Суть тайных романов

Когда Майк наконец отпирает входную дверь и ведет Уилла привычным маршрутом в свою комнату, Уилл уже успевает окончательно убедить себя: он всё испортил. Во-первых, Майк молчит, а тихий Майк — это опасно. На самом деле, он не проронил ни слова за весь день — с того самого момента, как Уилл выпустил на волю признание, запертое в его груди всю жизнь. Под ярким солнцем, в окружении пятерых лучших друзей, стоя по пояс в воде в паре метров от берега Озера Влюбленных, Уилл наконец признался Партии, что он гей. Всё прошло настолько идеально, насколько это вообще было возможно. Оди и Макс бросились обнимать его, что быстро переросло в шутливую попытку притопить, дав Лукасу и Дастину время подобрать нужные слова поддержки. Но Майк... Майк просто молчал. Уилл едва не удивился, когда Партия расходилась по домам после дня на озере, а Майк всё же мотнул подбородком в его сторону: «Ты всё ещё ночуешь у меня, так?» Таков был план — еще тогда, всего несколько часов назад, когда мир был нормальным. Но теперь, когда пугающе тихий Майк ведет его вверх по лестнице дома Уилеров, всё ощущается решительно неправильным. Майк знал. Он должен был знать. Это единственное объяснение гробовому молчанию, тому, как он закрылся и отстранился от всей компании на остаток дня. Того, как Уилл ловил на себе прищуренный взгляд друга, который тут же отводил глаза, не в силах встретиться с ним взглядом. Во всем виноват Уилл. Раньше ему сходило с рук то, что он украдкой поглядывал на Майка — на мягкие кудри, на гладкую кожу, которую тот открывал, раздеваясь до плавок. Но теперь Уилл озвучил один из своих самых страшных секретов, и теперь Майк всё понял. Майк знал, ему было некомфортно, и он больше не хотел иметь с Уиллом ничего общего. И Уилл даже не имел права расстраиваться, ведь именно этого он всегда и ждал. Поэтому он внутренне сжимается в комок, когда Майк осторожно прикрывает дверь спальни до щелчка, поворачивает замок, а затем с тревогой оборачивается к нему. Но он не выглядит злым или испытывающим отвращение. Он выглядит просто потерянным. Пальцы Уилла дрожат, поэтому он сжимает их в кулаки и произносит неуверенно: — Я знаю, это... по-другому. И это много всего сразу. Но я — всё тот же я. Внезапно кажется отчаянно важным, чтобы Майк это понял. Чтобы Майк знал, что он тот же самый Уилл, который любил его всё это время, и это не обязательно должно что-то менять. Но Майк теряется; его глаза широко распахнуты и полны отчаяния, когда он спешит возразить: — Нет, Уилл, конечно нет... Это не по-другому. Это не плохо. — Но... ты был таким тихим сегодня. Я думал, ты... — Уилл осекается, не желая говорить глупости вроде «Я думал, ты догадался, что я влюблен в тебя с пеленок», и исправляется: — ...возненавидел меня или типа того. — Уилл, да брось, это же ты, — говорит Майк так, словно озвучивает очевидный факт. — Я не мог бы тебя ненавидеть. Внутри у Уилла всё переворачивается — жар сменяется холодом, тревога — волнением. Вслух он выдавливает лишь тихое: — О. Наконец Уилл выдыхает и опускается на край кровати. Майк садится рядом, достаточно близко, чтобы их колени соприкасались. Уилл чувствует это касание так же остро, как чувствовал весь день вид оголенной полоски кожи на бедре друга, которую открывали шорты. — Наверное, я просто слишком ушел в себя. Уилл с трудом сглатывает. — По поводу...? Майк сглатывает в ответ; его кадык дергается, и Уилл следит за этим движением, запрещая себе отвлекаться на пухлые губы друга, пока разговор такой серьезный. Майк открывает рот, но не издает ни звука, затем смыкает челюсти. Когда он наконец заговаривает, слова оказываются совсем не теми, что ожидал Уилл. — Как... ты узнал? Майк не смотрит на него, сверля взглядом свои руки, нервно переплетающие пальцы. — Что я гей? — догадывается Уилл. Майк наконец поднимает глаза. Их взгляды встречаются на краткий миг, и Майк едва