Клетка

День смерти Сириуса глазами Оливии.

Глава от первого лица.

В этот день я проснулась раньше обычного. Шторы в моей комнате не давали утру пробраться внутрь и окончательно разбудить меня, поэтому первым делом я, как всегда, бросилась к окну — распахнуть шторы и впустить свет. Мой отец постоянно повторял, что этот дом не заслуживает видеть солнце, поэтому каждый вечер любезно зашторивает окно в моей комнате. И так же неизменно говорил, что дом не заслуживает и меня. Но я всё равно была здесь. А значит, солнце всё равно будет освещать эти стены. — Па-а-апа-а-а… — игриво протянула я, выходя из своей комнаты на третьем этаже и уже точно зная, что он проснулся. — Доброе утро-о-о! Запах сигаретного дыма поднимался по лестнице, как предательская метка. За это я ругала отца постоянно. И он это прекрасно знал, поэтому, услышав мой голос, торопливо затушил сигарету прямо в собственной чашке кофе. Казалось, что это его действие уже сформировалось в некоторую рутину. — Ты опять накурил в гостиной! — проворчала я, оказавшись у него за спиной. — Кикимер! Я же просила тебя прятать от него сигареты! — Кикимер должен слушаться приказов своего господина, хозяйка Оливия… — грубо отозвался эльф, но в этой грубости слышалась обида. — Отец! Ты снова его обижал? — причин отчитать отца у меня уже набралось несколько, а утро только началось. — Оливия, моё прекрасное дитя! — Сириус поднялся со своего места и повернулся к девушке. — Ты сегодня рано проснулась. — Не дала тебе спокойно закончить, да? — съязвила я, кивнув на чашку, где в кофе плавала его утопленная сигарета. Сириус бесконечно любил меня — в этом я никогда не сомневалась. Но отказаться от вредных привычек он не мог. Поэтому курил и выпивал, как ему казалось, только «в тайне», но почти каждый раз я ловила его с поличным. Будто он нарочно оставлял для меня след. Будто хотел, чтобы я лишний раз поворчала. Будто хотел выиграть ещё одну минуту разговора со мной, даже если бы я запрещала ему делать всё, что он так любил. Впервые я встретила своего отца, когда мне было двенадцать. Моя мать не была волшебницей, она была обычным человеком, которых в волшебном мире называют маглами. Первые два месяца моей жизни мы жили среди магглов, в старом, но уютном доме где-то на отшибе. Казалось, мы были обычной счастливой семьёй, а я была долгожданным ребёнком, и отец проводил со мной всё своё время. Конечно, я этого не помню. Но всё детство мама рассказывала мне о нём — о том, как они встретились, как полюбили друг друга. Она говорила о Сириусе так, будто в её воспоминаниях боль от потери гасла перед светом. Она улыбалась, когда произносила его имя. Но в ту ночь… В ту ночь случились два самых страшных события в жизни нашей семьи. — Как твой шрам, дитя моё? — поспешно сменил тему Сириус, словно почувствовал, как мои мысли подошли слишком близко к краю. — Сегодня ещё ни разу не болел, — ответила я, не скрывая радости. — Пойдём завтракать? Утренняя рутина в этом доме была неизменной. Сначала — контрольный вопрос о шраме. Потом — завтрак. Мы готовили его вместе на кухне: неопрятно, неряшливо и далеко не всегда вкусно. Но дело было не в омлете. Нам обоим нужно было это время. — Как твоё самочувствие? — спросил он уже пережёвывая наш неудавшийся завтрак. — Ты спрашиваешь уже в четвёртый раз, — я по-детски закатила глаза и скривилась после первого укуса. — Ужасно. Сегодняшний омлет точно не удался. — Да, сегодня завтрак не лучший, — слишком честно согласился Блэк. — Я ем его только потому, что он твой. Когда отец не убегал на собрания Ордена, он оставался со мной в этом доме. В доме, который ненавидел. В доме, который был для него тюрьмой. Но он всегда говорил: пока в этой тюрьме есть я — он с удовольствием проведёт в ней ещё сотню лет. Обо мне не знал никто, кроме отца и Кикимера, и когда в этом доме собирались участники Ордена, я использовала оборотное зелье или тщательно пряталась. Но