Коронуя битву

На следующий день Герцог пребывал в великолепном расположении духа — несмотря на лёгкий недосып и столь же незначительную головную боль, которую он поутру унимал порошками, прописанными семейным доктором. Ближе к часу дня Астариону принесли дневную почту: счета, ритуальные приглашения, отчёты управляющих. Всё это он отложит до тех пор, пока не перестанет чувствовать себя натянутой скрипичной струной. Один конверт заставил его улыбнуться раньше, чем он успел это осознать. Тёмно-синий вензель, гербовый воск с буквой «У». Отложив остальные письма в сторону, он вскрыл этот — с удовольствием, которого даже не пытался скрыть. Внутри, как и ожидалось, лежало приглашение: день, час, подпись старшего Маркиза. Всё строго в рамках протокола, без единого лишнего слова. Почерк Роберта — каллиграфический, сдержанный, без излишеств — лишний раз напоминал об идеальности его обладателя. И о спокойном, твёрдом уме, который за этой идеальностью стоял. Астарион взял перо и бумагу, решив не откладывать ответ. Написал, что желал бы прибыть завтра к трём часам дня. Коротко, сухо, ровно настолько, насколько того требовал этикет. А затем, прежде чем запечатать конверт, положил рядом два листа — свой и Маркиза. Сравнил почерки. Его собственные буквы вились затейливо, с едва уловимой долей самодовольства. Роберт писал иначе: скромно, педантично, с пугающей ровностью нажима и наклона. Ничего лишнего. Почерк, как зеркало, отражал суть обоих хозяев. Запечатав ответ гербовой печатью Анкунинов, Астарион передал его дворецкому с распоряжением отправить немедленно. Дел в лондонской резиденции оказалось даже больше, чем он предполагал. Споры с арендаторами, отчёты управляющего имением, подписи под доверенностями, встречи с поверенными — всё это требовало времени и внимания. С этим Астарион ещё мог справиться, хоть и с лёгкой внутренней усмешкой над собственной ролью рачительного хозяина. Но стоило мыслям коснуться дел Герцогства — тех самых огромных владений с загородным родовым поместьем, землями, тысячами обязательств, — как внутри поднималось глухое сопротивление. Он доверял людям, которые вели всё это в его отсутствие, и потому позволял себе не думать. Не вникать. Не погружаться. Астарион знал за собой эту странность: если уж углубляться во что-то всерьёз, то с фанатичной педантичностью, вычищая каждую мелочь до блеска. Но именно поэтому он так редко отваживался на подобное. Легче было оставаться в тени, делать вид, что всё идёт своим чередом, и путешествовать по миру, чем однажды окунуться в этот омут с головой. Две крайности его натуры — контроль и леность — вечно враждовали друг с другом, и пока что верх одерживала вторая. Он знал: рано или поздно это изменится. Но не сегодня. Оставшееся время Астарион провёл за делами резиденции: подписывал бумаги, сверял отчёты, расставлял приоритеты, принимал поверенных. Всё это делалось почти машинально — мысли то и дело ускользали в сторону предстоящего визита. Под знаком этого радужного предвкушения и прошёл день. Закончив с бумажной волокитой, он позволил себе ранний ужин, а затем неспешную прогулку по пустынной галерее. Шаги гулко отдавались в тишине, но в груди было тепло и легко. В спальню он отправился с единственной мыслью: чтобы утро наступило как можно скорее. Наступило утро — всё шло своим чередом: тщательный туалет, обязательная английская гимнастика, плотный завтрак, разбор утренней почты. Среди официальных бумаг вновь обнаружился тонкий конверт с гербом «У» — ответ из желанного дома. Ему подтвердили час визита, сухо, ровно, без излишних комплиментов, как и подобает в переписке самых выдержанных аристократов. Астарион поймал себя на том, что перечитывает лаконичную строку «Будем рады видеть вас в нашем доме…» с почти детским упоением. Оставшиеся дела решились на удивление быстро. Он торопливо подписывал бумаги, отдавал распоряжения, находил решения для того, что обычно отложил бы в долгий ящик, — и всё это с одной мыслью: «Скорее бы покончить с формальностями». Мысли всё равно были заняты только одним — предстоящей встречей. Оставалось выбрать подходящий костюм: строгий, но не официальный, чтобы не выглядеть чужаком в чужом доме. И вот он уже едет по улицам Лондона, а сам настолько поглощён предвкушением, что не замечает, как нервно перекатывает между пальцев семейную трость Анкунинов — ту, которую не брал с собой уже много лет. Почему он захватил её сегодня, Астарион и сам не мог бы объяснить. Просто, выходя из дома, повиновался какому-то наитию. Впрочем, все сегодняшние поступки он был готов списать на одно великое предчувствие: день будет особенным. Карета остановилась у старинного, но не монументального лондонского особняка. В памяти Астариона сами собой всплыли сведения о роде Уалубей: их основное поместье и земли находились далеко за чертой города, и в Англии не было человека, который не слышал бы о масштабах этих владений. Однако Маркизы давно уже не соперничали с могущественными герцогствами вроде Анкунинов величиной угодий. Их влияние строилось на ином — на проникновенной, почти незримой сети, раскинутой по всей Европе. Род вкладывался в зарубежные компании, приобретал доли в мануфактурах, финансировал новые торговые пути. Уалубей были не просто богаты — они создавали империю, где капитал переплетался с дипломатией. Среди аристократии даже ходила полушутливая поговорка: «Кто осмелится пересчитать все сундуки Маркизов, до конца жизни будет видеть только золотые монеты». И что особенно удивительно: при всей многочисленности нынешнего поколения — пять братьев и сестра — состояние рода не только не оскудело, но и приумножилось. Траты на образование, связи, новые сделки окупались сторицей, и их пример прозвали образцом эффективного семейного правления. Закусив губу, чтобы сдержать улыбку, Астарион перехватил в ладони резную рукоять семейной трости. Волнение тонкими волнами пробегало по телу, но привычка к светскому самоконтролю заставляла его двигаться с мягкостью и внешней уверенностью. Каждая секунда приближала его к чувству, которого он не испытывал уже давно: чистому, почти мальчишескому любопытству и нетерпению. На ступенях поместья его уже ждали. Слуга, облачённый во всё должное, принял трость и плащ, отвесил безупречный поклон и с достоинством произнёс: — Герцог Анкунин, рады приветствовать вас, Ваша Светлость. Господа ожидают вас в гостиной. Позвольте проводить. Следуя за слугой по старомодному, но тёплому дому, Астарион с интересом отмечал детали интерьера: тонкая позолота на лепнине, старинные картины, янтарный блеск паркета. Всё здесь говорило о респектабельности и одновременно о сдержанном вкусе хозяев. Внимание к деталям чувствовалось в каждом штрихе, но нигде не переходило в показную роскошь. В гостиной его ждали пятеро мужчин. Все без исключения поднялись, едва он переступил порог. Двоих Астарион узнал сразу. Николас, младший из братьев, сиял той же озорной, искренней улыбкой, что и на балу, — и, казалось, был искренне рад встрече. Роберт стоял в центре комнаты; мгновение назад он сидел посреди просторного дивана, но теперь шагнул вперёд, приветливый и спокойный, как и подобает истинному главе дома. В его лице не было и тени волнения — лишь уверенное умение держать сцену. Он протянул руку. Жест был твёрд и подчёркнуто уважителен. — Ваша Светлость, рад снова видеть вас. Астарион ответил на рукопожатие с удовольствием, в котором не было и намёка на светский холод — скорее, взаимное любопытство и признание. — Маркиз, это более чем взаимно. Карие глаза Роберта, внимательные и чуть изучающие, ясно говорили: хозяин не упускает ни единой детали — ни в том, как держится гость, ни в выражении его лица. Он сделал шаг в сторону и плавным жестом пригласил Астариона войти. — Позвольте представить всех представителей семьи Уалубей. — Роберт обвёл рукой комнату с уверенностью истинного хозяина, открывая новую нить знакомства. Первым шагнул вперёд самый высокий мужчина в комнате. Астарион узнал его сразу, несмотря на нынешнее освещение: именно этого брата он видел в полумраке возле кареты. — Второй сын, Эдвард. — Ваша Светлость. — Голос Эдварда прозвучал уверенно и чётко, а рукопожатие было настолько выверенным и отточенным, что сомнений в его военной подготовке не оставалось. Астарион ответил с почтением, чувствуя силу в этом коротком жесте. Брат действительно выделялся даже среди ярких представителей своей семьи: высокий — выше самого Астариона, с массивными плечами и безупречной военной выправкой, которая проглядывалась даже в простой домашней одежде. Тёмные волосы, тёмно-серая радужка — значит, тогда вечером ему не показалось, что на него смотрят чёрные глаза. Черты лица резкие, правильные, словно вырубленные из мрамора. И в отличие от остальных братьев, Эдвард носил не улыбку, а скорее упрямый намёк на неё. Всё его существо излучало холод, стальной порядок, благородство без единой лишней эмоции. В голове Астариона промелькнуло: вот оно, воплощение «угольно-чёрной розы». И теперь он отчётливо понимал, почему Эдвард считался единственным, кто не поддавался на капризы младшей сестры. — Знаю, что вы посвятили себя военному делу, — заметил Астарион, — чем сильно радуете нашего Короля. Тонкие губы Эдварда дрогнули, и на мраморном лице проявилась одобрительная полуулыбка. — Всем сердцем и разумом служу Англии и Его Величеству, — отозвался он коротко, но с достоинством. Затем, не задерживаясь в центре внимания дольше необходимого, Эдвард плавно отошёл к креслу. Следующим к гостю вышел ещё один брат. Астарион мысленно приготовился знакомиться с очередной «розой» из великолепного семейного букета. — Третий сын, Артур, — представил Роберт. — Ваша Светлость. — Артур протянул руку с учтивой, но уверенной грацией. Астарион ответил на рукопожатие, отмечая про себя каждую деталь. Артур оказался чуть ниже самого Герцога, но держался с тем особым мужским изяществом, что не допускает и тени развязности даже в самом непринуждённом жесте. Телосложение у него было гармоничным — ни подчёркнуто хрупким, ни нарочито массивным. Волосы, не такие тёмные, как у Эдварда, но и не такие светлые, как у Николаса, словно вобрали в себя оттенки обоих братьев, делая облик более мягким, но не менее аристократичным. Карие глаза дополняли благородное выражение лица, а улыбка — удивительно похожая на ту, что часто озаряла старшего Маркиза, — была