Коронуя битву

Утро встречало Астариона хрустальной свежестью и неожиданно ярким весенним солнцем, что игриво проникало сквозь тонкие занавески спальни, расстилая по полу розовые блики. На мгновение всё вокруг показалось ему новым — будто и воздух стал иным: полным, лёгким, пронзительно живым, напоённым предчувствием перемен. Он приподнялся на подушке, прислушиваясь к непривычной тишине дома. Покой был не давящим, а умиротворяющим — как след долгожданного отдыха или ласковое касание детства, разбудившее что-то давно забытое, светлое. Любопытно: даже привычная тяжесть в висках, обычно сопровождавшая пробуждение после тревожных ночей, сегодня словно растворилась, уступив место тихой радости и бодрости. Мысли невольно вернулись ко вчерашнему вечеру. Воспоминания отзывались теплом в груди — полные мягкой светской суеты, шутливых баталий, неуловимых полутонов в разговорах. Он почти рассмеялся, вспомнив, как по-детски уснул в карете: «Тоже мне — юноша после первого бала!» Впрочем, давно он не позволял себе расслабляться так легко. Теперь это ощущение внутреннего разрешения — радости — казалось важнее любого обязательства. И пусть событий было не так много: приятный визит, необыкновенно тёплый приём, немного игривых споров, пара фраз о будущем. Но именно это «обыкновенное счастье» и спровоцировало перемены в нём самом. Бросив взгляд в сторону часов, Астарион почти с удивлением отметил, что впереди — роскошь, уйма минут для себя. Семь часов. До утреннего променада с Николасом и Дианой ещё есть время — вполне достаточно, чтобы привести в порядок мысли, от воспоминаний до важных дел сегодняшнего дня. «Что же дальше?» — подумал он, нащупывая ногой край пушистого ковра. Быть может, позволить себе пару минут праздности — или же, напротив, встать и с головой уйти в приготовления, предвкушая новую, такую необычную для себя встречу?.. Погружаясь в рутинные, тщательно отработанные до автоматизма утренние процедуры — прохладное омовение, плавные, почти медитативные движения бритвы, неспешную укладку коротких, но упрямо вьющихся прядей, скрупулёзный выбор свежего белья и безупречно выглаженного костюма — Астарион ловил себя на том, что всё это происходит словно отдельно от его настоящего «я». Тело следовало распорядку, руки работали с привычной осторожностью и точностью, но ум оставался свободен — для ассоциаций, воспоминаний, догадок. Мысли, точно переливы мягкого света на паркете, вновь и вновь возвращались к недавнему вечеру — к той загадке, что скользнула между шутками и улыбками младшего из братьев. В деталях вчерашнего разговора Астарион различал не только легкомыслие, но и странную глубину: словно за багажом семейных воспоминаний скрывалась особая, никому больше неведомая истина — их общий секрет, родовое внутреннее послание. Он старался восстановить в памяти каждое слово, каждый взгляд. Вот Роберт — с чуть заметной иронией на губах — рассказывает о давней шалости Николаса, сбежавшего однажды от гувернантки. В этом эпизоде сквозило что-то очень личное, напоминающее о временах, когда мальчики ещё не были заключены в строгие рамки учебных и светских обязанностей, когда их натуры оставались живыми и «полудикими» — как нежно говаривала о них мать. Николасу тогда было самое большее пять или шесть лет — возраст, когда проказы не наказывают строго. Но Астариона занимал иной вопрос: как получилось, что такой внимательный и жёсткий человек, каким был покойный Маркиз, оказался застигнут врасплох? В университетские годы ему доводилось слышать обсуждения тактических манёвров прославленного военачальника; его имя до сих пор произносили с уважением на военных кафедрах, а стратегии разбирали будущие офицеры. Пример дисциплины и расчёта, человек, не уступавший ни на поле боя, ни в дипломатических переговорах. Имя Маркиза окружала почти мистическая репутация: ни одна деталь, ни один звук, казалось, не ускользали от его внимания. Жёсткий, собранный, прирождённый лидер, чей