадочного, нервного возбуждения. После ужаса в салуне и страха за Мартика, эта невероятная, бьющая по всем чувствам картина вызвала странную, истерическую реакцию. — Мы живы! Мы летали! Мы тут! — запищала Мила и, не раздумывая, выскочила на твёрдое, чёрное покрытие. За ней, поддавшись стадному чувству, рванулись Леонелла, Уолору и даже Чит. Это был не осмотр. Это был сброс напряжения через движение. Они побежали — не зная куда, просто чтобы почувствовать под лапами что-то отличное от палубы, чтобы ветер свистел в ушах и заглушал гул города. Лео, всё ещё потрясённый видом города и тревогой за Мартика, вышел следом, его мысли были в тумане. Он машинально, по привычке, опустился на все четыре лапы, чтобы побежать за остальными, слиться с движением. Но он не рассчитал. Он выскочил не на тротуар, а прямо на серую, задымлённую ленту, где с рёвом и воем проносились те самые «металлические жуки» — машины. Раздался оглушительный, пронзительный визг тормозов. Грузовик, мчавшийся с большой скоростью, резко занесло, оставив на асфальте чёрные полосы резины. Лео замер в двух шагах от его огромного бампера, ослеплённый фарами, оглушённый рёвом двигателя и этим ужасным скрежетом. Весь мир для него сузился до этого металлического чудовища, которое пахло гарью и смертью. — ЛЕО! УХОДИ ОТТУДА, БЛЯДЬ! — заорал Джонни Кейдж. Его голос, полный чистейшей, неподдельной паники, прорвал гул улицы. Он уже бежал к нему, отчаянно размахивая руками, чтобы привлечь внимание водителей других машин, которые тоже начали сигналить, создавая какофонию гудков. Лео вздрогнул, инстинктивно отпрыгнул назад, на обочину, как раз в тот момент, когда грузовик, проскрежетав последние сантиметры, замер в сантиметрах от того места, где он только что стоял. Лео, тяжело дыша, уставился на машину, затем на Джонни. В его глазах был не просто испуг. Было осознание. Осознание того, что здесь, в этом мире, даже земля под ногами может быть смертельной. Дорога не была тропинкой. Она была рекой из стали, несущейся с безумной скоростью, и любое неверное движение в ней — конец. Его бравада и роль вожака таяли перед лицом этого бездушного, механического закона. Он едва не погиб не в честном бою, а под колёсами чего-то, что даже не заметило бы его смерти. Группа, собравшая потрясённого Лео, снова сосредоточилась на главном — носилках с Мартиком. Взгляды метались по вывескам на странном языке. И тут Уолору, самый маленький и испуганный, ткнул лапкой в сторону здания с яркой, но простой вывеской, на которой была нарисована собака и кошка, а под ними крупные буквы: "Animal Clinic". — Туда? — прошептал он. — Там… там звери на картинке. Это было логично. Они повернули к клинике. Но по пути Леонелла, высматривавшая всё, заметила другое, гораздо более крупное и внушительное здание с красным крестом и надписью "Hospital". В её памяти всплыли рассказы Лили о больших домах, где лечат людей. — А… а не туда ли нам? — неуверенно спросила она, указывая на больницу. — Там же тоже лечат? Это ведь… дом для больных двуногих? Он же больше! Там, наверное, лучше лечат! Джонни, взявший на себя роль гида и переводчика в этом кошмаре, тяжело вздохнул. Он остановился, чтобы все услышали. — Нет, малышка, именно туда, — он кивнул на ветеринарную клинику. — Видишь знак? Собака, кошка. Это ветклиника. Место, где лечат животных. Зверей, вроде вас. — Он обвёл рукой их всех. — Там есть врачи, которые знают, как устроено ваше тело, как остановить кровь у зверя, как лечить раны. Он повернулся и указал на огромную больницу. — А это — госпиталь. Для людей. Там врачи знают, как лечить людей. У них другие лекарства, другие инструменты, другие знания. Если мы принесём туда… белочку с пулевым ранением, — он сделал паузу, глядя на их испуганные лица, — первое, что они сделают, это вызовут полицию, усмирителей. Потом начнут задавать кучу вопросов, на которые у нас нет ответов. Потом, может, попытаются помочь, но они не знают его анатомию как следует. А могут и испугаться, счесть за угрозу или диковинку и сделать что-то не так. В лучшем случае — потеряем время. В худшем… — он не стал договаривать. — А тут, — он снова кивнул на клинику, — они увидят раненое животное и будут действовать по своей прямой duty — duty врача. Они могут испугаться, что он говорит, да. Но рану-то они увидят знакомую. И помогут. Это наш самый безопасный и быстрый шанс. Понятно? Объяснение Джонни, грубое и прагматичное, как удар молотка, было кристально ясно. В этом чужом мире они должны были играть по его правилам, выдавая себя за то, чем они отчасти и были — за животных. Потому что альтернатива вела в лабиринт человеческих законов, подозрений и бюрократии, где у маленького Мартика не было бы и шанса. Они направились к двери ветеринарной клиники, неся с собой не только раненого друга, но и тяжёлое знание: чтобы выжить здесь, им иногда приходилось скрывать самую свою суть. Дверь ветеринарной клиники отворилась с тихим звонком. Внутри пахло антисептиком, кормом и… спокойствием, резко контрастирующим с внешним хаосом. Джонни, используя всё своё актёрское обаяние и пачку долларов, быстро объяснил потрясённой receptionist ситуацию про «редкого экзотического грызуна, пострадавшего от несчастного случая на съёмках». Мартика, уже почти без сознания, осторожно забрали в процедурную. Оставшиеся в приёмной устроились на пластиковых стульях. Для зверей это было новое испытание — сидеть неподвижно, в помещении, под ярким искусственным светом, слушая тиканье часов и тихий плач какой-то собаки из соседней комнаты. Лео, Яра и другие сидели, съёжившись, их взгляды были прикованы к закрытой двери. Но для бойцов Внешнего Мира — Синдел, её дочерей, генералов — эта обстановка была пыткой иного рода. Не опасность, а скука. Гнетущая, унизительная скука. Сидеть в ярко освещённой коробке, вдыхать стерильный запах, слушать жалобное скуление питомцев и смотреть, как за окном проходят обычные люди с их обычными, мелкими заботами. В их мире скука была роскошью, которую могли позволить себе лишь мёртвые. Здесь же она была повседневностью, и она давила на них, как свинцовый плащ. Генерал Шао сидел, сжав кулаки так, что костяшки побелели, его взгляд был устремлён в стену, но видел, вероятно, поля сражений. Таня стояла у окна, неподвижная, как статуя, но каждый мускул в её теле был напряжён от бездействия. Лео, не в силах вынести это тягостное молчание и непонятное бездействие своих могущественных спутников, тихо спросил, обращаясь больше к Джонни и Кунг Лао: — Чего ждём? Почему все просто… сидят? Он же там… он борется. А мы