чуть теплее, чуть человечнее. В Артуре, в отличие от Эдварда и его строгой стати, чувствовалась уютная, располагающая теплота. Она сочеталась с выраженной сосредоточенностью во взгляде и манерах — в нём угадывалась живая, современная натура, но без намёка на нахальство. Скорее, мягкая сила молодого реформатора. «Синяя с вкраплениями белого роза», — мелькнуло в голове у Астариона. — Говорят, лорд, вы не даёте покоя многим старшим членам Палаты лордов, — с лёгкой светской остротой заметил он. — Последние значимые изменения в законодательстве произошли во многом благодаря вам. Артур деликатно рассмеялся: — Как всегда, сильно преувеличивают, — ответил он. — Я всего лишь стараюсь указывать на бреши в законах — мир вокруг меняется, а для лордов старшего поколения любые перемены чуть ли не личное оскорбление. Сам же я весьма далёк от радикальных новшеств, которыми увлечены некоторые мои сверстники. — Любые перемены для старших лордов — уже революция, — с лёгкой улыбкой добавил Астарион. Артур в ответ одарил гостя уважительным поклоном и отошёл к своему месту, но продолжал стоять, внимательно следя за ходом знакомства. К Герцогу тем временем приблизился последний из братьев, которого он пока знал только по рассказам. — Четвёртый сын, Грегори, — представил Роберт. — Ваша Светлость. — Голос прозвучал безупречно учтиво, и рука Грегори уверенно легла в рукопожатие Герцога. Астарион рассматривал нового собеседника с интересом анатома. Ростом Грегори был примерно с Роберта, фигура стройная, без подчёркнутой атлетичности Эдварда, но физической подготовки ему явно было не занимать: осанка, лёгкость походки выдавали человека, привычного к движению. Черты лица — острые, выразительные, но в области глаз неожиданно смягчённые, что делало облик загадочным и цепляющим. Волосы — густые, тёмно-каштановые — обрамляли лицо, оттеняя невероятно внимательные серые глаза. Улыбка была изящной, обворожительной, готовой обезоружить — но в глазах царил такой холод, что рядом с ним даже строгий взор Эдварда казался человечным. При этом в Грегори чувствовалась особая, запретная магнетичность: от плавных, чуть хищных движений до манеры смотреть исподлобья — всё вызывало одновременно опасность и притяжение. Словно он был не человеком, а хищником, играющим с жертвой, решая — поиграть или задушить ради собственной выгоды. В памяти Герцога всплыло: бордово-фиолетовая роза. Красив, опасен, необычен. Точно. Астарион пытался понять, кого ему напоминает этот облик, — что-то вертелось в голове, но никак не складывалось в мысль. — Насколько мне известно, Вы — личный консультант Его Величества по внешнеполитическим вопросам? — не удержался он от вопроса. Грегори едва заметно приподнял подбородок и улыбнулся ещё шире — гипнотически, словно затягивая собеседника в свои сети. — Вы преувеличиваете, Ваша Светлость. Мне просто любопытно изучать языки и встречаться с заграничными гостями, не более того. Голос его был отшлифован: каждое слово — мягкое, плавное, чуть затянутое, как магнетическое заклинание. Астарион улавливал эту опасную привлекательность — и вдруг его пронзило сравнение: в движениях Грегори была та же текучая мягкость, скрытая пружина. Словно удав, который ещё не решил, обвиться ли вокруг тебя ради твоего тепла или сжать так, чтобы ты уже не вырвался. — Сколько же языков успели освоить? — с лёгкой улыбкой поинтересовался Герцог, сохраняя тон предельно спокойным. — Около восьми, пожалуй, — ответил Грегори небрежно. — Новые изучаю по мере надобности. Прозвучало это с такой лёгкостью, будто речь шла не о годах учёбы, а о простом увлечении. Для любого британского лорда это прозвучало бы потрясением — ведь знание уже трёх языков считалось в Лондоне верхом просвещённости. — А ещё Грегори чрезвычайно сокрушается по поводу моего катастрофического нежелания догонять его темпы, — с озорной улыбкой вмешался Николас, появляясь рядом так естественно, будто всё это время был частью разговора. — И это притом, что я единственный в семье, кто по-настоящему путешествует по миру. Он тепло протянул руку Герцогу, и Астарион с удовольствием ответил на рукопожатие. Грегори не выказал ни тени смущения от вторжения младшего брата — лишь чуть повернул голову, не теряя своей утомлённо-ироничной полуулыбки. — Нашего младшего брата Николаса, пятого сына, вы, думаю, помните, — произнёс Роберт. Голос его оставался спокоен, но Астарион уловил в нём едва заметную нотку раздражения — ту самую, с какой старший брат смотрит на слишком вольные выходки младшего. — Как же не помнить, — заметил Астарион, искренне улыбнувшись. — Рад вновь вас видеть. — Прошу простить мою несдержанность, — Николас даже слегка поклонился, театрализуя свою свободу, — но у меня, ввиду путешествий, нрав самый свободный из всех братьев. — Путешествия и правда позволяют забыть, насколько требовательно английское общество, — отозвался Герцог, уловив в словах Николаса знакомое, почти родственное чувство. — Да, когда брат возвращается из-за границы, он становится совершенно невыносим, — подхватил Грегори с лукавой улыбкой, — но, прямо скажем, довольно забавен. В тот же миг он поднял ладонь и — к удивлению Астариона — совершенно по-детски щёлкнул Николаса по левому уголку лба. Николас театрально вскрикнул: «Ау!» — и в комнате на секунду повисла тёплая, живая ирония. Астарион невольно посмотрел на старших братьев. Роберт и Эдвард синхронно покачали головами — с явным, но по-отечески сдержанным неодобрением. Артур лишь чуть усмехнулся, словно радуясь этой минутной семейной сцене, где царило искреннее оживление и живое братское взаимопонимание — без деланного аристократического холода. — Присаживайтесь, Герцог, — пригласил Роберт, мягким жестом указывая на диван. Астарион с лёгкостью последовал предложению, заняв правую сторону. Роберт с привычной твёрдостью устроился слева, давая гостю не просто место, но пространство, в котором тот мог чувствовать себя желанным. Остальные братья расселись по креслам, полукругом обрамляющим центр гостиной, создавая уютную, почти камерную атмосферу для истинно мужской беседы. — Как видите, сейчас здесь только мужчины нашей семьи, — вкрадчиво сказал Роберт. — Диана просила передать извинения: ей потребовалось чуть больше времени для дневной почты. Я решил, что вы не будете против, если сестра присоединится немного позже. — Я, признаться, сам виноват, — с лёгкой самоиронией заметил Астарион. — В прошлом нашем разговоре не блистал остроумием, так что небольшое ожидание — вполне достойное наказание. В его словах чувствовалось не только желание разрядить возможную напряжённость, но и подлинное уважение к юной леди. — Ваша Светлость, — мягко, но с особым, чуть гипнотизирующим тембром вмешался Грегори, занявший кресло напротив, — уверяю вас, если сестра надумает вас всерьёз наказать, она выберет нечто значительно менее тривиальное. Он внимательно смотрел на гостя, сложив пальцы перед собой. Голос его стал чуть ниже — в нём ощущались многоуровневое предупреждение и игра. Грегори не скрывал, что его интересует не столько сама беседа, сколько способность Астариона выдерживать давление. — Судя по окружению стольких заботливых братьев, её воспитанию стоило бы позавидовать, — парировал Герцог с улыбкой. — За тот короткий отрезок общения, что мне довелось с ней провести, я успел заметить: воображения ей не занимать. Астариону начинала нравиться эта игра. Четвёртый сын явно исследовал его, не доверял — и при этом наверняка уже обладал достаточным количеством информации. Что ж, пусть изучает. Сам Герцог пока ничего не скрывал от этой семьи, а значит, мог в ответ наблюдать за наблюдателем — насколько позволяли способности. — А если вдруг фантазия сестры даст сбой, у неё всегда есть Грегори, — Николас бодро подошёл к столику с напитками и принялся открывать один из графинов. — Ваша Светлость, наш четвёртый брат — большой мастер всего нетривиального. Он повернулся к гостю с уже ставшей фирменной фамильной улыбкой: — Присоединитесь, Ваша Светлость? — с изысканной непринуждённостью предложил он, жестом обводя ряды графинов. — Может быть, чуть позже. Благодарю, — ответил Астарион, позволяя себе мягкую улыбку. Он старался не упустить ни одной детали в поведении этого семейства, к которому с каждой минутой проникался всё большим интересом. — Воля ваша, — с лёгкой грацией ответил Николас, плеснув напиток себе в бокал и вернувшись на своё место. — Братьям не предлагаю — для них, знаете ли, рановато. Он лукаво улыбнулся, переводя взгляд с гостя на родных. — Ну что ж, раз уж я стал центром вашего внимания, — с лукавой улыбкой продолжил Николас, — даю вам возможность выбрать тему. Военное искусство — это поле битвы Эдварда, простите за очевидный каламбур. Палата лордов, законы, юридические тонкости — Артур может рассуждать об этом часами, и, поверьте, никому не станет скучно. А вот с Грегори всё гораздо коварнее: этот змей вывернется так ловко, что вы сами не заметите, как начнёте обсуждать именно то, что интересно ему. Что до меня — всегда рад продолжить нашу вчерашнюю беседу о путешествиях. Пока он говорил, Герцог внимательно следил за братьями — не столько за словами, сколько за реакцией. И отметил про себя: если раньше на небольшие шалости Николаса старшие могли покачать головой или сдержанно усмехнуться, то теперь ничто не нарушало их хладнокровного достоинства. Словно сценарий этого семейного спектакля был написан ими самими. — Выбор действительно впечатляет, — с лёгкой улыбкой заметил Астарион. — Но вы, Лорд Николас, ничего не сказали о старшем Маркизе. Что мог бы я обсудить именно с ним? Вопрос был скорее игрой — Герцогу было очевидно, что эрудиция Роберта позволяет ему поддержать любую тему с лёгкой грацией или, если потребуется, искусно перевести беседу в нужное русло. Но интересно было, что скажет Николас. — Не возьмусь перечислить, Ваша Светлость, — с признательной улыбкой отозвался Николас. — Брат прекрасен буквально во всём. Астарион перевёл взгляд на Роберта. Тот не думал смущаться от щедрого комплимента или оттого, что теперь на него было направлено всеобщее внимание. Оставался спокоен, собран. Будто время вокруг него замерло. — Во всём? — переспросил Астарион, позволяя себе лёгкую, испытывающую улыбку. — Брат преувеличивает, Ваша Светлость, — спокойно парировал Роберт. — Частые приёмы и визиты приучили меня быть универсальным