заметно кивает. Уилл поджимает губы, не уверенный, как ответить так, чтобы это помогло другу. — Наверное, я всегда знал, в каком-то смысле... ну, с самого раннего детства. Я просто... всегда смотрел на мальчиков так, как должен был смотреть на девочек. То, как хмурится Майк, подсказывает Уиллу: этот ответ был не совсем тем, на что тот надеялся. — Иногда мне хочется просто... попробовать. Чтобы понять, каково это. Майк склоняется к нему — низко, интимно, и румянец заливает его веснушчатые щеки, словно закатное солнце. Взгляд Уилла скользит к губам друга, к их мягкому изгибу; он видит, как Майк сжимает их и быстро облизывает — нервный, неосознанный жест. Их колени и бедра теперь плотно прижаты друг к другу, и сердце Уилла сбивается с ритма от этой близости, от ощущения, которое накрывает его, словно дурманящий туман, и... Уилл сделал бы всё, о чём бы его ни попросил Майк. Может быть, именно поэтому он говорит: — Ты можешь. — Я... что? — Ты мог бы попробовать. — Во рту пересохло. Лицо горит огнем. Участок кожи, где соприкасаются их бедра, кажется раскаленным. Глаза Майка неотрывно смотрят на Уилла, и это придает ему смелости, заставляет добавить: — Со мной, я имею в виду. Руки Майка замирают, переставая нервно теребить друг друга, и та ладонь, что лежала между ними, опускается на колено Уилла. Майк смотрит на него, приоткрыв рот, — возможно, он даже не осознает своего движения, когда его ладонь широко накрывает колено Уилла, сжимая его пальцами, которые кажутся невероятно большими и горячими. И Уилл, возможно, немного сходит с ума, потому что внезапно эта идея перестает казаться безумной — она кажется единственно верной, логичной. Уилл хочет этого до боли, даже если это всего лишь суррогат того, чего он жаждет на самом деле. — Это ничего не изменит между нами, — выпаливает Уилл. — Ты просто сможешь понять, что ты чувствуешь. — Хорошо, — выдыхает Майк; слова вылетают из него так, будто он сдерживал их из последних сил. Или как будто это стало решающим аргументом — идея, что он может сделать это, и это ничего не будет значить. Что ж, может быть, для Майка это ничего не значит, но для Уилла это значило бы всё. Просто Майку не обязательно об этом знать. — Да? — шепчет Уилл. Майк неуверенно кивает. — Да. Какое-то мгновение они мешкают, просто нервно улыбаясь друг другу, как пара идиотов, а затем рука на колене Уилла сжимается сильнее, пальцы вдавливаются в кожу, и другая рука Майка тянется к его лицу, осторожно придерживая за подбородок, словно он сделан из хрупкого стекла. Лицо Майка заполняет всё поле зрения — близко, потом ещё ближе, затем замирает. — Это нормально? — спрашивает Майк. Уилл закрывает глаза и подается вперед, уничтожая расстояние. Их губы сталкиваются, а затем сливаются вместе — сначала жестко, а потом мягко; рука Майка теперь уверенно сжимает челюсть Уилла, и Майк на вкус как озерная вода, в которой они плавали, — свежесть и земля, смешанная с чем-то сладким. Уилл чувствует, что мог бы стать зависимым от этого вкуса. Именно поэтому он заставляет себя отстраниться, но ему требуется несколько долгих секунд, чтобы суметь разлепить веки. Майк раскрасневшийся и красивый, его губы влажные и припухшие, и Уилл отчаянно хочет укусить их. Но ему нужно знать. — Тебе понравилось? Ответом Майка становится новое движение вперед, соединяющее их губы — твердое, теплое и влажное; он настойчиво льнет к Уиллу, с целью, побуждая открыть рот и впуская горячее скольжение языков. Обе его руки теперь обхватывают лицо Уилла: одна скользит в волосы, другая спускается вниз, обхватывая шею, и это напоминает Уиллу о том, что нужно пустить в ход собственные руки, забытые на коленях. Одна находит талию Майка, осторожно сжимая ткань его рубашки, касаясь мягко, словно не уверен, позволено ли ему это. Другая, без сознательного решения, вплетается в волосы Майка и тянет, и Майк издает сдавленный