авторитет никто не осмеливался оспорить. И вдруг — детская проделка, «охота» пятилетнего мальчишки. Неужели опытнейший воин мог вот так просто потерять бдительность? Погружаясь в эти размышления, Астарион всё глубже ощущал двойственность фигуры покойного Маркиза. Эпизод с Николасом никак не укладывался в образ военного гения. Допустить, что ребёнку удалось застать врасплох столь опытного стратега, значило бы усомниться во всех рассказах о неусыпной бдительности главы семьи. Но, быть может, в тот миг суровый отец сознательно позволил себя «поймать»? Или в кругу самых близких он и сам иногда снимал маску идеальной собранности, впуская в свою жизнь простую детскую игру? Астарион мысленно перебирал возможные объяснения. Может быть, для Маркиза эти короткие вспышки «слабости» были единственной формой доверия, невидимой никому, кроме самых родных? Или даже несгибаемая дисциплина рано или поздно уступает искреннему детскому смеху, тому теплу, которое способно растопить любую броню? Он ловил себя на мысли, что эта история — простая, почти анекдотическая на первый взгляд — может хранить в себе куда больше, чем кажется. Намёк на подлинную нежность, что всегда остаётся скрытой за фасадом высшего общества и военной строгости. Внезапный голос управляющего — сухой, но всегда исполненный уважительной заботы — выдернул Астариона из созерцательных размышлений, разорвав золотую паутину грёз. Он обернулся и лишь с лёгкой задержкой осознал смысл вопроса: — Прикажете подать карету, Ваша Светлость, или лошадь? Мелькнуло привычное желание — выбрать надёжную, защищённую карету. Но воспоминание о вчерашнем разговоре с Робертом всплыло само собой. Старший из Маркизов предлагал разделить с ним конный променад в недалёком будущем; значит, не помешало бы освежить мышечную память. — Лошадь, Уилсон. Надо разогнать ноги, если я собираюсь прогуляться, не правда ли? — ответил Астарион, стараясь вложить в голос ту лёгкость, которую сам только что для себя открыл. Управляющий одобрительно кивнул и тут же сделал деликатный знак слуге — команда была отработана годами и передавалась без лишней спешки, притом предельно точно. — Хорошее решение, Ваша Светлость, — прозвучало тихо, не без гордости за хозяина. — К какому времени вас ожидать? И будут ли какие-то распоряжения? Астарион на секунду прикинул в уме. Николас обронил, что гуляют они около полутора часов; может быть, сегодня, в его присутствии, прогулка чуть затянется. — Думаю, вернусь часа через три, может, немного больше, — произнёс он после небольшой паузы. — Ах да, распоряжения есть: проверьте, насколько дом готов к приёму гостей, пусть даже неофициальных. Просто визит вежливости, но… хочу, чтобы у них осталось приятное впечатление. Не парадная роскошь, а настоящее гостеприимство — то, что запомнят. — Будет исполнено, Ваша Светлость. — Уилсон чуть склонил голову, и его внимательные голубые глаза на миг блеснули пониманием. — Чудесно. Просто чудесно. Они неспешно прошли через просторный мраморный вестибюль. Мелькнул строгий портрет, холодно блеснули хрустальные люстры — но сам дом ощутился Астариону почти безжизненным. Просторные апартаменты так и не стали домом по-настоящему; их обжитость была обманной. Не хватало чего-то живого, ощутимого с каждым шагом. И перед приёмом столь желанных гостей он хотел это исправить. И вот они уже стояли под первыми яркими лучами утреннего солнца, перед широкими каменными ступенями. Под ногами трещал гравий, а из конюшни доносилось ржание и тяжёлое дыхание лошади, приведённой для хозяина. В этот момент Астарион подумал, что сегодняшний день, возможно, станет первым шагом к тому, чтобы вдумчиво и с терпением вдохнуть в этот дом настоящую жизнь. — Пожелаете мне хорошей прогулки, Уилсон? — с укоризненной, почти мальчишеской улыбкой обратился он к управляющему, позволяя себе лёгкую, ещё немного и семейную семейную близость. — Приятного вам променада, Ваша Светлость, — произнёс старый Уилсон, и его тёплый