тут. Мы должны что-то делать! Искать травы, помогать… или хотя бы… стоять на страже по-настоящему, а не вот так. В его голосе звучало смятение зверя, для которого пассивное ожидание в безопасном месте, пока сородич страдает, было противоестественным. Его инстинкт требовал действия, любого действия, лишь бы не это гнетущее чувство беспомощности в четырёх стенах чужого мира. Кунг Лао, сняв шляпу и положив её на колени, взглянул на Лео. В его глазах не было раздражения, только усталое понимание. — Мы ждём, Лео, потому что сейчас лучшее, что мы можем сделать — это не мешать, — сказал он тихо, но чётко. — Там, за той дверью, работают специалисты. Врачи. Их знание — как остановить эту кровь, как обработать рану, как дать его телу шанс — сейчас важнее любой нашей силы или магии. Если мы ворвёмся туда, начнём требовать, суетиться, показывать нашу… необычность, — он слегка кивнул в сторону мрачно молчащих воинов Внешнего Мира, — мы только собьём их с толку, потратим драгоценное время или даже заставим их испугаться и сделать ошибку. Джонни, прислонившись к стене, добавил, глядя в потолок: — Правила тут другие, пушистик. Здесь нельзя решить проблему, разнеся всё вокруг. Иногда нужно просто… отдать того, кого любишь, в чужие руки и верить, что они знают своё дело. А твоя работа — быть тут, когда всё кончится. Чтобы он вышел и увидел знакомые лица. Это тоже помощь. Самая трудная, может быть. Ли Мэй, не отрывая взгляда от двери в процедурную, произнесла сухо, но без обычной холодности: — Ожидание — часть тактики. Мы оценили угрозу (рана), нашли оптимальный ресурс (клиника), задействовали его. Теперь наблюдаем за результатом и готовимся к следующим шагам: если поможет — действуем по плану А (благодарим и уходим). Если нет — переходим к плану Б (который будет значительно менее вежливым). Но пока идёт план А, любое наше неверное движение может его сорвать. Поэтому мы ждём. Как солдаты в засаде. Только вместо атаки — наше оружие сейчас это тишина и терпение. Их объяснения, такие разные, сводились к одному: в этом мире цивилизованных правил и специализации, их привычные методы — сила, скорость, магия — были бесполезны, а то и вредны. Здесь нужно было довериться системе, как бы чуждо это ни было. И ждать. Что для воинов, привыкших контролировать каждый аспект боя, было пыткой. А для зверей, привыкших полагаться на инстинкт и непосредственное действие, — сущим мучением. Но выбора не было. Они сидели в ярко освещённой комнате, слушая тиканье часов, и ждали приговора для своего маленького друга, понимая, что теперь они заложники не только обстоятельств, но и чужих, непонятных им правил. Джонни, не в силах выносить эту давящую атмосферу ожидания, хлопнул себя по коленкам и встал. — Окей, народ, сидеть тут и смотреть на стены — только нервы трепать. Пока его колдуют, давайте хоть немного этот ваш «город» посмотрим. А то я тут как дома, а вы всё дивитесь. Предлагаю культурную программу! Он оглядел своих спутников, и его взгляд загорелся знакомой, безрассудной идеей. — Пойдёмте в зоопарк! Там… э-э-э… много разных зверей. Будет познавательно! Как музей живой природы! Кунг Лао уставился на него, как на сумасшедшего. — Ты вообще на приколе, Кейдж? — спросил он, не скрывая изумления. — Зоопарк? После всего, что только что было? После того как мы едва не похоронили одного зверя, ты хочешь вести остальных смотреть на других в клетках? Это какой-то больной юмор. Но Лео, уловив незнакомое слово, насторожил уши. Его отвлекли от тревоги. — Зо… парк? — переспросил он, коверкая слово. — Что это? Там… звери живут? Как в лесу? В его голосе прозвучала наивная надежда, что, возможно, это место, похожее на их тайгу, островок знакомого в этом море камня и стали. Он ещё не понимал. Идея Джонни, несмотря на протесты Кунг Лао, нашла отклик у измученных нервов зверей. Сидеть и ждать было невыносимо. Нужно было хоть что-то делать, хоть куда-то двигаться. И слово «звери» звучало обманчиво успокаивающе. Не без труда (и благодаря очередной пачке долларов Джонни для такси — ещё одного диковинного опыта) они добрались до зоопарка. Место было странным: аккуратные дорожки, зелёные газоны, за которыми скрывались рвы, стеклянные стены и металлические решётки. Звери шли, осторожно озираясь, их носы ловили сотни новых, но в чём-то знакомых запахов. И вот, обогнув поворот, Лео остановился как вкопанный. За толстым, почти незаметным стеклом, на искусственном скалистом выступе, лежал он. Леопард. Настоящий. Не антропоморфный, не говорящий. Дикий. Его шкура была чуть тусклее, пятна не такими чёткими, в глазах — не интеллект и решимость, а тяжёлая, апатичная скука и глубокая, вековая усталость от плена. Он лениво взглянул на группу у своего вольера, и в его взгляде не было ни страха, ни интереса, только привычное равнодушие ко всем этим двуногим, которые день за днём приходили и смотрели. Лео замер. Он смотрел на своего сородича, но не видел в нём брата. Он видел… тень. Искажённое отражение. Существо, которое было внешне похоже на него, но внутри было совершенно другим — лишённым воли, леса, неба, цели. Это была не жизнь. Это была симуляция жизни в аккуратной, безопасной, ужасающей тюрьме. Воздух словно вырвался из его лёгких. Он не сказал ни слова. Просто стоял и смотрел, и в его глазах плескалась буря из чувств, которые он не мог назвать: жалость, ужас, стыд (зачем-то) и леденящее осознание, что в этом мире такие, как он, могли быть не хозяевами тайги, не воинами, не путешественниками… а экспонатами. Украшениями для любопытных глаз двуногих, которые отгородили их от мира стеклом и подачками. Его собственная свобода, его разум, его путешествие с этими могущественными существами — всё это вдруг показалось невероятной, немыслимой привилегией. И взгляд этого пленного леопарда, пустой и безразличный, жёг его сильнее любого огня Скорпиона. Лео, как будто против своей воли, сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он медленно приблизился к стеклу, почти вплотную. Его собственное отражение смешалось с силуэтом пленного леопарда. Он поднял лапу и осторожно, почти нежно, коснулся подушечками холодной, прозрачной преграды. Зверь в вольере даже не шелохнулся. Он лишь слегка повернул голову, и его золотистые, пустые глаза встретились с глазами Лео. В них не было узнавания. Не было вопроса. Только та же апатия, как будто он смотрел не на другого леопарда, а на очередной странный предмет в его бесконечно скучном мире. Лео не отводил взгляда. Он прошептал что-то, но звук не пробился сквозь стекло. — Почему? — было похоже на то