стон, который ломается на выдохе и посылает электрические разряды вниз по животу Уилла, прямо в пах. Майк отстраняется, и ниточка слюны соединяет их губы на смущающе долгий момент, прежде чем порваться, что почему-то кажется самой возбуждающей вещью, которая когда-либо случалась с Уиллом. Глаза Майка полуприкрыты и затуманены, губы блестят. — Прости, — выдыхает Майк, и за какую именно часть он извиняется, Уилл не знает, но его очень даже устраивает всё, что сейчас происходит, так что это неважно. — Всё хорошо, — шепчет Уилл. Он начинает болезненно осознавать, что у него стояк, но прежде чем он успевает слишком смутиться, он замечает внушительный бугорок, растущий в шортах Майка. Уилл тяжело сглатывает и не может оторвать взгляд от этого неопровержимого доказательства того, что Майку это понравилось. Что Уилл сделал это с ним. — Так что, наверное, можно сказать, что мне понравилось, — говорит Майк, так красиво краснея. Уилл хочет его поцеловать. Уилл хочет сделать гораздо больше: хочет прижать ладонь к бугорку в его штанах, пока Майк не начнет извиваться и умолять, хочет упасть на колени и узнать, каков Майк на вкус, как он ощущается во рту. Уилл не может сдержаться. Оторвав взгляд от паха друга, чтобы встретиться с его глазами, он спрашивает: — А ты когда-нибудь...? Майк качает головой, румянец с его щек расползается до кончиков ушей. — Нет. — Я тоже нет, — признается Уилл. — Тогда... откуда ты знаешь, что тебе это понравится? Наверное, потому что каждый раз, когда Уилл трогал себя, его захлестывали фантазии о том, как Майк касается его, как Майк позволяет Уиллу отсосать ему, как Майк толкается в тугой жар Уилла, пока тот не наполнится им до краев... — Думаю, ты просто знаешь, — говорит вместо этого Уилл. Майк тяжело сглатывает. — Наверное, я пока не уверен. — Его широко раскрытые глаза изучают лицо Уилла. — Ты хочешь... я имею в виду, мы могли бы попробовать. Уилл очень старается не разинуть рот и едва удерживается от того, чтобы ущипнуть себя. Это не кажется реальным. То, что Майк его поцеловал, уже казалось сном, но теперь он сидит рядом со стояком и спрашивает, хочет ли Уилл продолжить, и от этого кружится голова. — А... ты хочешь? — спрашивает Уилл. Ресницы Майка трепещут, когда он смущенно опускает взгляд, и Уилл смеет надеяться, что это означает «да». — Просто чтобы посмотреть, как это, — заикается Майк. — И... как ты сказал, это не обязательно должно что-то менять. Это не должно ничего значить. И боже, если что-то и могло заставить Уилла отказаться, так это вот это. То, что он может получить это, и это не будет ничего значить. Может быть, Майк сможет получить это и жить дальше — просто пара братанов, которые помогают друг другу сбросить напряжение, — но для Уилла это было бы всем. Чем-то, что он не сможет отменить или забыть. Чем-то, что у него, возможно, никогда больше не будет шанса сделать. И именно это заставляет его принять решение. — Конечно. Хорошо. Давай... эм, сделаем это. Майк фыркает от смеха и дразняще приподнимает бровь. — Да? Уилл усмехается. — А что ты хочешь, чтобы я сказал? Мне никогда раньше не делали непристойных предложений! Это так нелепо, что они оба начинают смеяться, и это — хорошо. Это идеально, на самом деле, это знакомо, это они. Смех разрушает крошечный пузырь дискомфорта, который возник на этой незнакомой территории; возможно, это не так уж страшно и грандиозно, возможно, это не должно быть чем-то, что всё перевернет. Возможно, это просто что-то приятное, что он может сделать со своим лучшим другом. Поэтому Уилл говорит: — Слушай, давай просто... продолжим целоваться и, эм, посмотрим, как пойдет. В ходе разговора они оба расслабились, напряжение спало, так что они просто нежно смотрят друг на друга, балансируя на грани, ожидая, пока один из них сделает шаг. Это делает Майк, подаваясь вперед, чтобы потереться носом о нос Уилла, а затем коснуться губами