взгляд — с оттенком едва заметной гордости и участия — задержался на Астарионе чуть дольше обычного. Похоже, ему нравилось новое поведение наследника, подобающее его положению и статусу. Он знал герцога с тех пор, когда тот ещё с трудом держался в детском седле, а теперь наблюдал, как в молодом хозяине проступают черты истинного главы рода: спокойная уверенность, лёгкость, какой он давно в нём не замечал.. Астарион чувствовал эту перемену в отношении — в ней было столько человеческой теплоты, что на душе становилось легко. Вскочив на лошадь лёгким, тренированным движением, он поймал себя на мысли, что получает от происходящего невиданное прежде удовольствие. Как ни странно, в это утро следование протоколу перестало казаться ему тяжкой повинностью; напротив — исполнять собственную роль, зная, что она тебе по душе, возвращало свежесть детских лет. Сидя в седле, с высоты привычной, вдруг показавшейся особенно привлекательной перспективы, молодой Герцог тихо усмехнулся. В груди поселилась приятная — даже щекочущая — дрожь предвкушения, а пальцы, сжимавшие поводья, слегка покалывало, будто он был мальчишкой перед первым балом или ярмаркой. Воспоминания о давно забытом ощущении живого ожидания, ещё не изъеденного цинизмом взрослой жизни, вспыхивали то тут, то там — торжественно и нежно. Выбрав ровную рысцу, Астарион направил лошадь в сторону парка, стараясь не торопиться больше необходимого: не только потому, что лондонские улицы не терпели легкомысленного галопа, но и потому, что слишком поспешный приезд мог иметь свои последствия. Лондонская элита ещё только просыпалась, но её зоркие глаза уже могли отметить появление уважаемой фигуры в столь нетипичный час. Ждать у парка слишком долго грозило привлечением навязчивого внимания и пустых пересудов: не приведи Господь, кто-то решит, что он ожидает даму для секретного свидания. А за этим последует лавина сплетен — светские инсинуации столь же быстроноги, сколь безжалостны. Пусть уж лучше его лёгкое замешательство и томление перед прогулкой останутся приятной тайной, чем отправной точкой для пересудов. И всё же — с неизбывной радостью отмечал про себя молодой Герцог — даже эти сложности казались сегодня не в тягость, а лишь частью долгожданной, вкусной игры, впервые за многие годы по-настоящему захватившей его сердце и ум. Астарион с облегчением отметил, что оказался у парка за несколько минут до назначенного времени. Это казалось ему своеобразной победой над самим собой: теперь он мог ждать, никуда не спеша, в полном соответствии с правилами этикета. Оставив лошадь под присмотром конюха у строго предназначенного для этого места, он с безукоризненным достоинством остался стоять у парадного входа — ровно так, как следовало бы поступить человеку его положения, тем самым будто заявляя всему Лондону: он умеет ценить как ожидание, так и предстоящую встречу. Утренний воздух был напоён лёгкой свежестью, солнце играло бликами на лужайках, вдалеке голуби уже устраивали свои шумные слушания, а редкие прохожие почтительно и с лёгким интересом кивали в его сторону. Казалось, весь этот городской пейзаж подстроился под его настроение: торжественное, но дрожащее изнутри от ожидания чего-то нового. И всё же он не мог скрыть внутреннего волнения, неважно, сколько раз мысленно репетировал момент встречи. Каждый миг приближал это особенное «сейчас», когда из-за поворота с едва слышным скрипом колёс и благородным поблескиванием гербов появится та самая карета. Сердце его учащённо забилось, когда из роскошного экипажа первым, как и приличествует, вышел Николас, оглядываясь вокруг с привычной лёгкой ухмылкой. — Ваша Светлость, — Николас игриво поклонился, затем предложил руку сестре и торжественно поддержал её при выходе. — Должен признаться, я всерьёз рассчитывал приехать раньше вас. Увы, леди, как всегда, заставляют лордов немного ждать. Астарион с улыбкой принял протянутую руку. — Маркиз, уверяю, разница была всего в пару