слово. — Почему ты здесь? Ответа, конечно, не было. Только тишина, нарушаемая далёкими криками детей и гулом города за пределами зоопарка. Яра подошла и встала рядом, её фиолетовые глаза смотрели то на пленника, то на Лео. — Он… он не как ты, — тихо сказала она. — Он… сломанный внутри. — Не сломанный, — глухо ответил Лео, всё ещё не отрывая взгляда. — Он… забытый. Они забрали у него всё, что делает леопарда леопардом. Лес. Небо. Охоту. Даже страх. Оставили только шкуру и кости в этой… красивой коробке. Он наконец отступил от стекла, и его плечи поникли. — Я думал, мы просто другие звери. Но мы… мы другие всё. Мы не их, — он кивнул на пленного. — И мы не они, — он обвёл взглядом людей вокруг. — Мы… ничьи. И этот… зоопарк… он не про зверей. Он про то, как они, — он кивнул на проходящих мимо улыбающихся людей с мороженым, — смотрят на наш мир, как на… картинку. Красивую, безопасную, за стеклом. Им не важно, что там внутри. Им важно, чтобы им было удобно смотреть. Его слова были полны горечи и нового, страшного понимания. Визит в зоопарк, задуманный как развлечение, обернулся самым болезненным уроком о их месте в этой новой реальности. Они были не гостями. Не союзниками. Они были аномалиями, которые чудом избежали участи стать такими же экспонатами за стеклом, только потому что обладали силой и разумом, чтобы сопротивляться. И от этого знания становилось холодно и одиноко, даже в окружении всей своей странной, разношёрстной компании. Движение было почти механическим. Отвернувшись от пустого взгляда сородича, Лео повёл взгляд дальше по ряду вольеров. И его сердце, уже сжатое тоской и горечью, будто остановилось. За следующим стеклом, на искусственной скале, почти зеркальной той, где лежал леопард, лежал тигр. Огромный, полосатый, могучий. Его шкура была тусклой, а могучие лапы безвольно раскинуты. Он спал или просто лежал с закрытыми глазами, его бока медленно поднимались и опускались в ритме бессмысленного существования. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы память ударила с невероятной силой. Не образ — чувство. Тёплый бок, прижатый к его собственному в холодную таёжную ночь. Доверчивый, чуть грубоватый голос, который всегда знал, что сказать. Смелые, глупые и отважные идеи, за которыми он всегда следовал. Тиг. Его лучший друг. Его брат. Пропавший в хаосе первой войны, память о котором была острым, незаживающим шрамом в его душе. Лео задохнулся. Звук, вырвавшийся из его глотки, был не рыком и не криком. Это был сдавленный, животный стон, полный такой боли, что даже окружающие его бойцы Mortal Kombat невольно вздрогнули. Он схватился за стекло лапами, его когти с лёгким скрежетом скользнули по поверхности. — Тиг… — прошептал он, и в этом шёпоте была вся вселенская тоска. — Тиг… Но тигр в вольере не откликнулся на имя. Он даже не открыл глаз. Он просто лежал, символ дикой мощи, превращённой в унылое, безопасное украшение. Яра мгновенно оказалась рядом, обхватив его плечи. — Лео, нет… это не он. Это не Твой Тиг. Смотри, он… он другой. Совсем. Но Лео почти не слышал. Он видел полосы. Видел форму. И его разум, измученный стрессом, потерей Мартика и шоком от всего увиденного, на мгновение сдался иллюзии. Ему показалось, что это его друг, пойманный, запертый, сломленный этим чужим миром. Что это именно его Тиг томятся здесь, в этой клетке, пока он, Лео, летает на корабле с чужаками. — Мы должны… мы должны его вытащить… — пробормотал он, уже не совсем отдавая себе отчёт. — Нельзя… нельзя его оставлять здесь… Это была не стратегия. Это был крик души, смешавшей прошлое и настоящее, боль утраты и ужас от нового понимания. И этот крик прозвучал громче любого объяснения о «других видах» и «невозможности». Для Лео в этот момент за стеклом сидел его мёртвый друг, и он был готов разнести это стекло вдребезги, чтобы спасти хотя бы тень его памяти от этого унизительного плена. Выйдя из зоопарка, группа, всё ещё находящаяся под тяжёлым впечатлением, молча брела за Джонни. Он, стараясь отвлечь всех (а может, и себя) от мрачных мыслей, повёл их к следующей достопримечательности своего мира — к огромному, блестящему зданию с гигантскими витринами и бесконечными рядами одинаковых дверей, из которых выходили люди с пакетами. Над входом горели неоновые буквы: "MALL". Мила, уставшая, испуганная, но всё ещё цеплявшаяся за любую возможность понять этот безумный мир, потянула Джонни за рукав. — А это что? — спросила она, её голосок был тихим и усталым. — Ещё один… дом для зверей? Только тут столько дверей… Она смотрела на текущие внутрь и наружу толпы людей, на их безразличные лица и нагруженные пакетами руки. Джонни вздохнул, глядя на торговый центр, который в его глазах был банальностью, а в их — очередным чудовищным лабиринтом. — Нет, малышка, это не для зверей. Это… Торговый Центр. Гигантская пещера, где люди… обмениваются. — Он искал слова. — Видишь, у них есть специальные бумажки — деньги. Они отдают эти бумажки, а взамен получают… вещи. Одежду, еду, эти самые телефоны, безделушки. Это место, где можно купить почти всё, что сделали другие люди. Это как… гигантский муравейник, где каждый тащит в свою норку кусочек чего-то, что сделал кто-то другой, живущий далеко-далеко. Он махнул рукой в сторону входа. — Там внутри нет деревьев, нет земли. Только бесконечные коридоры, магазины, яркий свет и музыка, которая играет, чтобы люди не думали, зачем они тут. Они ходят, смотрят, выбирают, покупают. И выходят с чувством, что стали чуть-чуть счастливее, потому что у них теперь есть новая блестящая вещь. Это одна из главных… религий моего мира. Религия покупок. Объяснение Джонни звучало цинично и грустно. Он описывал не развлечение, а механизм. Механизм, который поддерживал жизнь в этом каменном улье, давая людям иллюзию цели и выбора. Для Милы и других зверей это было ещё более непонятно, чем зоопарк. Там хотя бы были живые существа. Здесь же было какое-то бессмысленное, безостановочное круговращение бумажек и вещей, в котором люди добровольно заключали себя, как те звери — в стеклянные вольеры. Разница была лишь в том, что их клетка была больше, ярче и они сами держали в руках ключ, которым никогда не пользовались, чтобы выйти на свободу. Лео, до сих пор бледный и потрясённый после зоопарка, слушал объяснение Джонни, глядя на текущую в двери и из дверей бесконечную реку людей. Его взгляд, ещё недавно полный боли за «Тига», теперь стал острым и аналитическим, как у хищника, изучающего новую, странную добычу. — Значит, — произнёс он медленно, и каждый звук давался ему с трудом, — вот как вы