его губ — мягко, целомудренно и успокаивающе. Нервы Уилла успокаиваются, и он выдыхает в поцелуй, когда их рты соединяются; рука Майка возвращается к лицу Уилла, пальцы почесывают кожу над ухом, и... И это слишком нежно, слишком сладко, особенно когда это ничего не значит. Поэтому Уилл открывает рот, проводит языком по стыку губ Майка, прижимается ближе, чтобы они соприкоснулись грудью, обвивает руками торс друга, одной рукой забираясь под край его футболки, чтобы почувствовать гладкую кожу спины. Майк мычит в поцелуй и открывается для Уилла. Их языки соприкасаются, и это словно молния, обжигающая кожу Уилла покалыванием. — Ты хочешь... — начинает Майк между мокрыми поцелуями, — я имею в виду, можно я...? — Да, — шипит Уилл, потому что, каким бы ни был вопрос, ответ будет тем же. Пальцы Майка возятся с поясом джинсовых шорт Уилла, справляясь с пуговицей, пока он не помогает стянуть штаны вниз по бедрам. Уилл скидывает их ногами, оставляя на полу у кровати. Майк тянет Уилла за футболку. — Это тоже? — спрашивает он, как будто Уилл мог бы отказать ему. Но он может заставить его постараться. — Ты первый, — говорит Уилл. Майк стягивает с себя футболку. Мгновенное послушание заставляет Уилла почувствовать себя немного пьяным от власти. Поэтому он добавляет: — Штаны тоже. Майк подчиняется, и Уилл снимает свою футболку, и вот они одни, бок о бок, только в боксерах, топорщащихся палатками, оба залиты румянцем; Уилл чувствует себя перегретым, и у него кружится голова в самом лучшем смысле этого слова. Майк притягивает Уилла к себе, они оба поворачиваются навстречу друг другу, и Майк кусает Уилла за губу, втягивает её между зубами, а затем кладет руку на бедро Уилла. — Можно? — спрашивает Майк. — Если ты спросишь меня об этом ещё раз, я тебя убью, — говорит Уилл. Майк смеется, а затем его рука накрывает член Уилла — между ними лишь тончайший слой ткани, и Уилл громко стонет. Майк накрывает рот Уилла своим, заглушая звук еще одним жгучим поцелуем, пальцы сжимаются вокруг члена Уилла через ткань и слегка сдавливают; он отрывается от губ Уилла и шепчет: — Тебе придется вести себя тихо ради меня, хорошо, малыш? И это — низкий голос Майка, горячее дыхание на губах, то, что Майк назвал его малышом, — заставляет его скулить. К счастью, на этот раз Майк не спрашивает разрешения, прежде чем скользнуть рукой в боксеры Уилла и освободить его член. Твердая плоть вырывается на свободу, и невероятно большая ладонь Майка обхватывает его, большой палец дразнит головку, пока Уилл хватает ртом воздух, роняя лоб на плечо друга. Рука Майка делает пробное, медленное, грубоватое движение вверх, затем вниз; другая его рука почти по-собственнически обвивает плечи Уилла. — Это так хорошо? — спрашивает Майк, начиная находить медленный, устойчивый ритм. Уилл вспыхивает, когда его бедра дергаются навстречу прикосновению. — Это по-другому, когда это чужая рука. Он имеет в виду: это по-другому, когда это твоя рука. Майк говорит: — Думаю, мне это тоже нравится. — Я тебя даже ещё не трогал, — смеется Уилл. Что, наверное, грубо с его стороны, но простите ему наслаждение моментом. — Я имею в виду, мне нравится делать это с тобой, — говорит Майк. — Мне нравится доставлять тебе удовольствие. И он говорит это так, словно это что-то простое, поэтому Уилл поднимает голову с плеча Майка, чтобы изучить его лицо. Тяжелый взгляд Майка жадно следит за всем. Майк смотрит на свою собственную руку, двигающуюся на члене Уилла, следит за каждым рывком, дрожью и судорожным вздохом, Майк изучает его, как новую игру в аркаде, в которой ему нужно разобраться, и он нажимает на все чертовы кнопки по пути. Майк прижимает большой палец к головке, где выступила смазка, размазывая капли, чтобы смягчить движение руки, которое становится уверенным, твердым и просто чертовски правильным, и это, честно говоря, несправедливо, насколько Майк хорош в