собеседником — чтобы поддержать любую тему, которую сочтёт нужной мой собеседник. — Но, если вспомнить бал, — напомнил Астарион, — там вы дали мне понять, что в вопросах путешествий мы с вами не вполне совпадаем. — Я лишь сказал, что в обсуждении этой темы буду посредственным собеседником, Ваша Светлость, — мягко уточнил Роберт. — Мне просто показалось, что вместо одной, пусть и привычной темы, мы нашли ряд других, куда более интересных для обоих. Зачем вести скучный разговор ради самого разговора, если есть выбор? Герцог невольно улыбнулся, вспомнив, что в беседах с Маркизом действительно не было и намёка на натянутость — их разговор на балу тёк легко и свободно, даже сквозь все внешние приличия. — Раз уж зашла речь о бале, — продолжил Астарион, переведя взгляд на Николаса, — какие впечатления остались у столь достопочтенного семейства о приёме Их Величеств? Лорд Николас, вы, если не ошибаюсь, были в постоянном движении весь вечер? Младший Уалубей тут же оживился — в его тёплой улыбке мелькнуло радостное воспоминание. Он явно был рад возможности поделиться своим взглядом на прошедшее событие. — В бесконечном! — с привычным озорством отозвался Николас. — Не пропустил ни одного танца и не повторился ни с одной дамой. Последнее, естественно, исключительно ради избежания ненужных слухов — ведь вы же знаете, леди во время сезона склонны к самым вольным толкованиям. А вообще, это был один из лучших королевских балов за последние пару лет. Думаю, причиной отчасти послужил успех прошлогоднего вечера Леди Дремор — тот самый приём на грани протокола, о котором до сих пор шепчутся во многих гостиных. Иногда вдовство раскрывает в женщинах крайне неожиданные стороны. Маркиз на эти слова многозначительно улыбнулся. В высшем свете всё ещё ходили легенды о приёме Леди Дремор — о том, как в один вечер была разорвана грань между светской роскошью и почти театральным развратом. Артисты, музыканты, цирковые, а следом — скандалы, неожиданные браки, дуэли и воспоминания, которые до сих пор потряхивали Лондон остротой пересудов. Королевская чета, разумеется, не могла позволить себе выходить за рамки протокола. Но Астарион отметил про себя, что минувший бал был организован с чуть большим размахом, чем обычно. Впрочем, он списал это на собственную неосведомлённость — за время его отсутствия многое могло измениться. — Помнится, тот самый приём в прошлом году повлёк за собой не только множественные неожиданные браки, — заметил Герцог, — но и не меньшее количество скандальных дуэлей, если верить газетам. — О, именно! — подхватил Николас. — Его Величество был сильно раздражён поведением высшего света. Говорят, Леди Дремор вовсе не намерена останавливаться и готовит нечто подобное и в этом сезоне. Так что, если вы, Герцог, всё же решите задержаться, мой совет — этот вечер нельзя пропускать! — Благодарю за совет, Лорд Николас, непременно приму к сведению, — с лёгким поклоном ответил Астарион. — Но раз уж мы заговорили о королевском приёме, позвольте вернуться к тому, что ваш брат обронил на балу. — Он перевёл взгляд на Эдварда. — Лорд Эдвард, поговаривали, будто весь вечер вы где-то скрывались, предпочитая наблюдать из тени. Неужели Вы настолько не терпите светского веселья? — Я солдат, Ваша Светлость, — ровно и просто произнёс Эдвард. Даже в этой короткой фразе звучала сдержанная энергия человека, привыкшего подчиняться и командовать. — Праздность и веселье, которые некоторые лорды умудряются устраивать даже в казармах, не идут ни в какое сравнение с протокольным обществом балов. Откровенно говоря, я всегда испытываю нечто… похожее на презрение к подобным развлечениям. Из всех официальных мероприятий предпочитаю охоту, турниры или скачки. Второй сын даже в кресле сидел с безупречной выправкой: спина и плечи словно выкованы одним взмахом, каждое движение чёткое, краткое. Голос — низкий, сильный, без суеты; взгляд, несмотря на вежливую отстранённость, был неумолимо жёстким и властным. В тёмно-серых глазах жили и грозная сила, и мужественное спокойствие. В нём угадывался тот самый военно-аристократический архетип, которому в античные времена полагалось вести за собой не только полк — но и судьбы людей. — В нашей семье только Эдвард может ответить на вопрос, как не баловать младшую сестру, — не удержался Астарион, всё ещё всматриваясь в глаза «угольно-чёрной розы», жадно ловя любое, даже минимальное проявление эмоций. — Разве не такую реплику вы обронили вчера, Маркиз? В этот момент из другого кресла донёсся смех — Грегори вдруг заливисто рассмеялся, запрокинув голову, будто фраза Астариона показалась ему особенно забавной. Смеялся он искренне — этот смех наполнил комнату, нарушив ледяное спокойствие военной маски Эдварда и общую аристократическую собранность. — Роберт так сказал? — протянул Грегори, с весёлым укором перехватывая слово. Голос его был всё так же изящен — звенящий, шёлковый, словно вкрадчивое мурлыканье. — Ох, дорогой братец, ты явно приукрасил способности нашего доблестного солдата. Ваша Светлость, не хочу обвинять брата во лжи, но, увы, если наша младшая решит чего-то добиться, она всегда знает, как это провернуть, — и с любым из братьев, и, как показало её появление в обществе, с любым вовсе. Слова Грегори звучали почти как заклинание: плавное течение, мягкий ритм — и вот уже возникает ощущение, что он проникает под кожу, разливается внутри, заполняя сознание. Ещё немного — и можно оказаться под гипнозом. — Тем не менее, дорогой брат, — с лёгким нажимом возразил Эдвард, переводя на Грегори холодный, стальной взгляд, — я не потакаю её строптивому характеру. Два серых взгляда скрестились: один — ртутный, текучий, другой — стальной, негнущийся. Но это не сделало обстановку напряжённой. Напротив, в комнате будто повеяло весёлым товариществом и лёгкой уверенностью друг в друге — настоящей братской игрой. — Повинен по всем статьям, дорогой брат! — с юмором заявил Грегори, расцепив руки и театрально кланяясь в сторону Эдварда. Провокационная улыбка не сходила с его лица, но — вот странность — глаза краем по-прежнему изучающе следили за Герцогом. Будто в этой маленькой братской пикировке таился какой-то более глубокий тест. — Ваша Светлость, — бросил Грегори, поворачиваясь к Астариону, — не желаете быть нашим судьёй? Кто из братьев виновен: тот, кто не уступает, или тот, кто всегда находит лазейку? В приглушённом свете гостиной эта игра вдруг обрела новые оттенки: семейная ирония, скрытая проверка, лёгкий вызов — и всюду это тонкое, притягательное напряжение… — Не слушайте Грегори, Ваша Светлость, — вдруг негромко, но с мягкой неспешностью вмешался Артур. Его голос словно разрушил гипнотический поток четвёртого брата. — На его вопросы никогда не бывает правильного ответа, а угодить в сеть его интриг — проще простого. Астарион чуть вздрогнул, уловив эту смену тональности, и повернул голову к Артуру. Тот сидел в кресле с умиротворённым видом человека, только что оторвавшегося от увесистого тома: корпус расслаблен, взгляд спокоен, уголки губ чуть приподняты в участливой полуулыбке. Его поза напоминала старые портреты мыслителей и дипломатических реформаторов. — Посему предлагаю вернуться к теме, которую вы сами задали, Ваша Светлость, — продолжил он. — На мой взгляд, бал был замечательным. Я в искреннем восторге от приёма, и то, что хорошее настроение сохранялось у всех членов нашей семьи, только подтверждает, что вечер удался. Конечно, исключая, пожалуй, Эдварда, но, как вы уже поняли, ему в этих делах угодить невозможно. — Вы, однако, похоже, предпочли проводить время не в главном зале, Лорд Артур, — заметил Астарион, удивлённый спокойной откровенностью третьего сына. — Грешен, — усмехнулся Артур, едва заметно пожав плечами. — Никак не могу отучиться от привычки пользоваться расслабленной обстановкой лондонских приёмов, чтобы пообщаться с лордами на предмет их мнений о предстоящих заседаниях. Что поделать: предупреждён — значит вооружён. — Получается, глава семьи предпочитает во время балов не думать о делах, а третий сын, наоборот, не может остановиться? — с лёгкой иронией уточнил Герцог, вновь обратив взгляд на Роберта. Тот, как и всё время разговора, оставался неподвижен, но Астарион начинал понимать: Маркиз всё очень хорошо слушает и совершенно незаметно наблюдает за окружением. На замечание Герцога Роберт слегка склонил голову и чуть пожал плечами — мол, так всё и есть. — Глава семьи делегировал мне полномочия представлять наш род в Палате лордов, — подтвердил Артур. — Так что подобными заботами теперь озадачиваюсь только я. — В этой семье у каждого своя роль, Ваша Светлость, — вдруг прозвучал знакомый голос, наполненный такой журчащей музыкальностью, будто это ручей сбегает по гладким камешкам. Все мужчины, словно по негласному сигналу, одновременно поднялись, приветствуя вошедшую. В комнату уверенно, но не торопясь, словно паря, вошла молодая Маркиза — и её появление мгновенно изменило атмосферу. Теперь, увидев Диану вне торжественной суеты бала, Астарион отметил разницу. Вместо обрамлённого драгоценностями бального платья — простое и утончённое дневное одеяние нежно-голубого цвета. Сдержанные украшения: лишь один кулон из прозрачного камня на шее да ленты в тон платью, вплетённые в аккуратную причёску. Ни малейшей казовости. В её облике чувствовалась лёгкая воздушность, и единственное, что оставалось прежним, — это лучащаяся улыбка, способная за пару мгновений преобразить всю комнату. Но вот что удивило Герцога: в её глазах больше не играли блики свечей. Они показались ему светлее, чем на балу, наполнились искристым, непонятным весельем — в нём не было завораживающей глубины вчерашней сирены. Перед ним стояла не чаровница бала, а маленькая фея, которая будто хотела поиграть. Астарион с затаённым интересом отметил про себя, что роли этой девушки меняются удивительно быстро и естественно. Сколько же ещё у неё лиц? И какое из них — настоящее? — Маркиза, — с уважением и тёплой улыбкой поприветствовал он её. Диана подошла к нему с той гипнотической плавностью, что на мгновение напомнила Грегори, — но в манерах младшей было много больше лёгкости и игривости. Протянула тонкую руку — теперь не укрытую перчаткой, а просто чуть прохладную и гладкую — и позволила Астариону сомкнуть пальцы на своей ладони. Склонившись к её руке в приветственном поцелуе, он вдруг остро ощутил, какая