живёте. Совсем не так, как животные. Он обвёл рукой (лапой) всё пространство вокруг — небоскрёбы, машины, торговый центр. — У вас нет территории, которую нужно защищать когтями. У вас нет стаи, с которой делишь добычу. У вас нет леса, где каждое дерево знаешь. У вас… — он искал слово, — система. Из камня, металла и этих… бумажек. Вы построили огромную, сложную… машину для жизни. И вы все внутри неё. Одни — как колёсики, которые крутятся, чтобы получать бумажки. Другие — как те, кто сидит и придумывает, как сделать так, чтобы колёсики крутились быстрее. А третьи… — его взгляд упал на пакеты в руках у прохожих, — как те, кто собирает блестящие вещи, которые эта машина производит, думая, что это и есть счастье. Он посмотрел прямо на Джонни, и в его глазах не было осуждения. Было глубокое, почти пугающее понимание. — В зоопарке… те звери в клетках. Они потеряли всё, но их клетка хоть видна. Она из стекла. А ваша клетка… она из всего этого. — Он снова махнул лапой. — Из этих домов-игл, из этих железных жуков на лентах, из необходимости получать бумажки, чтобы есть. Она огромная, красивая, удобная. И вы даже не видите решёток. Вы думаете, что свободны, потому что можете выбрать, в какую дверь этой большой пещеры зайти. Но вы никогда не выйдете за её пределы. Потому что снаружи — дикость, неизвестность, холод, голод… или мы. Такие, как я. И вы боитесь этого больше, чем жизни в своей красивой клетке. Он замолчал, тяжело дыша. Его слова были не философским трактатом. Это была простая, звериная констатация факта, увиденная со стороны. Он только что понял фундаментальную разницу. Они, звери, даже в своём аномальном виде, были частью природы, пусть и искажённой. Их спутники-люди (и им подобные) были частью своей собственной, искусственной природы, которую они сами же и построили и от которой теперь полностью зависели. И в этой зависимости была своя, особая форма рабства, которую даже самый гордый леопард в клетке не мог бы понять — рабство от собственного изобретения, от комфорта, от страха перед миром за стенами своего грандиозного вольера. Войдя внутрь торгового центра, звери оказались в новом виде ада — не тихого и пахнущего лекарствами, а яркого, шумного и бесконечного. Джонни, взяв на себя роль гида в этом потребительском раю (или аду), махнул рукой на полки, ломящиеся от упаковок. — Берите что хотите, народ! Всё, что приглянется! — объявил он с размахом, как будто это был его личный склад. И они, доверчивые и сбитые с толку, принялись «брать». Лео, привлечённый яркой упаковкой с леопардовым принтом, стащил пачку жевательных конфет в кислой присыпке. Он тут же попробовал одну — его морду скривило от неожиданного, химически-резкого вкуса, но он с любопытством продолжил жевать. Лили, почуяв знакомый запах, обрадовалась связке бананов. Мила набросилась на пакетик с орехами, который хоть и был солёным, но всё же напоминал дом. Яра, осторожно взяв холодную, влажную банку с надписью «Coca-Cola», трясла её у уха, прислушиваясь к странному шипению внутри. Тасман, увидев знакомую по салуну бутылку с золотистой жидкостью, схватил пиво, наивно полагая, что это просто ещё один вид воды. Уолору, соблазнённый хрустящим пакетом с весёлым зверьком на этикетке, прижал к груди чипсы. Чит, привлечённый агрессивным дизайном и словом «ENERGY», взял банку энергетика, думая, что это какое-то зелье для скорости. Набрав «добычи», они с чувством выполненного долга и наивной радостью повернулись к выходу, думая, что раз Джонни сказал «берите», значит, можно просто уйти. — Эй, эй, эй! Куда собрались? — Джонни перегородил им путь, указывая на длинный ряд касс с мигающими цифрами. — А на кассу? Платить будем? Лео, с набитым конфетами ртом, нахмурился. — Это… обязательно? — спросил он, и в его голосе звучало искреннее недоумение. В тайге если нашёл шишку — она твоя. Если поймал рыбу — ешь. Джонни закатил глаза. — Конечно, обязательно! Это не лес, дружище! Здесь за всё надо платить! Этими самыми бумажками! Лео перестал жевать. Его взгляд стал серьёзным. — А зачем? — спросил он, и в этом простом вопросе заключалась вся суть конфликта миров. — Если это лежит тут для всех, и мы взяли… зачем отдавать бумажки? Мы же не отнимали силой. Мы просто… взяли то, что было. Как ягоду с куста. Для него логика товарно-денежных отношений была столь же абсурдна, как для них — его непонимание. Он видел ресурс и удовлетворил потребность. Всё. Идея, что за этот ресурс нужно отдать абстрактные «бумажки», которые кто-то где-то напечатал, казалась дикой и нелепой. Это был новый урок: в этом мире даже простое удовлетворение голода или любопытства было обложено невидимым, но обязательным налогом, и отказ платить считался преступлением. Чит, выслушав объяснение Джонни про «платить», решил действовать прямолинейно, как привык в саванне. Он гордо подошёл к кассе, поставил на ленту свою банку энергетика и смотрел на продавщицу ожидающе, как будто достаточно просто принести добычу к определённому месту. Молодая женщина за кассой, увидев пятнистого гепарда, который явно что-то говорит ей взглядом, лишь подняла бровь. — ID, please, — сказала она ровным голосом, указывая пальцем на банку. — Gotta see some ID for this. Чит наклонил голову. «Ай-ди»? Это что, новая форма «бумажек»? — Что? — спросил он, не понимая. Продавщица вздохнула, явно приняв его за очень странно одетого (или очень глупого) покупателя. — Пас-порт. Водительские права. Документ. Без документа не продам. Тебе нет восемнадцати, — она ткнула в предупреждающую наклейку «18+» на банке. Чит смотрел на неё, всё больше теряясь. Паспорт? Документ? Восемнадцать? Это были просто звуки. Он развернулся и пошёл обратно к Джонни, его хвост нервно подёргивался. — Она говорит… нужны какие-то «бумажки», но не те, что у тебя. Другие. «Паспорт». И что мне нет… «восемнадцати». И не продаст. Почему? — В его голосе звучало уже не любопытство, а раздражение от этих бесконечных, непонятных правил. Джонни, потирая лоб, объяснил, понизив голос: — Потому что, друг мой, эта штука, — он кивнул на энергетик, — считается «для взрослых». Как алкоголь у Тасмана. В этом мире есть правило: детям и подросткам нельзя покупать вещи, которые могут им навредить. Чтобы доказать, что ты «взрослый», нужно показать специальную бумажку с твоим лицом и датой рождения — паспорт или права. У тебя такого нет. Потому что ты, технически… ну, не из этой системы. Ты для них — или ребёнок, или вообще не человек. Поэтому не продадут. Просто ещё одно правило в их огромной книге правил. Без бумажки — нет товара. Даже если у тебя есть