этом. И эта мысль только подстегивает Уилла наконец перейти к действиям; он тянется через пространство между ними, чтобы оттянуть резинку боксеров Майка и обнажить его член, и, не колеблясь, обхватывает его рукой. Майк твердый и пульсирующий, и он подается вперед с хриплым стоном, рука сбивается в своих движениях на члене Уилла. Майк говорит: «Пожалуйста», и Уилл немного теряет контроль. Он издает звук, который можно описать только как рычание, а затем меняет их положение, приподнимаясь и перекидывая ногу через колени Майка так, что он оказывается верхом на нем, так, что их голые груди соприкасаются и — что более важно — так, что он может перенести вес вниз, пока их члены не начнут тереться друг о друга. — О боже, блять, — выдыхает Майк. Уилл обхватывает рукой оба их члена, и Майк накрывает руку Уилла своей, двигаясь в тандеме; они погружены друг в друга. Уилл теряется в ощущениях, когда их совместные прикосновения так сладко извлекают удовольствие из них обоих. Уилл стонет, протяжно и низко, и он никогда не был таким громким, когда был один, но это Майк, поэтому Уилл кряхтит, скулит и шепчет: «Майк, Майк, о боже, Майк», пока Майк не зажимает ему рот ладонью, чтобы заставить замолчать, что только заставляет его стонать еще отчаяннее. Майк заменяет руку ртом, и Уилл затихает ровно настолько, чтобы втянуть язык Майка в рот, прежде чем ощущения начинают нарастать по-настоящему; их руки ускоряются, и Майк дергается от прикосновений, его свободная рука обвивает талию Уилла, чтобы удержать его, ладонь распластана на его спине почти по-собственнически. — Ты выглядишь так хорошо, — дивится Майк, но он не может осознавать, что говорит: его глаза затуманены желанием, его член течет. — Ты такой великолепный вот так... Уилл целует его, чтобы заткнуть, потому что он не может слышать такие вещи. — Я близко, — выдыхает он в рот Майка. Майк говорит: — Пожалуйста. Я хочу видеть, как ты кончишь. Я хочу — ах, ох — заставить тебя кончить... И вот так, чувство скручивается в узле внизу живота и взрывается наружу, как фейерверк; зрение белеет, когда он проходит через это, выкрикивая, пока волны сотрясают его тело, окруженный ощущением Майка, вкусом Майка, запахом, видом и звуком Майка, и это интенсивно, мощно и совершенно. К тому времени, как он приходит в себя, Майк трясется в собственном оргазме, и Уилл получает возможность наблюдать, как его лучший друг распадается на части — мягкое удивление, в которое впадает его лицо, то, как его тело напрягается и дрожит, ощущение, как его сперма проливается на их руки, смешиваясь с собственной спермой Уилла. Уилл всё ещё жадно хватает ртом воздух, когда Майк падает вперед и целует его ещё раз — медленно, расслабленно и легко. Они отстраняются и просто улыбаются друг другу какое-то мгновение, тела усталые и удовлетворенные. — Так я полагаю, тебе, эм, всё это тоже понравилось? — полушутливо, полувопросительно спрашивает Уилл. — Ага, — говорит Майк и драматично откидывается от Уилла, чтобы распластаться на кровати. — Ага, не, я определенно гей. Уилл не может сдержать хихиканья, и Майк расплывается в улыбке, а затем они оба снова смеются. Через несколько минут им придется встать и убрать беспорядок, который они устроили. Через несколько часов им придется переоценить свой выбор и, возможно, свои отношения. Но прямо сейчас, когда они оба хихикают и размякли от удовлетворения, кажется, что они светятся. /// Уилл ожидает, что всё будет неловко. Объективно, всё должно быть неловко. Но Майк ведет себя так, словно всё совершенно нормально. Начиная с того, как они вернулись к рутине с ночевками и привычным прощаниям по утрам, и заканчивая встречей в школе в понедельник — всё было так, словно этого никогда не случалось. Пару раз Уиллу кажется, что он замечает, как взгляд Майка задерживается на нем дольше обычного, но он старается не придавать этому значения. К тому же, сам он, вероятно, делает то же самое. Трудно видеть Майка в шортах теперь, когда он знает, как дрожат его бедра, когда он кончает. Трудно смотреть на руки Майка теперь, когда он знает, как они ощущаются на его члене. — ...