минут. Я и не ожидал, что ваша легендарная пунктуальность даст сбой больше чем на мгновение. Пока происходил обмен сдержанными, но доброжелательными репликами, внимательный взгляд Астариона скользнул к Маркизе. Она появилась, будто лучезарная фигура с детской книжной иллюстрации: свежесть её наряда, светло-зелёное платье, идеально дополненное хризолитовым набором, — всё это придавало ей необыкновенную одухотворённость. Особое впечатление производила аккуратная причёска, где в прядях вспыхивал тот же мерцающий камень — изысканная деталь, отсылающая к тонкому вкусу и природному изяществу. В его воображении тут же возник победоносный образ маленькой лесной дриады, бестелесной, легконогой, затаившейся среди ветвей и теней на фоне реки. Всё в ней казалось воплощением изящества — и какой-то хрупкой, поэтичной силы. Подойдя чуть ближе, Астарион поймал внимательный взгляд девушки. Сегодня в её карих глазах, под слоем безупречной вежливости, не мелькало ни намёка на прежнюю искру шутки или озорства. Улыбка была сдержанной, идеально учтивой, почти классической — и это неожиданно встревожило Астариона. «Сегодня ты решила быть осторожнее, милая дриада?» — шутливо подумал он про себя, и тотчас поймал себя на желании снова увидеть знакомое озорное выражение на её лице. Не теряя достоинства, он протянул ей руку — в надежде, что даже мимолётное прикосновение вернёт ту особую невидимую связь, пусть бы даже на кратчайший миг. — Маркиза, вы сегодня подобны нимфе — и всё так же очаровательны, — произнёс Астарион, осторожно, с едва заметной театральностью, наклонившись к её руке и чуть коснувшись шёлковой перчатки губами. Почти невесомый, этот жест создал между ними особое напряжение, оттеняя их полуигривую, полуофициальную беседу. — Благодарю, Ваша Светлость. И хранительницей чего вы меня назначите? Леса, озера или, быть может, каких-то родников? — Диана ответила с безупречной светской интонацией, но в глубине её карих глаз на мгновение сверкнула желанная Астариону искорка озорства, мгновенно наполнившая беседу новым оттенком. Он почувствовал, как собственная улыбка поневоле становится шире, будто отражая это внутреннее сияние. Сделав многозначительную паузу, Герцог произнёс с притворно-задумчивым видом: — Пожалуй… источника. Источника, что дарует вдохновение, но, если испить из него слишком много, может привести к безумию. Поэтому искренне молю: не отравите меня, маленькая нимфа. Николас весело рассмеялся, разом дополняя атмосферу: — Боюсь, Герцог, вам придётся уповать только на своё здравомыслие. Эта маленькая нимфа далеко не милостива, а если уж вспоминать древние мифы, я бы скорее сравнил её с сиреной. Астарион, поддерживая игру, ответил с лёгкой обидой в тоне: — Боюсь, Маркиз, не могу с вами согласиться. Сиреной она была на балу, там, где утопила, пожалуй, не одну британскую флотилию. Диана театрально всплеснула руками, чуть наклонившись к своему неизменному оппоненту: — Как грубо, Ваша Светлость! Вы же сами, наряду с братом, наблюдали за мной и вполне могли удостовериться, что ни один лорд Англии не пострадал. — Разве, Маркиза? А как же их мысли, в которые ваш образ столь беззастенчиво проник? И не смейте лукавить, что это было не так, — с весёлым вызовом подбросил Астарион, позволяя себе лукавый взгляд исподлобья. Диана, уже не скрываясь, чуть вздёрнула подбородок и плотнее сжала губы, как бы давая понять, что готова парировать, а может быть — что уже слегка раздражена тем, как ловко её поддразнивают. Тем временем Николас, всё ещё улыбаясь своей широкой, добродушной улыбкой, наклонил голову к сестре и мягко, почти покровительственно, положил ладонь на её руку, покоившуюся в сгибе его локтя. — Раунд за Его Светлостью, маленькая нимфа, — с добродушной насмешкой подвёл итог брат, демонстративно отдав первенство в этом солнечном, почти сценическом словесном поединке. — Не смей говорить за Грегори. Тем более я более чем собираюсь взять реванш! Вы же предоставите мне ещё