другие бумажки, чтобы за него заплатить. Чит слушал, и в его глазах загорелся знакомый, опасный огонёк — огонёк хищника, который наткнулся на непреодолимое препятствие не в виде скалы или реки, а в виде глупого, абсурдного человеческого закона. Его скорость и сила были бесполезны здесь. Нужна была правильная «бумажка». И он её не имел. И от этого он чувствовал себя не просто чужим, а несуществующим в глазах этой системы. Ещё одно унижение, ещё более изощрённое, чем проигрыш в гонке. Джонни, не в силах объяснить все тонкости и видя нарастающее раздражение и непонимание, просто вздохнул, вытащил свою пачку долларов и оплатил всю их разношёрстную «покупку» на кассе, от конфет Лео до пива Тасмана. Продавщица лишь покачала головой, глядя на эту странную компанию. — Ладно, пошлите дальше, — сказал он, раздавая им пакеты, стараясь звучать бодро, но в его голосе слышалась усталость. Они вышли из магазина обратно в шумную галерею торгового центра. И тут Лео остановился. Его взгляд привлекла яркая, жёлтая вывеска с красными буквами и стилизованным клоуном: "McDonald's". За стеклом виднелись люди, быстро поедающие что-то из бумажных обёрток, а в воздухе витал густой, жирный, соблазнительный и совершенно чуждый запах — смесь жареного масла, мяса, соли и сладкого соуса. — А это что? — спросил Лео, указывая лапой. — Там… пахнет едой. Очень сильно. Его нос, привыкший к запахам леса, океана и даже крови, сейчас улавливал что-то совершенно новое — не природное, а синтетически-аппетитное. И, движимый тем же любопытством, что заставило его попробовать кислую конфету, он, не дожидаясь подробного ответа, направился к стеклянным дверям заведения. Джонни хотел его остановить, но было поздно. Лео уже толкал дверь, впуская внутрь ещё более концентрированную волну этого странного аромата. Остальные, потянувшись за своим вожаком (или просто следуя за источником потенциальной еды), пошли следом. Они вступали на новую территорию — территорию быстрого питания, символа той самой «машины жизни», которую Лео только что начал смутно понимать. И это обещало быть новым, шокирующим опытом, особенно для тех, кто уже успел узнать, что такое «мясо» и как его добывают в этом мире. Внутри McDonald's царил ещё более интенсивный гул и суета. Джонни, взяв на себя роль заказчика, набрал кучу всего, что показалось ему наименее вредным или хотя бы знакомым: картошку фри, коктейли, сок. Миле, которая тыкала лапкой в яркую картинку с кусочками, он заказал наггетсы. Когда поднос с едой оказался у них, Мила, недолго думая, схватила один золотистый наггетс и откусила. Хруст, странный вкус обработанного масла, соли и… чего-то ещё. Она жевала, морщась, но глотала. И тут как холодный душ прозвучал спокойный голос Ли Мэй: — Там мясо, Мила. Куриное. Слова подействовали мгновенно. Мила застыла с полным ртом, её глаза стали огромными от ужаса. Затем её тело содрогнулось, и она, не в силах сдержать рвотный рефлекс, выплюнула полупережёванную массу прямо на бумажный поднос. Ли Мэй наблюдала за этим без эмоций. Затем, с чисто практическим, почти лабораторным видом, она взяла с подноса тот самый выплюнутый, смоченный слюной кусок наггетса, положила его себе в рот и спокойно прожевала. — Белок. Не самый качественный, но ресурс не должен пропадать, — прокомментировала она, как будто делала запись в журнале. Джонни Кейдж, наблюдавший за этой сценой, поморщился так, будто съел лимон. — Фу, блять… — вырвалось у него с неподдельным отвращением. — Это же… это же отвратительно! Ты только что съела то, что она выплюнула! Это… негигиенично! Это противно! Ли Мэй подняла на него свой пронзительный взгляд. В её глазах читалось чистое, неподдельное недоумение. — А что не так? — спросила она. — Пищевая ценность объекта не изменилась. Слюна — естественный фермент, не яд. Выбросить съедобный (пусть и низкокачественный) ресурс из-за эмоциональной реакции другого существа — нерационально. В условиях недостатка продовольствия (которые у нас были и могут повториться) такое поведение ведёт к истощению. Почему «противно»? Это чистая биологическая и логическая ошибка. Она говорила с холодной, неопровержимой логикой солдата или учёного, для которого понятия «брезгливость» или «негигиенично» в контексте выживания были бессмысленными предрассудками. Для неё это был простой акт сохранения ресурса. Для Джонни и, вероятно, для большинства людей в этом зале — акт, нарушающий самые базовые социальные и гигиенические табу его культуры. Ещё один пример непреодолимой пропасти между их мирами, где даже акт поглощения пищи мог быть прочитан совершенно по-разному. Лео, всё ещё пытаясь разобраться со своей колой, наконец приноровился к трубочке и сделал первый глоток. Его лицо сначала скривилось от неожиданно резкого, шипучего и сладкого вкуса, но затем он пожал плечами и продолжил пить, решив, что это просто ещё одна странность этого мира. Его внимание переключилось на большой, завёрнутый в бумагу предмет на подносе — бургер. Он развернул его, обнюхал странное сочетание жареного мяса, солёных огурцов, соуса и булки, а затем, не особо задумываясь, откусил. И ещё. И ещё. Он был голоден, а этот странный «пакет» еды утолял голод быстро и эффективно, пусть и оставлял после себя жирный, тяжёлый привкус. Яра, наблюдая за ним, осторожно потянула к себе свой собственный свёрток. Она развернула его и тоже понюхала. Затем её фиолетовые глаза встретились с взглядом Лео, и она тихо сказала: — Лео… там тоже. Бургер. Мясо. Она произнесла это не с осуждением, а с тихой констатацией факта, с оттенком той же горечи, что была в её голосе после того, как она сама попробовала птицу в джунглях. Лео остановился на полуслове, с бургером в лапах. Он посмотрел на него, затем на Яру, затем внутрь откушенного куска, где виднелась коричневая котлета. Он не выплюнул. Он просто перестал жевать. Его взгляд стал отстранённым. Вкус, который секунду назад был просто «едой», теперь приобрёл новый, отвратительный оттенок. Он вспомнил птицу, кричавшую о пощаде. Вспомнил слова Милины о пищевой цепи. И теперь он держал в лапах продукт этой цепи, упакованный в яркую бумагу и поданный с картошкой. Он не сказал ни слова. Он просто медленно положил недоеденный бургер обратно на поднос. Его голод исчез, сменившись тяжёлым, тошнотворным чувством в животе — не от пищи, а от осознания. Он только что, по незнанию, принял участие в самом процессе, который так ужаснул его в джунглях. Только здесь это было не кровь и перья на камне, а аккуратный, обезличенный продукт. И от этого было ещё страшнее. Потому что это