звучит неплохо? Уилл? Уилл моргает, сбрасывая оцепенение и прогоняя образы Майка в одних боксерах, чтобы сфокусировать внимание на Макс. — Что? — переспрашивает он. — Ты не слышал ничего из того, что мы только что сказали? — Макс закатывает глаза. — Конечно не слышал, он всё утро витает в облаках, — говорит Лукас. — Зал игровых автоматов, — изящно встревает Дастин. — После школы. Ты в деле? — О, — спохватывается Уилл. — Да. Конечно. Остальные идут дальше, но Уилл перехватывает взгляд Майка — на его лице написано что-то нечитаемое. Звенит звонок к началу урока, и группа расходится, но Майк хватает Уилла за плечо. Это прикосновение, которое всего несколько дней назад было бы обыденным, теперь жжет, как раскаленный утюг. Уилл резко оборачивается. — Можем поговорить минуту? — спрашивает Майк. — Эм, конечно. Майк бросает быстрый взгляд по сторонам, проверяя, опустел ли коридор, и тащит Уилла за собой в дальний конец, открывая дверь в кладовку и быстро запирая их обоих внутри. Уилл едва успевает осмотреть их новое окружение — бесчисленные коробки с бумагами и канцелярией, несколько тяжелых картотечных шкафов, — потому что всё это не имеет значения по сравнению с Майком, который затащил его сюда за запястье и теперь смотрит на него со странной, пугающей интенсивностью. — Что стряслось? — пищит Уилл. Майк падает на колени. — Я не мог перестать думать об этом, — говорит он; его пальцы цепляют шлевки на поясе Уилла, мягко дергая их на себя. — Пожалуйста, позволь мне. Во рту у Уилла пересыхает, и возникает то самое знакомое желание ущипнуть себя. — Хорошо, — выдыхает он. Руки Майка переходят к ремню, расстегивая его, затем берутся за молнию. Уилл твердеет от одной только мысли об этом, от мысли, что Майк хочет этого, и Майк стягивает с него джинсы так, словно разворачивает подарок. — Ты думал обо мне? Когда Макс говорила про игровые автоматы? — Эм, — мычит Уилл, зная ответ, но не зная, хочет ли Майк его слышать. — Потому что я думал о тебе все выходные, — говорит Майк, стягивая боксеры Уилла следом — бесцеремонно и жадно — и кладет на него обе руки, как будто это что-то, что ему жизненно необходимо, и Уилл чувствует, что сейчас упадет в обморок. — Я тоже, — признается он, и его пальцы мертвой хваткой впиваются в плечи Майка. Одна из рук Майка сжимает бедро Уилла, в то время как другая делает несколько пробных движений, и бедра Уилла дергаются навстречу. — Думал о том, чтобы сделать это, — шепчет Майк, а затем открывает рот, подается вперед и обхватывает губами головку — экспериментально, пробуя, язык обводит её, как леденец, и всё, что может сделать Уилл, — это удержаться и не толкнуться вперед в этот мокрый жар. Но ему и не нужно, потому что затем рот Майка опускается ниже, принимая его глубже; вязкое тепло плавит кости и собирает тяжелое предвкушение глубоко в животе. Уилл издает звук, похожий на скулеж раненого животного, и его руки находят опору на голове Майка, запутываясь в волосах. — О боже, Майк... Рука Майка обхватывает основание члена, куда не может дотянуться рот, и он начинает двигаться вверх-вниз, пробуя работать ртом одновременно с рукой. И Уиллу плевать, что он пока неуклюжий и только учится, потому что это всё равно, объективно, лучшее, что с ним когда-либо случалось, поэтому он бормочет, не отдавая отчета словам: — Это так хорошо, Майк... с тобой так хорошо, ты идеальный... И что-то в этой похвале сводит Майка с ума; он стонет в ответ и двигается на члене Уилла всё быстрее. Он отпускает бедро Уилла и тянется вниз, чтобы погладить себя через джинсы, и это невероятно горячо — видеть, как Майк возбуждается от того, что делает приятно Уиллу. Майк смотрит на него