при этом я знала о них почти всё. Я слышала голоса за стенами. Знала, кто шутит, кто спорит, кто приходит усталый и злой, кто приносит тревожные новости. Именно тогда я начала узнавать больше о Гарри. О главном виновнике того, что шрам на моей груди растёт с каждым днём. И который ещё и нагло занимал мою комнату в те редкие дни, когда останавливался у отца. Раздражало безумно. — Ты хорошо помнишь, как тогда выглядела мама? — спросила я, когда мы листали альбом со старыми фотографиями. Этот альбом отец хранил в тумбе у своей кровати — под самым «надежным» заклинанием, словно прятал собственное сердце. — Она была прекрасна, — сказал Сириус тихо. — Почти как ты сейчас. — Почему почти? — Ну… — он мягко улыбнулся. — Она была чуть красивее. Я надула щёки в тотальной обиде, а отец лишь рассмеялся и поторопился извиниться. И хоть я и ни капельки не обижалась на него, это баловство тоже было частью нашей рутины. — Как твой шрам? Не болит? — снова спросил он. — Это уже семнадцатый раз за… — начала я и вдруг почувствовала, как кольнуло в груди. — За сегодня. Сириус давно повесил вину за этот шрам на себя. Он добровольно стал крёстным Гарри. И теперь жил так, будто обязан расплачиваться за любой мой вдох. Он замечал каждую паузу. Каждый лишний взгляд в сторону. Каждую перемену в моём голосе. Для него любая деталь была сигналом тревоги. — Оливия? — он мгновенно напрягся и подошёл ближе, готовый подхватить меня в любую секунду. — Я в порядке, — быстро выдавила я. — Это было на секунду. — Прости меня, дитя моё… — сожаление в его глазах говорило о многом. А молчание кричало ещё громче. — Конечно, в Хогвартсе мне проще отслеживать состояние Гарри, — поспешила я заговорить ему зубы, пока нарезала фрукты и посыпала их сахаром — мой любимый десерт. — Тогда шрам не застаёт меня врасплох. Но сейчас каникулы. Я хотела побыть с тобой, поэтому сразу после экзаменов вернулась домой. В груди снова кольнуло — сильнее, чем минуту назад. Я стала дышать чаще, пытаясь успокоить сердце, не дать боли раскрутиться в спираль. — Папа… — я резко опустила нож и упёрлась обеими руками в стол. — Кажется, с Гарри что-то происходит. — Оливия! — он подхватил меня на руки так быстро, будто заранее ждал этого момента, и отнёс на диван в гостиной. — Что ты имеешь в виду? Что значит — с Гарри что-то происходит? — в голосе Сириуса было столько тревоги, что мне стало страшнее. Переживания о Поттере занимали в его голове столько же места, сколько и переживания обо мне. Но сейчас по глазам Сириуса было видно, что и его голова и его сердце стремились узнать больше о крёстном сыне. — Недавно он был взволнован… но это было терпимо, — начала я, жадно, прерывисто вдыхая воздух. — А сейчас он как будто… в опасности, папа… На мои глаза накатились слёзы, но я упрямо их сдерживала. Казалось, что чем сильнее я сжимаю рукой рубашку, тем меньше чувствую эту разрывающую боль. Костяшки на моих руках уже побелели, а тело будто находилось в огне. Я понимала, что отцу нужно было идти прямо сейчас, но каждый раз, когда он покидал этот дом, моё сердце заполнял страх его потерять. И между этим страхом и животной болью, которую я испытывала прямо сейчас, я всегда выбирала бы второе. Но он выбирал первое. — Иди… — прошептала я, и слёзы уже катились по щекам горячими дорожками. — Иди, папа. И я жду тебя к ужину. «Даже к очень позднему ужину…» Отец обхватил меня за плечи и поцеловал в лоб, как делал всегда. А потом просто растворился передо мной, исчезая в воздухе — как исчезал всегда, когда Орден требовал его времени. Только теперь воздух зазвенел пустотой. — Чёртов Поттер… — вырвалось у меня сквозь всхлип. — Как только я увижу тебя в сентябре… Я взмолилась всем богам сразу — всем, кто когда-либо слушал человеческие молитвы, чтобы отец снова вернулся домой. Как возвращался всегда. А вторая часть меня просто ненавидела Гарри и этот шрам, который я получила будучи ещё младенцем.