означало, что та жестокость, которую они демонстрировали, была не аномалией. Она была системой. Системой, которая кормила миллионы в этом городе, даже не показывая им лица той птицы или коровы. Он увидел изнанку «машины», и она оказалась сделана из того же самого, что и веер Китаны или молот Шао — из безжалостного потребления жизни. Только здесь это было одето в упаковку и продавалось с содовой. После Макдоналдса, переполненные впечатлениями и странной пищей, группа снова вышла на улицу. И тут их взгляды привлекло огромное, залитое светом здание с рядами блестящих, новеньких машин за стеклом — автосалон. Для зверей, уже видевших этих «железных жуков» в движении, вид десятков таких, замерших в идеальных позах, был одновременно завораживающим и пугающим. Не сговариваясь, движимые тем же неутолимым любопытством, они рванули к стеклянным стенам. Лео подошёл к одной из машин — низкой, спортивной, ярко-красной, которая казалась выточенной из цельного куска металла. Он обошёл её кругом, постучал когтем по стеклу, попытался заглянуть внутрь. Ему понравилась её форма. Она напоминала ему что-то стремительное и опасное, как он сам. — Джонни, — позвал он, не отрывая взгляда от машины. — Купи это. Мне нравится. В его просьбе не было каприза. Была простая, звериная логика: понравилось — возьми. Как шишку или камень. Джонни, уже измотанный всеми этими «покупками» и объяснениями, подошёл, взглянул на ценник с шестизначным числом, а потом на серьёзную морду леопарда. Он медленно поднял руку, сложил пальцы в знакомый всем жест — кулак с торчащим большим пальцем между указательным и средним (так называемую «дулю» или «фигу») и, глядя Лео прямо в глаза, с полной невозмутимостью произнёс: — Вот тебе. Прямо вот это. Бери. Мой подарок. Он даже покачал сложенной рукой для убедительности. Лео уставился на этот странный жест. Его брови поползли вверх. Он посмотрел на «подарок» в руке Джонни, потом на машину, потом снова на руку. — Что… что это значит? — спросил он, искренне озадаченный. — Это… ключ? Маленький, странный ключ от этой штуки? Или… это знак? Как рычание или поднятый хвост? Он совершенно не распознал жест как отказ или насмешку. Для него это была просто ещё одна непонятная форма коммуникации в этом мире, полном непонятных форм. Возможно, это был ритуал передачи права собственности? Магический символ? Джонни явно что-то давал ему. Лео осторожно протянул лапу, как будто собираясь принять этот «подарок», совершенно не понимая, что на самом деле ему только что вежливо (по меркам Джонни) послали очень, очень далеко. Джонни не мог сдержать смешка, видя искреннюю растерянность Лео. Он опустил руку и, всё ещё ухмыляясь, покачал головой. — Нет, малыш, это не ключ. Это… — он поискал подходящее слово, — жест. Очень определённый жест. В моём мире, когда кто-то просит невозможного, глупого или очень дорогого, а ты не хочешь грубо сказать «нет», иногда показывают вот это. — Он снова сложил фигу. — Это означает, грубо говоря… «получи вот это и радуйся». «Мечтай». «Да ты с ума сошёл». Это отказ. Но отказ с… юмором. Ну, или с сарказмом. Смотря как посмотреть. Он взглянул на ценник машины. — Эта железяка стоит больше, чем я зарабатываю за три фильма, и для её управления нужны ещё специальные бумажки — права. Купить её тебе — это не «взять шишку». Это огромная куча моих бумажек, плюс куча других бумажек, плюс куча правил. Так что, — он снова покачал своей «дулей» перед носом Лео, — вот тебе твоя красная машинка. Полная, в натуральную величину. В виде идеи. Мечтай о ней. Потому что реальную ты не получишь. По крайней мере, не от меня и не сегодня. Объяснение Джонни, как всегда, было грубым, но наглядным. Лео медленно кивнул, наконец понимая. Это был не дар и не ключ. Это был символ отказа, обёрнутый в странную, человеческую усмешку. Ещё одно правило: нельзя просто взять то, что понравилось, даже если оно неживое. Даже за это нужно платить невообразимым количеством «бумажек» и подчиняться новым правилам. И иногда тебе в ответ просто покажут сложенные пальцы. Он отвёл взгляд от машины. Идея владения ею потухла в его глазах так же быстро, как и возникла. Это был не его мир. Его правила были другими. И его «богатство» состояло не из бумажек или блестящих машин, а из чего-то иного, что он только начинал терять в этом путешествии. Мила, услышав объяснение про «жест» и увидев, как Лео отворачивается от машины, нахмурила свой маленький лобик. Её логика была простой: если друг хочет что-то, и у тебя есть бумажки, почему не помочь? — А почему ты не купишь? — спросила она Джонни прямо, без обиняков. — Он же хочет. У тебя же много бумажек, ты показывал толстую пачку. Разве нельзя просто отдать их и взять эту… железяку для Лео? В её вопросе не было жадности. Была детская уверенность, что если ресурсы есть, их нужно делиться со стаей. Джонни вздохнул, проводя рукой по лицу. Он опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Потому что, малышка, — начал он, стараясь говорить как можно проще, — эти бумажки — не просто листики. Каждая из них — это кусок моей работы. Моих… «съёмочных дней», когда я бегаю перед камерой, падаю, улыбаюсь, делаю трюки. Эта красная штука, — он ткнул пальцем в машину, — стоит как… как пять таких моих очень тяжёлых, длинных дней. Пять дней пота, болей в спине и улыбок, когда не хочется. И это только чтобы её купить. Потом нужно платить ещё бумажками каждый месяц, чтобы её ставить где-то, кормить её особой жидкостью, чинить, если она сломается… Это как завести не просто друга, а очень-очень прожорливого и капризного зверя, который ест только бумажки. Мои бумажки. И их не бесконечно много. Я не могу тратить пять своих трудовых дней на одну игрушку, даже для друга. Потому что потом у меня не останется бумажек на еду, на дом, на… ну, на другие важные вещи. Понимаешь? Он пытался объяснить понятие стоимости, инвестиций и бюджета существу, для которого ценность измерялась в полезности «здесь и сейчас» — съедобность ягоды, прочность палки. Лили, слушавшая, кивнула, её инженерный ум ухватил суть. — Значит, это… дорого? — переспросила она, глядя на машину новыми глазами. — Не просто «много бумажек», а так много, что это равно большой части твоего… запаса сил и времени? Как если бы мне для нового чертежа корабля пришлось потратить все запасы самой прочной древесины и весь свой светящийся камень, и ещё больше потом искать для поддержания? — Именно! — Джонни с облегчением указал на неё пальцем. — Очень дорого. Не по деньгам, а по… по тому, сколько меня в эти деньги вложено. И я не могу просто так отдать