она крохотная в его большой ладони. Если захочет, сможет спрятать её руку в своей целиком. И правда ведь — маленькая леди. — Вы сегодня особенно прекрасны, — тихо произнёс он. Диана чуть склонила голову, улыбка на губах стала ещё живее, а в глазах зажглось то самое, едва уловимое озорство. — Благодарю вас. Надеюсь, вам нравится в нашем доме, — с лёгкой грацией произнесла Диана, присаживаясь почти в центре дивана — живым мостом между братом и гостем, но чуть ближе к Роберту. Мужчины одновременно вернулись на свои места, и комната вновь наполнилась той особой атмосферой, где семейный уют переплетался с аристократической сдержанностью. — Более чем, миледи, более чем, — с теплом ответил Астарион. — Мы как раз обсуждали с вашими братьями королевский приём. А каковы ваши впечатления? Диана улыбнулась — так ярко, что свет её улыбки, казалось, коснулся каждого в комнате. — Впечатления самые приятные… в части организации. А вот содержание бесед, увы, оказалось утомительным. Признаюсь, к концу вечера вы, Ваша Светлость, меня на редкость вымотали. — Я? Вас? — Астарион нарочито удивился, хотя прекрасно догадывался, куда она клонит. Но ему хотелось услышать это от неё. — Именно вы! Вы буквально свели с ума всю женскую половину Лондона, — с притворной укоризной заявила Диана. — И даже мужчины во время танцев то и дело возвращались к обсуждению вашей персоны. Тут, впрочем, вина лежит и на брате — вы с ним так упорно беседовали весь вечер, что стали главной темой. — Именно из-за этого дамского интереса я и не мог отойти от вашего брата, миледи, — с лёгкой усмешкой ответил герцог, благодарно кивнув Роберту. Тот устроился чуть расслабленнее, опершись локтем о боковину дивана, и с улыбкой наблюдал за гостем. — К вашим услугам, Ваша Светлость, — невозмутимо парировал маркиз. — Я это непременно запомню, дорогой маркиз, — пообещал Астарион и с новым интересом обратился к Диане: — А теперь, миледи, позвольте спросить: чем вас успело поразить высшее британское общество в плане слухов о «блудном королевском племяннике»? — Если говорить именно о том, что поразило, — с ярким огоньком в глазах произнесла Диана, скрестив руки на коленях и чуть склонив голову набок, — то извольте держать ответ: правда ли, что пару лет назад вы наглым образом соблазнили целую труппу балета, гастролировавшую в Испании? Или всё же ограничились только примой? — Увы, должен огорчить светскую публику, — с лукавой улыбкой парировал он, — соблазнился я всего лишь одной прелестницей из кордебалета. На всю труппу, простите, даже моих возможностей не хватило бы, уж больно эти балетные дамы выносливы. А с примой, если честно, выдержал всего минут десять беседы: столь невыносимого характера не встречал даже на дипломатических раутах. Он улыбнулся юной прелестнице и краем глаза заметил, как в карих глазах мелькнули удивление и интерес. Впрочем, и глава дома, сохраняя обычное спокойствие, казалось, тоже слегка удивился дерзости гостя. — Говорят, все примы — что балета, что оперы — за сценой куда сложнее, чем на подмостках, — с деланной пытливостью заметила Диана. — Всё предельно индивидуально, миледи, — серьёзно ответил Астарион. — Но по моему скромному опыту балетные примы и впрямь чрезвычайно несносны, с невероятной манией величия. Последнее, впрочем, я не считаю недостатком, но предпочитаю, чтобы это сочеталось с живостью ума. А вот это встречается крайне редко. — А разве так важен ум, если мужчина, Ваша Светлость, просто очарован телом? — В юности — возможно. И для некоторых не слишком далёких умов — тоже. Но, увы, я уже слишком пресытился телами и предпочитаю главное блюдо с хорошим аперитивом, если позволите так выразиться. Астарион произнёс это с нахальной грацией ловкача. Он понимал риск подобного диалога в присутствии братьев собеседницы, но ни взглядом, ни улыбкой не собирался уступать вызову Дианы. Её игривый, почти дерзкий взгляд, полный желания смутить его, лишь подстёгивал азарт: отступать было не в его правилах — особенно в такой словесной дуэли. — Ваша Светлость, — раздался спокойный, но теперь уже не расслабленный голос Артура. — Честность, безусловно, прекрасное качество. Но не думали ли вы о том, что иногда лучше воздержаться от излишней откровенности в общении с леди? Астарион перевёл взгляд на третьего брата. Лицо Артура изменилось: исчезло привычное спокойствие, в тёмных глазах залёг холод и сдержанная строгость, едва ли не деловая расчётливость. Астарион отчётливо понял — именно этот ледяной рассудок делал Артура несокрушимым оппонентом в Палате лордов: спорить с ним, когда он вставал на защиту принципа или родовой чести, было просто невозможно. — Если пожелаете, лорд Артур, — с лёгкой покладистостью отозвался Астарион, — но полагаю, леди на прошедшем приёме слышали о моей персоне куда более красочные рассказы. К тому же тема зашла о моей далеко не идеальной репутации, которая, увы, расходится с каноническим образом племянника короля и наследника герцогства. Стоит ли мне притворяться, если самой леди так явно любопытно? Артур перевёл взгляд на сестру. Диана, уловив этот немой сигнал, чуть кокетливо, словно в ответ на детскую шалость, прикусила краешек нижней губы — но не перестала озорно улыбаться. И в этот момент в глазах Артура что-то дрогнуло, ледяная строгость поплыла, рассеялась перед мягким пламенем её взгляда — и вот он уже сам улыбался ей. — Тебе не следует проявлять подобное любопытство, дорогая, — добродушнее, но всё же увещевающе проговорил он. — Не ставь Его Светлость в неудобное положение, пожалуйста. Взгляд леди стал капризным, почти по-детски упрямым, скользнул к старшему брату. Роберт, сохраняя улыбку, всё же с серьёзным выражением чуть кивнул. — Я признательна вам за честность, Ваша Светлость, — негромко произнесла Диана, поворачиваясь к Герцогу. Каприз ушёл из её манер, но жизнерадостная искра осталась, лишь чуть притушённая лёгкой уступчивостью. В карих глазах по-прежнему плескалось желание поиграть, испытать границы дозволенного. — А как Вы находите минувший приём у вашего венценосного дяди и его супруги? — Очень запоминающимся, — произнёс Астарион. Фраза могла бы показаться сдержанной, но в его взгляде скользнула искра, а на губах — лёгкая улыбка, всё ещё вдохновлённая беседой с маленькой леди. Очаровательна, капризна, умна — и при этом чудесна внешне. Она действительно становилась воплощением той самой мифической фигуры высшего света: видение, иллюзия, дымка. Всё это было такой же правдой, как и то, что её старший брат — безупречный лорд. Внутри Герцога возгорелся удивительный азарт — не любовного толка, но в жажде разгадать неразгаданное. — Причиной тому, признаюсь, стало новое и исключительно приятное знакомство, — мягко продолжил он. — А другая часть вечера, думаю, утомила меня ничуть не меньше, чем вас — все эти пересуды обо мне. — Высшие приёмы — это не удовольствие, Ваша Светлость, — мягко, но предельно точно прозвучал голос Роберта, на миг приковав к себе внимание. — Это, скорее, обязанность. А обязанности, как известно, часто утомляют. Как, например, выслушивать причитания лорда Баурона относительно изменений в судоходстве? — Силы небесные! — невольно воскликнул Артур. — У него что, после меня ещё остались силы подходить к вам, брат? — Ты же знаешь, Артур: после ваших обсуждений он всегда идёт ко мне жаловаться на тебя, — улыбнулся старший брат. — Я, правда, надеялся, что присутствие Его Светлости отпугнёт его в этот раз. Но нет — старик верен себе. Разговор постепенно перетёк в привычное для Лондона русло: обсуждение всего и ничего одновременно, переплетение светских новостей с чуть ироничной критикой высших лиц, пересмешки о политических чудачествах и типичных клубных случаях. И всё это было удивительно интересно. Атмосфера в гостиной Уалубеев поражала умиротворением, спокойствием и той тонкой, почти незримой, но мощной сплочённостью, что царила в этой семье. Герцог невольно отметил: за какие-то два-три часа здесь он узнал о реальном положении дел в Британии куда больше, чем за неделю визитов во все мужские клубы после возвращения. — Если Вы позволите, я ненадолго отвлеку ваше внимание, Ваша Светлость, — чистый, мелодичный голос Дианы прозвучал будто из ниоткуда, заставив Астариона едва заметно вздрогнуть. Маркиза во время мужской беседы словно растворилась, и теперь её возвращение к разговору зазвучало особенно отчётливо — с выдержанной мягкостью истинной хозяйки дома. — Простите, но если Вы намерены продолжить свой визит, мне необходимо распорядиться насчёт ужина, — продолжила она. В её манере не осталось и следа озорной феи — перед ним предстала статная, собранная и вполне взрослая хозяйка семьи. Астарион с удивлением перевёл взгляд на массивные часы в углу залы. За увлекательной, почти безостановочной беседой время пронеслось незаметно — уже близилось к вечеру. — Столько времени прошло, — с некоторым удивлением пробормотал он. — Говорят, за хорошей беседой время летит незаметно, Ваша Светлость, — с мягкой улыбкой подхватила Диана. — Если пожелаете откланяться сейчас, то, думаю, как раз успеете к себе вовремя, — сдержанно, но вполне по-хозяйски продолжила она. — Но, если захотите, можете остаться и присоединиться к нашему ужину. Этот тон и манера — совершенно иные, чем всё ранее слышанное от неё, — словно подчёркивали не просто её место в семье, но и преемственность хозяйских обязанностей среди Уалубеев. В её глазах сейчас не было ни вызова, ни игры, ни девичьей наивности; напротив, каждое слово несло в себе достоинство. — Если меня приглашают, я останусь с большим удовольствием, — учтиво поклонился Астарион в сторону Маркизы, но вопросительно посмотрел на Роберта. Тот, как и на протяжении всей беседы, приветливо улыбался. — Вы окажете нам честь, Ваша Светлость, — коротко, но с ясной теплотой ответил глава дома, слегка наклонившись вперёд и бережно взяв сестру за руку. — Распорядитесь, миледи. Диана с необычайным смирением склонила голову и, встав с дивана, увлекла за собой едва заметное, но безоговорочное движение всех мужчин комнаты. Обратившись к Астариону, она одарила его почтительным книксеном, а он — не теряя достоинства — ответил столь же светским, но искренним поклоном. И не смог скрыть улыбки: вот он, настоящий феномен этого дома — как из маленькой проказницы-феи она в одно мгновение превратилась в смиренную и почтительную хозяйку. — Я