***

Я не помню ту ночь пятнадцать лет назад. Но разве что самый ленивый в Хогвартсе не шептался о том, как героически погибли родители Гарри Поттера от руки Волан-де-Морта. Если какие-то обрывки воспоминаний у двухмесячной меня и существовали, то их было недостаточно, чтобы собрать всё в одну картину. Говорят, я была слишком маленькой, чтобы что-то помнить, но тело чувствует раньше, чем голова. И даже моё маленькое тело в ту ночь знало, что что-то происходит. Я никогда не видела Волан-де-Морта. Я даже не знаю, как он выглядел тогда, не говоря уже о том, как выглядит сейчас. Но я чувствовала его всю свою жизнь. Зло – это слишком простое слово, чтобы описать то давление, которое нарастало внутри меня каждый чёртов день моей жизни. Боль в моей маленькой груди разрасталась, как трещина в стекле. Она заполнила всё моё тело, а потом будто взорвалась, и в этом месте образовался небольшой шрам. Позже я узнаю, что случилось в доме Поттеров. Я узнаю, кто такой тот-кого-нельзя-называть. И узнаю, что я — частичка его. Тёмная магия отразилась из-за крёстного обета, данного Сириусом. Защита моего отца сработала, и магия Волан-де-Морта той ночью искала выход. И нашла меня. Мой шрам почти под сердцем мама заметила не сразу, но Сириус… Мой отец его почувствовал. Той ночью спокойная и размеренная жизнь нашей семьи закончилась. Отца обвинили в том, чего он не совершал. Мама всю жизнь жила в страхе, что меня найдут. Что меня заберут. Что мир магии однажды вспомнит о том, что я существую. Когда мне было одиннадцать, я получила письмо из Хогвартса. Моя мама никогда не скрывала от меня мир магии — она скрывала меня от него. Поэтому в Хогвартс я поступила со всеми остальными ровесниками. Позже я узнала про Гарри Поттера — мальчика, который выжил. И про его шрам, конечно, тоже. Я не сразу сложила одно с другим, но я росла, а боль росла вместе со мной. И в какой-то момент я научилась молчать даже в моменты сильных мучений — это оказалось проще, чем объяснять. Связь между мной и Гарри окончательно закрепилась, когда мне было двенадцать — и мой отец снова нашёл меня. Я узнала, что эта боль — не моя. Иногда она накатывала медленно, иногда внезапно, как молния, и в такие моменты я просто ждала. Ждала Гарри. Ведь эта боль означала только одно — он либо злится, либо боится чего-то, либо чувствует себя одиноко. И эта боль отражалась во мне. Иногда я ловила себя на невозможной мысли: я просто хочу видеть его улыбку. Хочу, чтобы он был счастлив — и тогда я, возможно, впервые смогла бы прожить свою жизнь без оглядки на чужую. Но мне досталась связь с человеком, в чьей жизни почти не было места счастью. Поэтому я довольствовалась редкими мгновениями, когда Рон и Гермиона заставляли его улыбаться. Поэтому, когда Гарри проводил время с Сириусом, я терпеливо пряталась. Я была готова делить с ним любовь моего отца — лишь бы он её чувствовал.

***

С момента, как я отпустила своего отца к Гарри, прошло уже несколько часов, но ни от кого не было новостей. Шрам всё так же мучительно болел, и периодически это было настолько невыносимо, что я разбрасывала вещи вокруг себя. Я не могла ходить, но попросить помощи мне было не у кого. Я хотела вернуться в комнату отца — туда, где ещё лежал разложенный фотоальбом с их воспоминаниями. Я сделала несколько шагов, шаркая ногами по полу, и облокотилась рукой на перила лестницы. — Хозяйка Оливия, это письмо от вашего отца, — проговорил Кикимер, который уже стоял на несколько лестниц выше меня. «Если отец прислал письмо, значит всё должно быть хорошо…» Во мне будто что-то ожило. Даже боль Гарри, расплывающаяся по груди, не смогла удержать мою улыбку. Я торопливо выхватила конверт, разорвала его дрожащими пальцами и достала свёрнутый пергамент. «Оливия, моё прекрасное дитя… Если ты сейчас читаешь это письмо, значит условие выполнено, и всё случилось так, как я больше всего боялся – и к чему я всё равно был готов. Я не люблю длинные речи, и даже когда я был рядом, я уходил раньше, чем следовало. Но это письмо – исключение…» Мои глаза мгновенно наполнились слезами, и я больше не могла различить ни слова. Капли падали на пергамент, оставляя мокрые пятна и размывая чернила. Из меня будто выбили сердце и душу. Я жалела, что рассказала ему о Гарри. Жалела, что отпустила. Жалела даже о том, что утром он съел самый невкусный завтрак из моих рук. Все звуки заглохли, и я не чувствовала даже привычной боли в районе груди. Всё, что меня окружало, будто исказилось, а эти минуты воспринимались как кошмарный сон, из которого нужно выбираться. — Хозяйка Оливия… ваш шрам… — тихо сказал Кикимер, дрожащим пальцем указывая на свечение, которое становилось всё ярче. Шрам разрастался с каждой секундой, расползаясь почти до ключицы… и вдруг остановился. Эта разрушительная боль свалилась на меня в этот же миг огромным булыжником. Сердце било изнутри так, словно пыталось выбить себе выход. Гарри чувствовал то же самое, что и я. И наша общая боль отражалась во мне.