одно поле для сражения, Ваша Светлость? — Диана лукаво склонила голову, бросая Астариону дерзкий, хоть и исполненный шутливости взгляд. — Скорее нет, чем да, — отозвался он, едва заметно качнув головой. — Я заметил, что в наших словесных баталиях удача чаще улыбается мне, когда первый ход делаете вы. Урок нашего первого знакомства, где я опрометчиво взял инициативу и был повержен, я усвоил крепко. Так что с нетерпением жду, когда вы вновь соблаговолите меня атаковать. Диана, играя роль нимфы, чуть сузила глаза, и её улыбка стала одновременно ярче и строже; губы, дрогнув, выдали лёгкое, почти детское раздражение — но тотчас же выражение лица вновь стало безоблачно-жизнерадостным. — Я это запомню, Ваша Светлость! — с акцентом проговорила она, а потом добавила с деловой невозмутимостью: — Но полагаю, нам всё же стоит пройти в парк, иначе вполне рискуем привлечь ненужные взгляды. Астарион отвесил ей подчёркнуто вежливый поклон, отступив в сторону, чтобы занять положенное место по другую сторону от юной Маркизы. Теперь их трио — представители разных оттенков высшей аристократии — вступило в парк с идеальной уверенностью в каждом движении, достойной внимания даже самых взыскательных наблюдателей. Первые шаги по аккуратно подстриженным дорожкам сопровождались лёгким шумом листвы и далёкими голосами других прогуливающихся. Николас, соблюдая традиции светского променада и в то же время стремясь добавить неформальности, первым подал голос: — Нужно признать, сегодня чудесная погода для Лондона, не находите, Ваша Светлость? Если дать волю воображению, можно представить, будто мы вовсе где-то у южного моря. — Я проснулся примерно с тем же ощущением, — с оттенком одобрения подхватил Астарион. — Странно: солнце словно не только светлее, но и мягче, чем обычно. Николас, вдыхая утренний воздух, казалось, намеренно задерживал дыхание, наслаждаясь редкой свежестью. Его взгляд скользил по влажным после росы дорожкам, цеплялся за золотистые края ещё не запылённых городской гарью листьев. В какой-то момент он сорвал тонкую веточку с ближайшего кустарника и стал рассеянно перебирать зелёные листики между пальцами. — Надо признаться, сегодня Лондон словно решил затмить всю Италию, — улыбнулся он, чуть склонив голову, будто подмигивая невидимому собеседнику. — Положа руку на сердце, я уверяю, такие утренние часы случаются здесь не чаще, чем по-настоящему тихие балы. Наверное, из-за этого их и хочется запоминать особенно долго. Диана в это мгновение шла чуть впереди — её походка была лёгкой, взгляд устремлён вверх. Она запрокинула голову, прищурилась, закрывая глаза от яркого света, и на какое-то мгновение оказалась не здесь, а где-то очень далеко, словно растворившись в золотом мареве, она впитывала каждый тёплый луч кончиками длинных ресниц. — Как хочется верить, что эта погода задержится... — мечтательно сказала она, совсем по-детски и нежно. — Пусть хотя бы на пару недель. Хотя, признаюсь, даже лучшие лондонские дни уступают той беспечной голубизне, что, помнится, ты, дорогой брат, описывал после возвращения с юга Франции. Астарион мягко улыбнулся её словам, на миг отрекаясь от строгих приличий. Его речь прозвучала немного приглушённо, вполголоса, будто он отвечал не столько собеседникам, сколько самому себе: — Весь секрет, думаю, не в погоде, — произнёс он, расставляя невидимые акценты между каждым словом. — Иногда даже самые солнечные аллеи и лазурные берега перестают быть особенными, если рядом нет тех, с кем хочется делить воспоминания. Вот почему тепло остаётся в сердце не от мест, а от голосов и шагов тех, кто идёт рядом. Николас, услышав это, вскинул брови в насмешливом удивлении и с непритворным весельем рассмеялся: — Вы, Ваша Светлость, становитесь с каждой минутой всё романтичнее. Осторожнее, Лондон может не простить Герцогу подобных сентенций! Астарион поддержал весёлую волну, но добавил уже чуть серьёзнее, с едва заметной грустинкой: — Мне вообще многое не