надеюсь, что моё приглашение не нарушает ваших планов, — с лёгким беспокойством обратился Герцог, когда леди покинула комнату. — Ни в коем случае, Ваша Светлость, — тут же отозвался Роберт, и в его тоне сквозила искренняя гостеприимность. — Пригласив вас в наш дом, мы освободили день от всех дел, чтобы быть полностью в вашем распоряжении. Хотя, — добавил он с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — Скажу прямо: Грегори изначально рассчитывал, что к ужину Вы нас всё же покинете. Но, как видите, даже он порой ошибается. Роберт жестом пригласил занять прежние места; мужчины вновь расселись, и атмосфера мгновенно обрела ту неформальность, что царила здесь весь день. — И раз уж брат выдал нашего главного стратега, — тут же подхватил Николас, торжественно поднимая в сторону четвёртого брата бокал, который он всё ещё держал в руках, хотя пил из него за всё время беседы крайне мало, — то не могу не признать: ты, Грегори, мне сегодня проиграл. И Вы не представляете, Ваша Светлость, как редко со мной случается такая победа — я прямо разрываюсь от удовольствия! — Не лопни, братец, — лениво отозвался Грегори, сидя со сцепленными на коленях пальцами. Его глаза, на миг сузившись, теперь сверкали не столько таинственной холодностью, сколько более явной ехидностью — даже улыбка оставалась прежней, вежливо-обтекаемой. — Но напомню, — продолжил он, — я и не отрицал, что Его Светлость может остаться к ужину. Я лишь склонялся к тому, что мы наскучим ему раньше. Выдержать несколько часов бала с Робертом — это одно, а провести полдня со всей нашей семьёй, не имея возможности переключиться, — совсем иное. Я, признаться, Ваша Светлость, — Грегори с едва заметным интересом взглянул на Герцога, — анализируя нашу сегодняшнюю встречу, не имел о вас достаточно информации. Знаете, вроде бы о вас знают так много и одновременно так мало, что вывести точный прогноз ваших решений мне всё же не удалось. Последние слова были сказаны с абсолютно учтивой улыбкой — и в них, несмотря на холодную расчётливость, сквозило искреннее, почти интеллектуальное любопытство. — Признаться, подобные мысли посещали и меня прямо перед приёмом Его Величества, — откровенно заметил Астарион, обращаясь к нему. — О вашей семье, лорд Грегори. — Приятно, что Вы это понимаете, Герцог, — с той же сдержанной тягучестью ответил четвёртый сын. — А то в обществе бытует миф: дай каждому из нас свой цвет розы — и они уже всё о нас знают. — Для многих это гарантия спокойствия и уверенности, — подхватил Астарион. — Белый — значит идеальный, красный — страстный, синий — холодный. Но у всех этих цветов бесконечное множество оттенков, зависящих от множества мелочей, — скажем, даже от освещения. Вот, например, глаза вашей сестры на балу в свете свечей казались тёмно-карими, а сегодня я увидел, насколько они светлее при дневном свете. Грегори на мгновение задумался, чуть приподнял бровь, и в его стальных глазах впервые за всё знакомство вспыхнул неожиданный живой интерес. — Ваша Светлость, неужели вы… очарованы? — с полуулыбкой и лёгким, почти заговорщицким полушёпотом произнёс он. — Что вас удивляет, милорд? — с тонкой иронией отозвался Астарион. — Вам, как её брату, должно быть известно гораздо лучше — она ведь действительно прелестна. Я хоть и страдаю пороком гордыни, но отрицать очевидное — значит лишь принижать собственное достоинство. В глазах Грегори мелькнуло нечто похожее на одобрение, и серые глаза будто потеплели. — Браво, Ваша Светлость, — с чуть более искренней улыбкой отметил Грегори. — Впервые за долгое время встречаю лорда, который одновременно полностью соответствует и в то же время не соответствует своей репутации. Становится даже обидно, что Вы столько лет скрывались за границей. Астарион не смог сдержать довольной улыбки: приятное тепло от тонкого комплимента разлилось по венам, удовлетворённое эго отзывалось лёгким подъёмом настроения. — Вы всегда так тщательно изучаете людей, лорд Грегори? — с лёгкой насмешливой прямотой поинтересовался Герцог. — Всегда, — коротко и значительно ответил Грегори. В этом одном слове звучала стальная бескомпромиссность: вся прежняя гипнотичность, плавность вмиг испарились, осталась только истинная суть. Теперь он профессиональный исследователь, аналитик, гроссмейстер. — Как я уже говорил на приёме, Ваша Светлость, — мягко, с почти невидимой дипломатией вмешался Роберт, — Грегори у нас гений математики и шахматист высшего разбора. Это накладывает весьма увесистую тень на его характер, знаете ли. Но тем не менее, со временем к этому привыкаешь. Голос старшего лорда прозвучал как шелест успокоительного дождя: он явно пытался плавно увести разговор обратно в русло светской беседы и отвести в сторону от опасно откровенных личных тем. — У каждого из нас, Маркиз, есть тень, — негромко бросил Астарион, оценивая хозяина дома. Его взгляд скользнул по фигуре Роберта: тот не так выправлен, как Эдвард; не умиротворён, как Артур; не критичен и не напряжён, как Грегори; и уж точно не настолько расслаблен, как Николас. В нём была какая-то совершенная уравновешенность — ни убавить, ни прибавить. И, возможно, именно эта законченность начинала слегка раздражать Герцога: где же скрывается его тень? — Хотя, если быть честным, — задумчиво добавил он, — говорят, что у всех есть тень, кроме вас. Судя даже по тому, что сегодня рассказывали ваши близкие, даже они считают вас идеальным и безупречным. — Как у всего в этом мире, и у меня есть тень, — голос Роберта был спокоен и прозвучал невесомо, будто речь зашла о погоде. — Я, может быть, просто лучше научился её прятать. Но если вам будет интересно, Ваша Светлость, я в вашем полном распоряжении: попытайтесь её найти. Маркиз слегка подался вперёд, сократив расстояние между собой и гостем — жест, в котором читалось не столько вызов, сколько доверие и даже дружеская интрига. И, произнося эти слова, он задержал взгляд на Астарионе чуть дольше обычного — в этом взгляде не было ни вызова, ни насмешки, лишь спокойное, почти любопытное ожидание. Будто ему самому было интересно, примет ли гость эту игру. — Только не забудьте предупредить меня, когда обнаружите свою находку, — улыбнулся он, понизив голос, — чтобы я мог сказать: это моя настоящая тень… или всего лишь иллюзия, случайно созданная освещением. В уголках его губ мелькнуло что-то, похожее на ту самую лукавую искру, что уже успела так полюбиться Астариону в Диане. Только здесь, в обрамлении спокойных черт главы семьи, она казалась ещё более интригующей — обещанием, что за этой идеальной оболочкой скрывается нечто живое и, возможно, даже опасное. Старший Маркиз расслабленно откинулся на спинку дивана, его лицо оставалось безукоризненно учтивым, с лёгким оттенком светской отстранённости. Но где-то глубоко в тёплых карих глазах мелькнуло едва уловимое озорство — то самое, которое сегодня Астарион уже встречал, но в другом обрамлении: оно принадлежало не авторитетному главе дома, а озорной маленькой фее, хозяйке семейного гнезда. В Герцоге сейчас смешались удивление, азарт и подлинный интерес — будто перед ним действительно возникла загадка, которую невозможно не принять. Роберт словно намеренно бросал ему вызов, играя на струнах его воли, характера и врождённого упрямства: отказаться было бы равносильно поражению ещё до начала партии. — Это именно Вы дали мне испытание, Маркиз, — с особой теплотой и азартом сказал Астарион. — А я терпеть не могу проигрывать — особенно идеальным лордам, и уж тем более, если вызов дан так изящно. В этот момент Роберт неожиданно расставил руки, словно приглашая к объятиям, и сделал небольшой поклон в сторону гостя. В этом движении вдруг исчезла вся аристократическая кристаллическая жёсткость, уступив место неожиданной грациозности. Жесты стали плавными, почти ленивыми, как у Грегори, а на лице проступили живые театральные нотки, что сделало его удивительно похожим на Николаса. То ли подсказка, то ли ещё один слой загадки. И вновь — короткий, но выразительный взгляд на Астариона: «Сумеешь разгадать, где моё настоящее лицо?» Герцог ощутил, как по спине пробежал лёгкий холодок: не страх, нет — а какое-то таинственное предвкушение, будто старший Маркиз демонстрировал всю широту своей натуры, намекая, что идеальность — лишь фасад, за которым скрывается сложная и многослойная игра. — Думаю, нам пора перейти в столовую, господа, — ровно, но деловито объявил Роберт. Его напускная грациозность мгновенно исчезла, сменившись прежней точностью и уверенностью в каждом движении. Но прежде чем подняться, он ещё раз, уже совсем коротко, взглянул на Астариона — и в этом взгляде читалось почти незаметное, но отчётливое: «Ну что, продолжим?» В следующее мгновение он встал, и за ним, как по команде, поднялись все остальные. Когда они прошли в столовую, где уже начинали расставлять блюда, всё происходящее напомнило тонко отрепетированное действо старинного ритуала. Роберт, как и полагалось главе семьи, занял место во главе стола и жестом пригласил Астариона сесть по левую руку от себя — рациональное и одновременно почётное место для гостя столь высокого ранга. По правую сторону Маркиза место оставалось свободным — очевидно, для юной хозяйки. Рядом с Герцогом устроился Артур, за ним — Николас. Эдвард, сдержанный и прямой, сел напротив Роберта, молчаливое второе знамя дома. Грегори — напротив Артура — своим слегка насмешливым взглядом время от времени оживлял стол. Пока подавали блюда, а молодой хозяйки ещё не было — этикет требовал, чтобы дама появилась последней, уже в обновлённом для ужина платье, — мужчины продолжили разговор той же лёгкой, живой волной, что царила в гостиной. Беседы не касались ничего основательного, но охватывали всё и сразу: от охоты до политических шуток, от модных новшеств до кулинарных пристрастий. Не прошло и нескольких минут, как в столовой появилась юная Маркиза. На ней было платье тёплого травяного оттенка, утончённо подчёркивающее цвет её волос и свежесть лица. Нить жемчуга, дважды обвивающая шею, серьги и браслет — всё лишь усиливало образ истинной английской аристократки, породистой, но не перегруженной украшениями. Однако взгляд Астариона приковал не наряд. Взгляд его снова и снова возвращался к глазам Маркизы. В этот раз они были чуть темнее, в мягком свете ламп и огня камина уже не было утреннего весёлого озорства или танца свечных бликов. Напротив, в