такой большой кусок себя на что-то, что не является вопросом жизни и смерти. Это был бы плохой обмен. Неэффективный. Его объяснение, хоть и упрощённое, начало доходить не только до Лили. Мила медленно кивнула, на её лице появилось понимание. Да, в её мире тоже были ресурсы, на добычу которых уходило много времени и сил. И тратить их на безделушку было глупо. Лео, слушавший краем уха, тоже, кажется, понял. Его желание машины было мимолётным капризом, а цена, которую за него просили, была непомерно высока в единицах, которые он только начинал осознавать — в «кусках жизни» его друга. Он отвернулся от витрины окончательно. Урок был усвоен: в этом мире даже дружба и желания имели свою, очень конкретную и часто высокую цену, выраженную в «трудовых днях». И эта цена делала многие мечты просто несбыточными. Лео, почувствовав, что его желание было не просто отклонено, а выставлено как нечто глупое и непозволительно дорогое, разозлился. Его злость была детской и прямой. Он показал Джонни язык, обнажив острые клыки в недовольной гримасе, и фыркнул: — Жадина! Это было не угрозой, а обидой, высказанной на доступном ему языке. Джонни, чьё терпение уже было на исходе, фыркнул в ответ. — О, как! Я вам что, банкомат ходячий, чтобы каждую вашу прихоть исполнять? — Он развёл руками, обращаясь к небу. — «Купи машину! Купи телефон!» А где «спасибо, что спас от выстрела» или «спасибо, что накормил»? Нет, сразу «жадина»! Кенши, стоявший неподалёку и наблюдавший за этой перепалкой, произнёс своим ровным голосом, но с лёгким, едва уловимым сарказмом: — Страшно. Пипец. Прямо дрожу. Его слова, такие спокойные на фоне их эмоций, прозвучали особенно издевательски. Мила, не поняв иронии, серьёзно кивнула Кенши. — Да! — согласилась она. — А что это? «Пипец»? Кенши повернул к ней своё слепое лицо. — Это выражение. Означает высшую степень чего-либо. Часто — иронии или сарказма. В данном контексте — моя оценка уровня угрозы в вашем споре. То есть, никакой. Но Джонни уже не слушал объяснений. Он наклонился к Лео, и его лицо, обычно такое раскованное, стало жестким и опасным. — Слышь ты, ходячий показчик клыков, — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучала не шутливая, а настоящая, холодная злость. — Ты мне это ещё раз покажешь — язык, зубы, эту своё рычание — и я тебе обещаю, я не стану бить тебя. Я аккуратно, хирургически, вырву твои зубы по одному и подарю тебе же на ожерелье. Понял? У меня своя цена есть. И за оскорбления она другая. И очень, очень болезненная. Можешь проверять. Его угроза не была пустой бравадой. В его глазах горело что-то, что говорило: он знает, как причинять боль, и сейчас он более чем готов это сделать. Весёлый клоун куда-то исчез, а его место занял кто-то другой — тот, кто выжил в Mortal Kombat не только за счёт зелёной энергии, но и за счёт жёсткости. Лео отступил на шаг, его шерсть встала дыбом уже не от обиды, а от инстинктивного страха перед этой внезапной, ядовитой агрессией. Воздух между ними натянулся, как струна. Их хрупкое, построенное на недоразумениях и необходимости сотрудничество, дало очередную глубокую трещину. Лео, всё ещё кипя от злости, но уже немного пристыженный угрозой Джонни, заметил в углу зала другую, меньшую, но тоже привлекательную вещь. Это была игровая автомашина-симулятор для детей — с педалями, рулём и экраном, где можно было «ехать». Она была яркой, издавала весёлые звуки и явно стоила гораздо дешевле той красной громадины за стеклом. Он подошёл к ней, тронул руль лапой и обернулся к Джонни. В его голосе уже не было требования, а была просьба, почти мольба, с оттенком последней надежды на то, что их дружба (или то, что он за неё принимал) всё ещё что-то значит. — А… а купи такую. Хотя бы. Последний раз. Джонни, видя его растерянную морду и помня свою собственную резкость, вздохнул. Его гнев быстро сменился чувством вины и усталости. — Ладно, — буркнул он, доставая кошелёк. — Только, чёрт возьми, без истерик и показывания зубов. Договорились? Он опустил монету в монетоприёмник. Лео робко забрался на сиденье машины, которое было явно рассчитано на ребёнка. Его лапы неуклюже легли на руль, а хвост свисал сбоку. Милина, наблюдая за этой сценой с отстранённым интересом, помогла ему пристроиться, поправив его положение за рулём, как будто инструктируя новобранца. Лео нажал на педаль «газа» одной лапой, и экран перед ним ожил, показывая виртуальную дорогу. Он начал крутить руль, сосредоточенно и очень серьёзно пытаясь «вести» машину по трассе. Именно в этот момент, когда все бойцы Mortal Kombat — Кунг Лао, Кенши, даже угрюмый Би Хан и хмурый Скорпион — увидели картину: могучий, пятнистый леопард, воин из другого мира, сидит в ярко-розовой детской машинке-качалке, с предельной серьёзностью и упёртым видом вращая пластиковый руль и пытаясь не врезаться в виртуальные бордюры на пиксельном экране… это было слишком. Сначала Кунг Лао тихо фыркнул, прикрыв рот рукой. Потом закашлялся, пытаясь сдержать смех, Джонни. Даже на лице Скорпиона под маской дрогнули мышцы. Затем тихий смешок перерос в сдержанный, но от этого ещё более дурацкий, общий хохот. Они, видавшие бесконечные войны, магию и смерть, не могли сдержаться. Это было не злорадство. Это было чистое, неудержимое веселье от абсурдности зрелища. Суровые воины, смеющиеся над детёнышем леопарда в игрушечной машинке, — это было так несообразно, так сюрреалистично, что даже они на мгновение забыли о всех своих проблемах, ранах и миссиях. Лео, услышав смех, на секунду оторвался от экрана, его уши прижались в смущении, но, увидев, что никто не смеётся зло, а скорее… по-доброму, он снова уставился на дорогу, теперь ещё более решительно, как будто хотел доказать, что он отличный водитель. Что только сделало картину ещё смешнее. Игровой автомат, помимо визга шин и звуков столкновений, издавал ещё и безумно весёлую, нарочито простую детскую мелодию — что-то вроде ускоренной, синтезаторной версии песенки из мультика. Этот контраст между сосредоточенной, хищной мордой Лео и дурацкой, прыгающей музыкой стал последней каплей. Джонни Кейдж, который до этого лишь кряхтел и хихикал, схватился за живот. Из его горла вырвался не смех, а какой-то сдавленный, хриплый рёв, больше похожий на кашель умирающего тюленя. Он буквально сполз по стене, не в силах удержаться на ногах, и сел на пол, уткнувшись лицом в колени, плечи его тряслись. — О-ох, боже… — выдохнул он сквозь смех, слёзы катились по его щекам. — Я… я не могу… это… это эпично! Это лучше любой моей комедии! Леопард… на карусели… под музыку из «Свинки