прощают, Лорд Николас. Например, вечное отсутствие на Туманном Альбионе, блуждания в поисках новых берегов, словно красота других стран важнее собственных корней... Диана, ловко подхватив настроение, чуть подалась вперёд и спросила с неподдельным интересом, внимательно и ожидающе вглядываясь ему в лицо: — Скажите, среди ваших далёких маршрутов встречались ли такие уголки, где даже обыденность казалась настоящим праздником? Астарион не спешил с ответом, будто посылая взгляд вглубь собственной памяти. Лёгкая задумчивость отразилась в его чертах, он чуть склонил голову набок. — Бывали разные города и пристанища, Маркиза, — медленно начал он. — Каждый оставляет свой особый отпечаток. Но, знаете, мне кажется, только теперь я начинаю понимать — чего именно мне неизменно не хватало... Диана тихо улыбнулась, словно разделяя его открытие. Её глаза светились живым интересом, и в этой улыбке таилось нечто новое — ожидание раскрытия ещё одной тайны. — Но всё-таки... Во скольких странах вы побывали на самом деле, Ваша Светлость? — не удержавшись, спросила она. — Во многих, уважаемая Маркиза, — начал Астарион, улыбнувшись с лёгким оттенком лукавства. — Я проехал практически всю Европу, некоторые страны повидал не раз и не два. Был и в Азии, правда, долгого приюта там не обрёл. Атмосфера бесконечной философии и аромат сандала оказались мне не совсем по нраву. Я, признаться, далёк от духовного самокопания и постижения сущности бытия, как это принято на Востоке. Хотя не скрою: отдельные восточные традиции и взгляды показались мне весьма любопытными и даже полезными. Диана с заметным интересом наклонила голову набок, её голос прозвучал чуть насмешливо: — Означает ли это, что вы, как и Грегори, владеете немалым количеством языков? Оставили ли насыщенные путешествия свой след на ваших лингвистических умениях? — Увы, в этом мой портрет куда ближе к вашему брату, который сегодня нас сопровождает. Безусловно, французским владею превосходно, с немецким обращаюсь чуть менее гладко, итальянский и испанский — на уровне, вполне приемлемом для путешественника, но не безупречном. Признаюсь, никогда не испытывал тяги к бесконечному коллекционированию языков. Всё же значительно удобнее завести приятеля, владеющего местной речью и хоть немного английским или французским. — Николас тоже предпочитает такой метод, — с усмешкой резюмировала Маркиза, мимолётным взглядом обменявшись с братом кратким сигналом взаимопонимания. — И, как видишь, сестра, этот способ себя полностью оправдывает, — подтвердил Николас. — Не все способны, как Грегори, осваивать новые слова и обороты, на которые у других уходят годы, в рекордные сроки. Хотя помню, даже наш лингвист едва не сдал свои нервы, столкнувшись с русским языком. Могу заверить, был момент, когда его высказывания ничуть не вязались с образом достопочтенного Лорда. — Значит, ваш брат овладел русским, Маркиз? — заинтересованно уточнил Астарион. — Да, теперь уже знает, хоть и сам признаёт: до совершенства далеко, — с лёгким вздохом подтвердил Николас. — А как на ваш счёт, Ваша Светлость? Были ли вы в Российской Империи? — Был, и, признаться, остался под невероятно сильным впечатлением, — не скрывая искренности, ответил Герцог. — И, полагаю, там вы тоже нашли полезное знакомство для понимания языка? — Маркиза чуть склонила голову, её взгляд стал внимательнее. Прогулка их всё так же текла по парку — неспешная, изящная, будто сама дорога растворялась в их разговоре. Деревья отбрасывали ажурные тени, свежий воздух заставлял говорить чуть тише, как если бы пространство подслушивало каждый оборот разговора. Астарион отвечал, неторопливо перебирая воспоминания, с лёгкой насмешкой и ностальгическим теплом в голосе: Вначале, честно признаться, никакой нужды в особом знании русского не возникло, — заметил он, чуть склонив голову и позволяя себе загадочную полуулыбку. — Французский и немецкий настолько проникли в аристократическую среду империи, что зачастую