глазах Дианы поселились удивительное спокойствие и благородство, настолько естественные, что Герцогу показалось: в самой глубине её взора вдруг проступили крохотные жемчужины — будто внутренние отражения её украшений. Мгновение спустя наваждение исчезло, но оставило после себя странно щемящее чувство одобрения и радости — наблюдать за этой девушкой хотелось снова и снова. Диана заняла место напротив Астариона, по правую руку от Роберта. Герцог уловил в себе искреннее удовлетворение: ему самому нравилось следить за лёгкой сменой её ролей, оттенков, интонаций. За ужином, обменявшись парой реплик с братьями, он всё чаще бросал взгляд на Маркизу. Она оставалась безупречно вежливой, почти молчаливой, но Астарион понимал: от её внимания не ускользает ничего из сказанного. Особенно явно это стало в тот момент, когда речь неожиданно зашла о темах, затрагивающих внешнюю политику и возможное участие Англии в европейской кампании. — После столь тяжёлого участия во французском вторжении Британии крайне невыгодна даже гипотетическая защита европейских интересов. Думаю, как и много раз до этого, мы ограничимся громкими заявлениями, а не реальными действиями, — отчётливо произнесла Диана. Тон её голоса был удивительно сдержанным, почти невесомым, очень похожим на тот, каким ведёт беседу её старший брат. Астарион, перехватив её взгляд, поспешил отметить про себя: перед ним была не только пластичная собеседница, но и человек, умеющий тонко впитывать привычки окружающих. — Вы не согласны, Ваша Светлость? — Более чем согласен с вами, миледи, — заметил он. — Путешествуя по миру, я всё более убеждаюсь: никакой военной кампании в Европе не предвидится ещё лет пять. Европа и Англия должны восстановить экономики после всех потрясений. Просто, признаюсь, был немного удивлён вашей осведомлённостью в таких вопросах. — Милорд, — с лёгкой иронией ответила Диана, обведя взглядом стол, — вы провели здесь немало часов, чтобы понять: в этом доме под одной крышей живут пять лордов, прекрасно осведомлённых о происходящем и в стране, и за её пределами. Открою вам тайну: вечера, а иногда и целые дни, когда они остаются дома, превращаются в непрерывные обсуждения политики Британии. Чтобы не сойти с ума от скуки, я научилась их слушать. Герцог, чуть прищурившись, с уважением заметил: — Но в гостиной Вы были необычайно молчаливы… — Темы, которые вы обсуждали в гостиной, были недостаточно хорошо мною изучены, чтобы я могла позволить себе высказывать мнение, — спокойно, почти по-деловому ответила Диана, так что на миг её облик стал похож на ещё одного серьёзно настроенного участника мужского клуба. — Многие лорды ошибочно приписывают мне дурное поведение лишь потому, что я иногда осмеливаюсь вступать в разговоры, обычно отведённые только мужчинам. На самом деле я никогда не вступаю в диалог, если не уверена, что хорошо осведомлена в обсуждаемой теме. Иначе можно оказаться в невыгодном положении, что, знаете ли, собеседникам тоже не по душе. — Совершенно понимаю, — кивнул Астарион, и на его губах заиграла вежливая улыбка. — Очевидно, для мужчин это ещё и вопрос гордости: ведь, возможно, они сами не столь хорошо осведомлены, как хотели бы казаться, а ваш подход выставляет их не в лучшем свете. Для мужчины крайне неприятно быть пойманным на некомпетентности. Но позвольте спросить, — с любопытством продолжил он, — подобной философии общения вы научились самостоятельно или всё же на это повлиял кто-то из братьев? Диана очаровательно блеснула глазами и перевела взгляд на Эдварда, который как раз неожиданно для себя стал центром внимания всего стола, хотя, казалось, просто наслаждался глотком вина. — Это моя заслуга, Ваша Светлость, — спокойно отозвался второй брат, чуть медля с ответом. — Сестра никогда не хотела быть поверхностной леди, но быть компетентной во всём тоже невозможно. Я преподал ей урок из военной тактики, которого и сам часто придерживаюсь: если противник превосходит тебя в силе или в знании, у тебя есть два варианта — попробовать взять хитростью и ловкостью или попросту уйти от битвы для перегруппировки и ожидания подкрепления. Астарион слушал с невольным уважением. Действительно, для дамы в аристократическом обществе любое участие в мужском обсуждении, даже если оно не выходит за рамки учтивого обмена мнениями, всегда превращается в схватку за право быть услышанной. Мужчины позволяли друг другу недосказанность, ироничные оговорки, но к женщине требования всегда были строже, жёстче, придирчивее. Каждый её аргумент должен быть не просто точен, а блестяще оправдан, с избытком, словно она сдаёт экзамен на сцене. Вот почему многие леди не утруждали себя мужскими науками — они неминуемо оказались бы в уязвимом положении. — Слова настоящего командира, — с мягкой тёплой иронией произнёс Астарион, обращаясь к Эдварду. — Думаю, на настоящем поле битвы Вы стали бы истинной головной болью для любого противника. И это я говорю, исходя из сегодняшних наблюдений, а не из-за одной лишь фразы. Эдвард, сохраняя свойственную ему невозмутимость, едва заметно склонил голову, принимая похвалу с достоинством. — Возможно, Ваша Светлость, — ответил он с сухой скромностью, — но должен признать: я всего лишь тень настоящего полководца. Человека, который был настоящей проблемой для любого соперника. В этой фразе прозвучал неуловимый намёк — и Астарион не замедлил откликнуться: — И кого же вы имеете в виду, лорд Эдвард? Второй сын взглянул чуть исподлобья и тихо, почти с благоговением, произнёс: — Нашего отца. Эти слова зажгли на лицах всех присутствующих едва уловимые, но искренние улыбки. По комнате словно прокатилась тёплая волна воспоминаний, одарив мгновенным просветлением даже обычно строгие или ироничные черты братьев. Герцог заметил, как все взгляды невольно смягчились, в глазах зажглись тени прошлого. — Отец был выдающимся тактиком и стратегом, — продолжил Эдвард, и голос его звучал почти торжественно. — Его Величество всегда ценил такие качества. Более того, всю жизнь отец любил повторять, что проиграл только одну битву… В этот момент, на самом интересном месте, Эдвард неожиданно умолк, словно оставив что-то между строк. В столовой повисла выжидательная, интригующая пауза. Астарион, не дав крошке интриги уйти зря, учтиво, но решительно улыбнулся: — Нет уж, милорд. Не смейте останавливаться на полуслове. Подобному красивому началу полагается столь же красивое завершение. Извольте продолжить. В ответ Эдвард перевёл взгляд на старшего брата, молча передавая эстафету воспоминания Роберту. Тот, поймав этот взгляд, чуть улыбнулся и, опустив голос до почти интимного семейного шёпота, добавил: — Битву за своё сердце, Ваша Светлость, — тихо и задумчиво пояснил Роберт, будто делясь давней семейной тайной. — Как бы романтично это ни звучало… — Насколько я знаю, он сражался за сердце покойной Маркизы, — с лёгким юмором заметил Астарион. — Причём, кажется, весьма успешно: ведь он делал ей предложение дважды… И я даже не стану упоминать, сколько дуэлей, по слухам, пришлось выдержать вашему отцу из-за неё. — Трижды, если быть строгим, — аккуратно поправил его Роберт. — И да, дуэлей было немало. Но если убрать столь любимую дамами романтическую дымку, задумайтесь: что это означало для Маркиза, одиннадцатого по счёту в роду, — вновь и вновь делать предложение одной и той же женщине и получить долгожданное «да» только с третьей попытки? Особенно если принять во внимание, что мужчины нашего дома славятся сильным характером, если не являются олицетворением самой Гордыни. Герцог откинулся на спинку стула, чуть прищурился, внимательно разглядывая главу дома. — Ну, раз уж мы избавились от романтической шелухи, — не торопясь проговорил он, — полагаю, если женщина действительно была столь совершенна, что ради неё пала вековая Гордость, то эта битва стоила того, чтобы её проиграть. На мгновение повисла тишина — шесть пар глаз самых разных оттенков, от тёмного до серого — сейчас были обращены только к нему. В них промелькнуло нешуточное удивление, на миг, может быть, даже лёгкая растерянность. Астарион вдруг ощутил, как по нему пробежала волна смущения — их реакция была настолько явной, что невольно захотелось смягчить сказанное или перевести разговор. Первым овладел собой Роберт. Выражение его лица обрело новое тепло, едва заметную улыбку. Теперь его внимательность к гостю стала осязаемой, пропитанной искренним интересом. — Как интересно, Ваша Светлость, — почти с восхищением произнёс он. — Вы удивительно точно повторили слова нашего отца: именно так он говорил о матери. Хотя, надо признать, вы весьма на него не похожи… — Судя по тому, что я слышал о вашем отце, Маркиз, я, признаться, и вправду не могу стоять рядом с ним, — честно признался Астарион, обращаясь к Роберту. — Не стану отрицать: всегда мечтал испытать те чувства, которые он питал к вашей матери. Но думаю, чтобы это пережить, нужно быть истинно благородным… быть хотя бы наполовину таким, как вы. Слова его были необычайно откровенными — иной раз Герцогу казалось, что даже для себя он слишком редко позволял такую искренность. Впечатления от драматической истории любви старших представителей рода Уалубей не были простым куртуазным комплиментом: чем больше он узнавал об этой паре, тем сильнее ощущал восхищение, смешанное с неуловимой завистью и тайным желанием испытать нечто подобное самому. — Возможно, я удивлю вас, Герцог, — с лёгкой, чуть грустной улыбкой ответил Роберт, — но порой матушка просто не выносила холодноватой благородности, свойственной отцу. По её словам, именно эта черта стала причиной первых двух отказов на его предложения. «Я не могла согласиться на то, чего нет», — любила повторять она. Верно я говорю, Эдвард? Старший брат бросил короткий взгляд на второго; тот молча кивнул, и выражение его лица стало будто немного мрачнее прежнего. — Так что тут дело совсем не в благородстве, Ваша Светлость, — задумчиво пожал плечами Роберт. — Скорее, в наличии… — он на миг запнулся. — Сердца, пожалуй. — А ты сегодня на редкость романтичен, брат, — ехидно заметил Грегори, поднимая бровь и тщательно следя за выражением лица Роберта. — Что поделать, когда наша маленькая леди нынче предпочитает беседы о войне, — невозмутимо парировал старший Маркиз, взяв в руки бокал и ненавязчиво подняв его в сторону Дианы. Та с прекрасно отточенной грацией повторила его