Пеппы»… я… а-а-а! Он просто сидел на полу торгового центра и рыдал от смеха, совершенно забыв о своём имидже, о деньгах, об угрозах, обо всём. Этот момент чистого, немотивированного абсурда снёс все его защиты. Остальные бойцы, глядя на него, тоже не могли сдержаться — их сдержанный смех теперь слился с его истерическим хохотом. Даже генерал Шао издал что-то вроде короткого, хриплого фырканья, что для него было эквивалентом громового хохота. В центре этого внезапного веселья, под аккомпанемент детской песенки, сидел Лео. Сначала он смутился, но потом, увидев, что Джонни, который только что угрожал вырвать ему зубы, теперь катается по полу от смеха, а остальные смотрят на него не со злобой, а с какой-то тёплой, незнакомой ему радостью, его собственная обида начала таять. Он не понимал, что именно так смешно, но чувствовал, что смех этот — не злой. Он медленно расплылся в улыбке, всё ещё крутя руль, и неуклюже посигналил игрушечным клаксоном, что вызвало новый взрыв хохота. На несколько минут тяжёлая, напряжённая атмосфера их путешествия рассеялась, уступив место чему-то простому, глупому и по-человечески тёплому. Это был странный, но очень нужный им всем момент передышки в их безумном, кровавом и запутанном пути. Выйдя из торгового центра, Лео отказался покидать своё новое «транспортное средство». Он неуклюже, но с гордым видом катил свою детскую машинку по тротуару, отставая от группы. Было медленно, и несколько раз его чуть не сбили с ног спешащие прохожие, но он вовремя тормозил, сосредоточенно хмуря брови. Наконец они добрались до ветеринарной клиники. Напряжение вернулось, сдавив грудь. Они вошли внутрь, и первое, что они увидели в приёмной, был Мартик. Он сидел на стуле, бледный, с большой белой повязкой на животе, но живой. Его глаза, обычно такие весёлые, были большими и испуганными, но в них светилось осознание. Увидев входящих, он вздрогнул, его взгляд метнулся по лицам, ища самого надёжного, самого строгого и самого компетентного из всех, кого он знал. — Мама! — тонко, но громко вскрикнул он и, сорвавшись со стула, бросился не к Лео или Яре, а прямо к Ли Мэй. Он вцепился в её ногу, прижавшись к ней своим маленьким, перебинтованным тельцем, истерически всхлипывая. Для него, потрясённого и напуганного до глубины души, именно она, холодная, расчётливая, но спасшая его своими действиями Ли Мэй, стала символом безопасности в этом ужасном мире боли и чужих лиц. Ли Мэй застыла. Её обычно бесстрастное лицо исказила странная гримаса — смесь шока, неловкости и чего-то ещё, глубоко спрятанного. Она смотрела на прильнувшего к ней чужого детёныша, который назвал её мамой. Её рука, привыкшая держать оружие или планшет, непроизвольно повисла в воздухе, не решаясь ни оттолкнуть его, ни приласкать. А потом… случилось невероятное. Из её холодных, аналитических глаз, которые видели только тактики, угрозы и эффективность, покатились слёзы. Тихие, редкие, но настоящие. Она не рыдала. Она просто стояла, и слёзы текли по её щекам, капая на голову Мартика. Это были слёзы не от боли. Это было что-то сокрушительное — прорыв сквозь броню безразличия. Прорыв, вызванный абсолютным, иррациональным доверием раненого детёныша, который в своём отчаянии увидел в ней не воина, не учёного, а мать. И этот доверчивый жест сломал что-то внутри неё, обнажив ту самую человечность, которую она так тщательно хоронила под маской прагматизма. Она медленно, почти боязливо, опустила руку и легонько коснулась его головы, не в силах произнести ни слова. Вся её железная дисциплина, вся её холодная логика рухнули перед этим простым, детским словом. Добравшись до пустыря, все невольно выдохнули. Их корабль, грубый и угловатый, казался здесь родным островком в море чуждых технологий. — Наконец-то, — прошептала Лили, первая взбежав по трапу. — Дом. Лео остановился у борта, оглядев свою машинку, потом крутую деревянную стенку корабля. — Эй, — позвал он Спайка и Мелкого, которые уже забирались на борт. — Помогите затянуть. — Ты серьёзно? — Мелкий обернулся, его морда выражала крайнее недоумение. — Она же там не поместится! — Поместится! В углу. — Лео упёрся лапами в бока. — Она часть команды теперь. Спайк, вздохнув, спрыгнул обратно. — Ладно, ладно, вожак-чудак. Давай сюда своё сокровище. Втроем, с ворчанием и скрипом пластмассы, они втянули машинку на палубу. Она заняла место у кормы, выглядея нелепо и трогательно одновременно. Лили уже крутила рычаги у штурвала. Механика корабля отозвалась глухим гулом. — Все на места! Если в этом городе есть что хуже ковбоев, так это полиция. Не хочу, чтобы нас сбили с неба из-за бумажки. Звери и люди рассредоточились по привычным местам. Китана устроила Милину в тени, Рейден занял позицию на носу, его плащ колыхался от набирающего силу ветра. Генерал Шао, мрачный, как туча, стоял у противоположного борта, не сводя глаз с огней города. Двигатели взревели. Корабль дрогнул, оторвался от земли и, тяжело набирая высоту, поплыл над угасающими огнями Лас-Вегаса. И вот, когда город стал уменьшаться, превращаясь в разноцветное пятно в пустыне, Джонни Кейдж, до этого молча наблюдавший за горизонтом, щёлкнул пальцами. — Чёрт, я же забыл! Я знаю, куда нам теперь надо! В салоне наступила тишина, нарушаемая только гулом мотора. — Говори, землянин, — раздался низкий голос Шао. — И если это очередная глупость… — Не глупость! — Джонни повернулся к ним, и на его лице не было обычной шутливой ухмылки. — Пока вы тут с раненой белкой возились, я разговорился с местными. Таксист, бармен, пара… ну, не самых законопослушных граждан. Все как один твердят про одно место в Аризоне. Где техника глохнет, люди сходят с ума, а в небе видят такое, чего нет в природе. Местные зовут его «Долина Шёпота» или «Разлом». Говорят, там стираются границы между мирами. Кенши до этого стоявший неподвижно, медленно повернул голову. Его глаза, полные внутреннего огня, сузились. — Ты уверен в своих источниках, Джонни Кейдж? — Настолько, насколько можно быть уверенным в парне, который продаёт бензин и conspiracy-теории в одном флаконе, — парировал Джонни. — Но где ещё искать следы колдуна, который хочет устроить межпространственный переполох? Звучит как идеальное место для его гнезда. Рейден и Кенши обменялись быстрым, тяжёлым взглядом. Воздух на палубе стал густым, как перед грозой. — Лили, — тихо, но чётко сказал Лео, не отрывая глаз от тёмного пятна пустыни впереди. — Лети туда. В эту долину. Корабль, содрогаясь, развернулся на юго-восток и устремился в тёмное, беззвёздное чрево ночи, навстречу новым, древним тайнам.