были вторыми языками для представителей местной знати. Я почти удивился, насколько естественно чувствовал себя в их кругах, не переступая языкового порога. Но, как это часто бывает, одна случайная встреча перевернула мой взгляд на страну. Мне повезло познакомиться с одним из князей — так, по-моему, назывался его титул. Благодаря его дружбе я открыл для себя такие стороны местной жизни, что иначе остались бы завёрнуты в туман догадок и домыслов. Диана, заинтересованная, чуть ближе подошла к собеседнику, сама не замечая этого жеста — вся её фигура выражала живое внимание, чуть приоткрытые губы и влажный блеск глаз выдавали полное погружение в рассказ. — Нам рассказывали, что там такие холода, что лошади теряются в сугробах, а целые дома будто проваливаются под снег, — проговорила она с лёгкой дрожью в голосе, смешанной с восторженным любопытством. Казалось, ей отчаянно хотелось самой испытать эту северную стужу. Астарион рассмеялся низко, мягко, почти по-детски: — Не могу сказать с полной уверенностью, Маркиза, — начал он доверительно, — ведь моя поездка случилась ранней весной. Снега, конечно, было куда больше, чем мы привыкли видеть на улицах Лондона, но никаких ледяных чудовищ я не встретил, — полуигриво подмигнул он. — Однако главное даже не в климате. Мне выпал редкий шанс попасть на особый народный праздник — название его, признаюсь с сожалением, окончательно исчезло из памяти. По сути же, это шумное, искристое прощание с зимой — и климатической, и, кажется, почти духовной. В его словах ощущался особый оттенок тоски по неожиданным открытиям; голос Астариона стал чуть теплее, словно он, сам того не замечая, вновь окунулся — хотя бы мысленно — в хаос той жизни, которую наблюдал. — Представьте себе: весь город шумит, заливаясь музыкой, смехом, громкими тостами. Повсюду санные катания, роскошные ярмарки, высоченные фигуры из соломы и тряпья, которые затем сжигают на глазах ликующей толпы. Кулачные бои, купания, — оживляясь, продолжал он, — а на следующий день все, словно по негласному закону, просят друг у друга прощения, даже те, кто вчера бился до хрипоты. Маркиза улыбнулась, в её взгляде промелькнул восхищённый огонёк: — Просят прощения? Так просто, после всех этих страстей и сражений? Астарион не удержался от смеха. — Вот именно! Представьте: вчерашние соперники сегодня подходят, хлопают по плечу и искренне говорят: «Прости меня». А правильный ответ на это, как там учил меня Игорь... Ах да, всего два слова: «Бог простит». Для меня это звучало почти как ритуал из полумифических времён... Маркиза задумалась, и в её лице смешались недоумение и очарование. — Древний языческий обряд, обёрнутый в христианскую ткань, — произнесла она, поражённая парадоксом. Астарион, уловив этот оттенок недоверия, чуть склонил голову в знак согласия: — Тем не менее в этом странном смешении и кроется их суть: буйство сменяется смирением, страсть — покорностью. И главное, всё это принимается с невероятной искренностью, присущей, кажется, только душе страны, в которой всё поставлено на контрастах. Я долго думал: возможно ли такое в Англии, среди привычных церемоний, предсказуемых ритуалов и почти манерной сдержанности? Думаю, нет... У нас всё слишком тщательно хранится за внешней оболочкой, а у них жизнь, как огонь, — вырывается наружу, пугая и восхищая одновременно. — Ваша Светлость, позволю себе вас поздравить, — с искренним воодушевлением в голосе проговорил Николас. — До сих пор я не питал особого любопытства к империи, некогда сокрушившей Наполеона, но теперь, поверьте, чувствую себя почти обязанным там побывать. Особенно — во время этого самого праздника. Не соблаговолите ли напомнить мне даты, когда вся эта вакханалия приходит в столицу? Астарион улыбнулся, покачав головой с оттенком дружеской досады: — Увы, Маркиз, точных дат не назову. Разве что точно помню про конец зимы. Когда я прибыл, это случилось скорее по воле случая: поездка не была приурочена к народным