жест — и в этот момент, впервые за вечер, в её взгляде снова вспыхнуло то самое искристое озорство, что он видел днём в гостиной. — Ну, если уж Вы настаиваете, брат… — весело протянула она. — Ваша Светлость, тогда мне любопытно: как Вы себе представляете свою идеальную Лилию? Должна ли она быть исключительно родовитой и богатой, обладать выдающимся умом или, может быть, представляться красивой лицом, но быть скромной и покорной натурой? Она смотрела на Герцога с тем особенным дразнящим огоньком, который целый день манил его — и который, казалось, начинал ему по-настоящему нравиться… — Почему именно Лилия, Маркиза? — с долей невинной хитрости отозвался Астарион, подыгрывая лёгкому вызову в её голосе. — У каждого, знаете ли, свои предпочтения среди цветов. Быть может, моя душа больше склонна… — Он будто собирался сдержаться, но гордое, вызывающее выражение на лице Дианы не оставило ему выбора. — К розам. И, раз уж я Герцог и, тем более, племянник короля, то королевские розы — особенно желанны. — Королевские розы не так просты для завоевания, — тут же с живостью подхватила Диана. — Ведь они в изобилии купаются в монаршей любви, избалованы вниманием, и для их покорения потребуется гораздо больше, чем просто титул или родственная близость к короне. — Эрудированность… воспитание… широкий кругозор… терпение? — перечислил Астарион, поигрывая словами и внимательно следя за каждым выражением её лица. — И безупречная репутация, Ваша Светлость! — юная Маркиза кокетливо вздёрнула подбородок, словно окончательно уверенная в победе, и одарила собеседника такой удовлетворённой улыбкой, что за ужином почти повеяло детской задорностью. — Но ведь не всякая репутация искренна, — мягко, но с лукавством парировал Астарион, прищурившись. — Бывает, что под самой грязной клеветой скрывается куда более интересная правда. Как раз недавно услышал этот довод от одного весьма эрудированного собеседника… Ах да, это же были ваши слова, миледи. С этими словами он поднял бокал, делая тост в сторону Дианы. На её лице, казалось, ничего не изменилось, но в глазах мелькнул тот самый огонёк — признание, уважение, живой азарт и по-детски весёлое торжество. — Ничья, маленькая леди! — вдруг вмешался Грегори, чуть посмеиваясь. — Ты была близка к победе, но недооценила противника. Диана одарила брата лучистой улыбкой, а потом каждый взгляд невольно переместился к Астариону. Грегори, повернувшись к гостю, задал полуофициальный, но одновременно тёплый и искренний вопрос: — Ваша Светлость, искренне надеюсь, что ваше нынешнее пребывание в Англии не станет снова мимолётным… — Признаться, лорд Грегори, — спокойно, с тенью усталой иронии сказал Астарион, — изначально я планировал разобраться со всеми делами как можно скорее. Но чем глубже погружаюсь, тем больше понимаю: это затянется на время куда более значительное, чем обычно. Сколько ни откладывай задачи, они всё равно догоняют тебя на самом неподходящем повороте. Он говорил совершенно искренне, осознавая, что за последние дни уже несколько раз пытался мысленно расставить приоритеты, отсортировать срочные дела и отложить остальные, но всякий раз приходил к выводу: куда проще задержаться в Англии на три-четыре месяца, чем потом, спустя год, возвращаться и разгребать снежный ком нерешённого. К тому же новые знакомства и атмосфера сегодняшнего ужина вызывали у него ощущение, что время между работой может быть не только полезным, но и по-настоящему приятным. — Так вы запланировали уединиться в своём поместье, чтобы потом вновь покинуть Англию, — с лёгкой подначкой подхватил Грегори, — или всё же решите «осчастливить» высшее общество появлением на приёмах хотя бы раз или два? Астарион, найдя в себе озорство, парировал с долей театральности: — Стать узником собственного имения я соглашусь только в одном случае — если там появится узница в статусе Герцогини, которую, если судьба будет благосклонна, я вдруг выберу сам, — улыбнулся он. — Поверьте, в её объятиях я с готовностью буду томиться с невероятным смирением, и, уверяю вас, тогда мои хозяйственные дела станут совсем плачевными. Последняя реплика вызвала заливистый смех у Николаса; он не замедлил подхватить тему и с радостью включился в беседу: — Браво, Ваша Светлость! Пожалуй, я готов присоединиться к такой философии — пусть она и идёт вразрез с нормами, любимыми британской аристократией. Но раз Вы всё же не собираетесь становиться затворником, не хотите ли завтра присоединиться к нам на утренний променад? Мы обычно прибываем в парк к десяти, гуляем около полутора часов. — Променад в хорошей компании — что может быть лучшим началом для продуктивного дня, лорд Николас? — с явным одобрением откликнулся Астарион, ловя его взгляд. — Боюсь, компания будет малочисленнее сегодняшней, — с лёгкой самоиронией предупредил Николас. — Только я и сестра. Вытянуть этих затворников на свежий воздух — задача почти невыполнимая. Хотя, может, хоть ты, Роберт, присоединишься? — Увы, завтра у меня с утра собрание на фабрике, — спокойно ответил Роберт, без спешки, но твёрдо. — Это встреча, которую я планировал неделями, так что будет честнее заранее извиниться, Ваша Светлость. Но в другой раз я с радостью пригласил бы вас на совместную конную прогулку или, если пожелаете, через неделю мы могли бы встретиться на воскресном пикнике. — За что Вы просите прощения, Маркиз? — с полушутливой учтивостью заметил Астарион. — Я уже и так, без стеснения, ворвался в вашу расписанную на полгода вперёд жизнь истинного лорда Англии. Однако я с готовностью рассмотрю любые приглашения, а также намерен пригласить вас ответно в свою лондонскую резиденцию в любое удобное для вас время. — Уверяю, ваше приглашение будет принято с истинным удовольствием, Ваша Светлость, — ответил Роберт, склонив голову в лёгком светском поклоне, с достоинством главы рода. Астарион ответил тем же жестом. В этот момент взгляд Герцога снова непроизвольно задержался на Диане: выражение её лица не менялось, улыбка по-прежнему была мягкой, но лёгкого шаловливого огонька, что пару мгновений назад так его подкупал, уже не было. Неожиданная мысль мелькнула в голове Герцога: быть может, он чем-то её расстроил? — Впрочем, если я огорчил леди, — голос Астариона вдруг стал неожиданно серьёзным, даже для него самого, — мы с лордом Николасом вполне можем встретиться после променада. Ответ Дианы был удивителен: её глаза резко расширились, она будто слегка смутилась, а на щеках появился лёгкий румянец — и, отметил Герцог мельком, это невероятно шло её лицу. — Нисколько, Ваша Светлость, — мягко и в то же время с нарастающей искренностью отозвалась она. — Наоборот, более чем настаиваю на этой прогулке. Вы первый из лордов, кроме моих братьев, кто не читает мне нотаций о правилах поведения в мужском обществе и не смотрит укоризненно на мою дерзость… или на моё желание говорить на неженские темы. С каждым её словом Астарион ощущал, как внутри поднимается волна особенного тепла. В чувствах не было ни капли романтики, страсти или чего-то неуместного — только удивительная нежность и та самая тихая, уютная привязанность, которую он впервые почувствовал ещё на балу, когда ловил себя на том, как повторяет невольные движения глаз Роберта, незаметно наблюдавшего за сестрой. — Я вас только настоятельно прошу, Ваша Светлость, не потакайте ей, а то и так весь свет Лондона обсуждает наше ужасное воспитание единственной леди семьи, — неожиданно с мягкой улыбкой вмешался Эдвард. Астарион перевёл на него взгляд, ожидая увидеть суровую холодность или предупреждение, свойственное военному, но едва ли не удивился тому теплу, которое вдруг заиграло в чертах второго сына: он смотрел на сестру не как строгий опекун, а как настоящий старший брат — с едва сдерживаемой гордостью и искренней, почти отеческой нежностью. В этот миг Астариону в голову пришла яркая мысль: наверное, именно такой была улыбка покойного Маркиза, когда он смотрел на супругу в кругу близких — вся броня сходит на нет, остаются только забота и умиление… А теперь этот же лорд хочет, чтобы он, Герцог, удержался перед очарованием их Маркизы? — Лорд Эдвард, даже если вы очень просите… — Астарион со сдержанной усмешкой покачал головой. — Увы! Так редко встречаешь очарование вкупе с живым, пытливым умом, что весьма трудно удержаться от соблазна. И не подумайте, миледи, будто это игра или флирт — напротив, скорее откровенное предупреждение. Я с удовольствием приму вызов маленькой партии, но поддаваться не собираюсь, даже если вы и окажетесь самой обаятельной соперницей, — закончил он, пристально глядя в карие глаза Маркизы, в которых игра озорства становилась только явственнее. «Маленькая лисичка», — мелькнула мысль в его голове. — Как и я, Ваша Светлость, — с не меньшей долей вызова парировала Диана, рассмеявшись глазами. — Похоже, завтра меня ожидает самая необычная прогулка за всё время. Ну как, братья, не жалеете, что не присоединяетесь? Грегори, может, всё же решишься, хитрый змей? — Николас бросил на четвёртого брата насмешливый и подначивающий взгляд, правда, безрезультатно: Грегори только развёл руками, его серые глаза сверкнули мягким лукавством. — Грешен, соблазнился невероятно, — признал он. — Но завтра у меня встреча в посольстве Испании, отказаться не могу. Однако поверьте мне, Ваша Светлость, если вы станете появляться в обществе этой парочки чаще, мне придётся начать любить свежий воздух. — Если вы думали меня этим напугать, лорд Грегори, то спешу вас разубедить, — с лениво-ироничной усмешкой заметил Астарион. — Хотя ваше замечание о занятости вызывает у меня сомнения относительно сказанного ранее, что только жизнь главы дома Маркизов расписана на полгода вперёд… Очевидно, это распространяется на всё ваше семейство. На слова Герцога ответил сам Роберт, предельно спокойно и с какой-то врождённой мягкостью: — По большей части — да, Ваша Светлость. Это следствие многовековой педантичности нашего рода. Даже в детстве у нас с братьями была расписана почти каждая минута — включая прогулки или, если повезёт, время на самого себя. Тональность главы дома была столь бесконфликтной и рутинной, что на миг могло показаться — речь идёт о чём-то незначительном, вроде обсуждения переменчивой апрельской погоды. Зато Николас наконец не сдержался и с натянутой обречённостью вскинул брови: — Умоляю, брат! — с игривым ехидством начал он. — Разве вы