из-под ресниц, украдкой наблюдая за искаженным от удовольствия лицом, и вид Майка с широко раскрытым ртом вокруг его члена настолько непристоен, что Уилл случайно дергает его за волосы — слишком сильно. Уилл спешит извиниться, когда Майк отстраняется: — Прости, я не хотел... — Нет, это было... хорошо. — Губы Майка блестят от слюны, волосы в беспорядке от рук Уилла, а глаза темные и сосредоточенные. Майк пользуется моментом, чтобы расстегнуть свои штаны, забираясь в белье, чтобы обхватить себя рукой и получить немного облегчения. — Хочешь, я...? — начинает Уилл. — Нет, — обрывает Майк. — Я хочу сделать это для тебя. Он делает несколько легких движений рукой по члену Уилла, а затем наклоняется вперед, чтобы прижаться плашмя языком к самому кончику. Это настолько грязное, развратное зрелище, что Уиллу кажется, он должен отвернуться, но он не может и не делает этого — просто впитывает картинку, пытаясь запомнить момент, пока Майк медленно опускается обратно, проглатывая его целиком. — Да, Майк, — выдыхает Уилл. — Ты так хорошо заботишься обо мне. Стон Майка вибрирует сквозь его плоть. Уилл убирает волосы Майка со лба, собирает их в кулак и крепко тянет, проверяя реакцию, и она не разочаровывает. Майк снова стонет, и его рука, работающая над собой, ускоряется в такт движениям рта. — О боже, Майк, я сейчас... я вот-вот, я... Он говорит это как предупреждение, ожидая, что Майк остановится, но тот лишь втягивает щеки и начинает сосать сильнее, и Уилл чувствует, словно сама душа вылетает из него вместе с оргазмом. Он дергается в жаркий рот Майка, пока в голове взрываются фейерверки, а мир темнеет и качается; единственное, что удерживает его в реальности, — это губы Майка вокруг него, волосы Майка в его пальцах и стоны Майка, заполняющие уши, пока тот кончает себе в руку. Колени Уилла дрожат и подгибаются к тому времени, как он снова обретает способность дышать, поэтому он не смеет сдвинуться ни на дюйм. Он открывает глаза и смотрит вниз на Майка — такого прекрасно развратного на коленях, с липкой спермой на руках, капающей на пол. — Ты кончил мне на ботинки? — спрашивает Уилл. Майк делает вдох и выдох, приходя в себя, затем переводит взгляд на ботинки Уилла и обратно на его лицо. — Похоже на то, — говорит он. А затем подносит липкую ладонь ко рту и лениво облизывает палец. Член Уилла предпринимает очень героическую попытку дернуться и воскреснуть. — Срань господня, Майк. Майк просто пожимает плечами. — Твоя вкуснее, чем моя. Он поднимается на ноги, хватает тряпку с полки, чтобы вытереть руки, и аккуратно убирает член в штаны, застегивая молнию, словно это был обычный понедельник между уроками, и совершенно нормально, что он только что отсосал другу в кладовке. Уилл ошеломленно натягивает джинсы и, застегивая пуговицу, говорит, не подумав: — Так теперь это... у нас так заведено? Майк ухмыляется и пожимает плечами. — Почему бы и нет? Тебе нравится. Мне нравится. Ничего не должно меняться, мы можем просто быть... лучшими друзьями, которые иногда трогают члены друг друга. Уилл не может сдержать смешок, хотя напоминание о том, что ничего не должно меняться, не утешает — это удар ножом в сердце. Но мысль о том, что у него этого больше никогда не будет, о том, чтобы знать этот вкус и потерять его, кажется намного страшнее, чем идея иметь это, не имея настоящей любви Майка. Он провел всю жизнь, желая любви Майка и не получая её; по крайней мере, он может получить Майка так. — Хорошо, — говорит Уилл. — Конечно, да. — Круто, — говорит Майк, и улыбка на его лице стоит любой душевной боли, которую Уиллу, возможно, придется вынести. — Круто, — эхом отзывается Уилл. Майк задерживается на мгновение, чтобы улыбнуться ему, поправить прическу и принять вид человека, которого только что не поимели в шкафу. Затем он выскальзывает из кладовки и направляется на урок, а Уилл, беспомощный как всегда, следует за ним.