так уж строго придерживались этого расписания? Вас с Эдвардом чуть ли не каждый месяц водили к отцу в кабинет за всевозможные нарушения, а тот только улыбался. Роберт взглянул на Николаса чуть насмешливо, покачал головой с тем беззлобным снисхождением, какое могут позволить себе только по-настоящему привязанные братья. — Забавно, однако… — вставил старший Маркиз. — Почему-то мне вспоминается, что именно ты, дорогой младший, чаще всех сбегал от гувернанток и устраивал настоящую охоту на отца — как на крупного зверя. После этих слов по столу прокатился едва сдержанный смех, даже Астарион не удержался от лёгкого смешка. — Охоту, Маркиз? — с живым интересом переспросил он. — Вот именно, охоту, Герцог! — с убийственным самообладанием подтвердил Роберт. — Молодой Николас часами сидел в засаде, караулил, прокрадывался по углам, лишь бы напасть из тени. Иногда даже устраивал тренировки на нас, старших братьях. Правда, последние ловушки у него получались лучше… А вот отец всегда оставался слишком крупной добычей. — Но однажды я чуть было не поймал его! — с горделивым азартом возразил Николас. — «Чуть было не» — это всего лишь «чуть было», брат, — лениво заметил Роберт, глядя на младшего будто с лёгким укором и иронией. — Представляя себе вашего лорда-отца, — с улыбкой начал Астарион, — мне трудно вообразить, чтобы он мог настолько на что-то отвлечься, чтобы подвергнуться даже попытке нападения… Простите, лорд Николас, но не верю в такую беспечность настоящего стратега. — Но, Ваша Светлость, это абсолютная правда, — с заразительным азартом возразил пятый сын. Он прикрыл губы ладонью, будто стараясь удержать какую-то неожиданную, почти детскую мысль, и, наконец, рассмеялся. — Предлагаю сыграть с вами в игру: скажите, что, на ваш взгляд, могло столь сильно отвлечь нашего отца, что он оказался незащищённым перед моим нападением? Но только сейчас не отвечайте, не торопитесь! Подумайте, поразмышляйте… А завтра на променаде поделитесь своими версиями. После этого — обещаю — расскажу вам всю историю целиком. — Прекрасная идея: давайте сыграем, — поддержал Астарион, чуть наклоняя голову. — Пусть я и не так искусен в анализе людей, как ваш брат, — тут взгляд в сторону Грегори; тот с невозмутимой учтивостью слегка кивнул, отдавая дань тепло-светской иерархии, — но загадки характеров всегда доставляли мне удовольствие. Кто знает, возможно, мне удастся вас удивить! В этот момент атмосферу вечера, полную уюта и интеллигентной аристократической лёгкости, неожиданно нарушил бой часов из гостиной: тёплый, глубокий звук отсчитал довольно поздний час. Все невольно перевели взгляд на стрелки, осознав, как быстро пролетело время. Астарион почти машинально, едва слышно произнёс: — Удивительно, как быстро летит сегодня время… Фраза получилась едва ли не шёпотом — не протокольная, невыдержанная, но абсолютно искренняя. Однако остановить себя он не мог: в груди возникло меланхоличное чувство разочарования от того, что этот тёплый, уютный вечер подходит к концу. Роберт первым разрядил паузу. — Думаю, Ваша Светлость, это как раз самый верный признак: сегодняшняя встреча была действительно приятной. Не стоит пытаться обогнать часы, всё равно мы проиграем в этой гонке, — откликнулся он тепло, глядя на Астариона открытым, почти домашним взглядом. Свежее ощущение простоты и доверия в этом коротком обмене взглядами было настолько живым, что Герцог почувствовал, как на смену разочарованию пришла тихая радость и ощущение правильности — всё шло так, как должно быть. — Думаю, вам пора собираться, чтобы вы успели добраться домой и хорошо выспаться перед завтрашним променадом, — с лёгкой улыбкой проговорил Роберт, скрывая за мягкой формулой заботы очевидное: вечер подошёл к концу, и теперь каждый жест, каждое слово словно подводили итог удивительно яркому дню. — Мы вас проводим, — подтвердил он, мягким движением приглашая гостя подняться из-за стола. Роберт плавно поднялся, задавая тон, и сразу за ним поднялись остальные члены семьи, словно единое, слаженное целое. Хозяин дома коротким кивком и негромкой просьбой дал распоряжение о подаче кареты Его Светлости, но, вопреки самым строгим правилам этикета, не ограничился формальным провожанием до дверей или прихожей, а вместе со всеми братьями и сестрой сопроводил Астариона прямо до самого крыльца. Ступая под сводами парадного коридора, мужчины небрежно бросали друг другу короткие тёплые фразы, а воздух был наполнен особым, неуловимым ощущением семейного согласия. Широкие парадные двери, мягкий свет фонарей, ночная свежесть и одновременно домашнее, почти уютное прощание — всё это на миг будто вырвало вечер из череды формальных ужинов и превратило его в нечто большее. Когда экипаж уже замер на подъездной дорожке, Астарион протянул руку Роберту, и рукопожатие двух сильнейших представителей аристократических семей Британии стало особым знаком — будто они в этот момент заключали негласный договор о взаимном уважении и будущем продолжении столь редкой для этого света беседы на равных. — Я невероятно приятно провёл этот вечер, Маркиз, — тихо, но искренне сказал Герцог, чувствуя в пальцах твёрдую уверенность, скрытую в руке хозяина. — Как и мы, Ваша Светлость, — сдержанно, в лучших тонах аристократической вежливости и искреннего уважения, ответил Роберт, разжимая руку. Астарион сделал чуть более глубокий поклон в сторону младших братьев, отдавая должное каждому, и получил в ответ такой же короткий, но уважительный жест. Диана стояла чуть позади старшего брата, её карие глаза были спокойны и ясны. Она тонким движением протянула руки, и, бережно принимая её ладонь, Герцог склонился губами к кончикам пальцев. Он сам не был уверен, задержался ли на этот раз чуть дольше, чем предписывает светский этикет, или ему это просто показалось. Однако во взгляде Маркизы мелькнули лёгкое, вполне одобрительное понимание и совершенно не смешанное с кокетством уважение. — До завтра, Маркиза. Желаю вам исключительно приятных сновидений, — чуть тише и доверительнее, чем за столом, сказал он, отпуская её руку. — До завтра, Ваша Светлость. Благодарю вас за сегодняшний вечер… — ответила она в тон, и на губах её вновь появилась знакомая, искренняя улыбка, но уже без былой игривости — здесь было только уважение, благодарность и лёгкое предвкушение завтрашнего утра. И вот он снова в карете. Лондон за окном привычно холоден и туманен: каменные фасады, хрупкий блеск фонарей в лужах, быстрая тень извозчика — всё это всегда внушало Астариону отчуждение, почти раздражение. Обычно в этом городе не было ничего, что могло бы удержать его, кроме неподъёмного долга наследника титула и необходимости вести дела, которые никто, кроме него, не мог решить. Ужасно давило ощущение, будто город подчиняет, как машина: пружины протокола, сухая правильность и неизменная дистанция. Сегодня всё иначе. Сердце Астариона было наполнено тёплым смешением спокойствия и приятного предвкушения. Он с удивлением поймал себя на том, что ему вовсе не хочется бежать — наоборот, впервые за много лет возникло жгучее, настойчивое желание остаться. Не на три месяца и не на полгода, как планировал, а едва ли не на год, а может, и дольше. Ведь он не просто чужак, вынужденный приходить и уходить по необходимости, — он лорд Англии, потомок одной из сильнейших династий страны. Столько лет он упрямо игнорировал этот факт, стараясь стать своим в мире Европы, всё глубже закапываясь в чужих столицах, чтобы не столкнуться с тем, что отпугивало и ранило здесь, дома. До сих пор на краю его мыслей жила тень отца: острое ощущение его холодной нелюбви, вечного непризнания, жёсткой убеждённости, что сын виноват в смерти супруги. Это никогда не проговаривалось вслух, но было в каждом взгляде, в молчаливом укоре, в настойчивой отчуждённости, что отравляла воспоминания о детстве. В какой-то момент Астарион перестал добиваться одобрения, перестал бороться за участие отца в своей жизни — вместо этого начал брать из своего титула всё, что только можно, словно преследуя мстительную справедливость, доказывая всем и прежде всего себе, что унаследованная кровь тоже умеет быть сильной, своевольной, дерзкой. Успехи, грехи, побеги, скандалы, блистательные победы и вызывающий образ аристократа — всё было и криком о свободе, и своеобразной местью… Но вот сейчас внутренний голос неожиданно смолк, уступив место совсем другому чувству. В голове Астариона одна за другой мелькали фрагменты недавнего вечера: улыбки братьев, строгость и мягкость Роберта, светлый, почти детский смех Маркизы и их разговор о покойном лорде-отце. Он ясно вспомнил, как при жизни этот человек слыл одним из самых холодных и неприступных в высшем обществе Лондона — почти легендарной фигурой, похожей на античную статую, воплощавшую незыблемость и бесчувственность. Как же несправедливо бывает, что слава и слухи не передают самой сути… Роберт заметил тогда почти буднично: «Мне было двенадцать. Диане — пять». И вдруг представилось, как мало времени на самом деле дети провели под этим хрупким, не до конца осознанным, но всё же реальным покровом отца. Как быстро судьба вырвала у них эту опору и как неправильно, что утрата оставила такой острый след. Астарион поймал себя на том, что во всех движениях, словах, взглядах новых знакомых на удивление легко угадывается незримое присутствие их родителя — его поведение, даже сдержанность, словно тенью прошли по каждому. Неожиданно в памяти мягко всплыло замечание Николаса: «Давайте сыграем…» Его прозрачный голос, похожий на журчание ручья, зазвучал в сознании особенно отчётливо. Что же могло отвлечь такого лорда? Это должно было быть нечто действительно важное, необычайно значимое — ведь немногие в состоянии смутить столь собранного человека, признанного мастера контроля. Астарион вдруг понял, что размышления убаюкивали, медленно погружали в сон. Ещё мелькнула мысль — нужно бы потерпеть, доехать до дома, а потом сдаться этому сладкому ощущению усталости… Но рассудок отступил. Объятия Морфея сковали движения, рассеяли чувства, воспоминания превратились в полусонные миражи. И, словно ребёнок, он ушёл в сон прямо в качающейся карете, почти улыбаясь от явной надежды: пусть бы следующий день наступил как можно скорее, чтобы снова увидеть этих людей, услышать их голоса, снова почувствовать себя частью этого вечера, этого дома, этого туманного Лондона.