торжествам, и всё произошедшее оказалось настоящим подарком судьбы. Так или иначе, я до сих пор поддерживаю переписку с этим самым князем, и если вы всерьёз хотите отправиться — могу написать, выспросить все подробности. — Буду вам весьма признателен, Ваша Светлость! — с редкой серьёзностью отозвался Николас, мгновенно подхватывая игру на грани желания и светской иронии. Астарион кивнул, но тут же с лукавым прищуром добавил: — Однако рискну дать добрый совет: обязательно берите в спутники Лорда Грегори. Без кого-то, кто по-настоящему владеет языком, вы увидите меньше половины всех прелестей. К тому же было бы забавно, если бы он оказался перед лицом столь необычных контрастов. Николас на это заявление громко рассмеялся. — Пощадите, Ваша Светлость! Да ведь разум Грегори, столь алгебраически стройный, просто может сломаться на потоке противоречий, которые не укладываются в стратегии и числовые схемы. Хотя, признаться, я бы многое отдал, чтобы увидеть выражение его лица, когда праздничная толпа мигом разрушит его стройные построения. Правда, боюсь — он станет просто скучающим спутником ещё до заката, стоит только кому-то предложить ему выпить. — Он совсем не испытывает желания к спиртным напиткам? — искренне удивился Астарион. — Лишь иногда позволяет себе пару глотков вина за ужином, не больше, — с лёгкой критической усмешкой ответил Николас. — Алкоголь подавляет ясность ума, а для Грегори это чуть ли не святотатство: он чтит лишь то состояние, при котором мысль работает без помех. — Тогда как же он расслабляется? — не унимался Астарион. — Не поверите, — Николас сделал заговорщическую паузу, — его истинный отдых — это стратегии, шахматы, наблюдение за характерами окружающих, а больше всего — политика. Вот уж от чего, бывало, он хмелел не хуже, чем другие от стакана самого крепкого виски! Нам, простым смертным, сие не понять... Астарион мягко улыбнулся: — Что ж, у каждого из нас свои слабости... Прогулка по парку продолжалась, становясь всё более непринуждённой: разговор, как и дорожки под зелёным сводом деревьев, свободно петлял от весёлых воспоминаний к философским замечаниям, едва заметно переходя к более камерным темам. Лёгкий бриз шевелил ветви, солнце вскипало бликами то на листве, то на влажном после недавнего дождя гравии. Их шаги были неспешны, и каждый, кажется, всё меньше заботился о формальностях. Время от времени Диана останавливалась, чтобы рассмотреть клумбу с белыми розами, с любопытством наблюдала за парочкой шумных скворцов или наклонялась, чтобы сорвать особенно изящный лист. Но взгляд её — живой и наблюдательный — часто возвращался к порхающим по дорожкам молодым леди, чьи звонкие голоса и переливчатый смех разносились по округе, как сигналы далёкого и всё же знакомого ей детства. В какой-то момент их маршрут вырулил к тенистой аллее, где под раскидистым вязом собралось несколько юных аристократок. Заметив приближение Дианы и её спутников, они зашептались, то и дело бросая на неё восторженные или испытующие взгляды. Диана чуть замедлила шаг и вежливым, едва заметным жестом подала брату знак — лёгкий, почти детский наклон головы, едва уловимое движение веера на сгибе локтя, ясно давая понять, что желала бы присоединиться к ним, пусть ненадолго. Николас, не нуждаясь в разъяснениях, тут же уловил момент и с преувеличенной серьёзностью, по-театральному весело всплеснув руками, объявил: — О нет, маленькая Леди, сегодня у меня, слава богу, есть компания, с кем я могу отойти к дереву и просто понаблюдать за тобой издалека. Если, конечно, Его Светлость не пожелает провести энное количество времени в обсуждении новых фасонов, цветов шляпок, лент и о чём вы, милые дамы, обычно щебечете. Признаюсь, я, честно говоря, обычно даже не вслушиваюсь в эти светские откровения. — Боже упаси, Маркиз, — выдохнул Астарион, не скрывая явного облегчения. — Я бы и вправду предпочёл дамским беседам компанию древесной сени. Простите, миледи. — Он едва заметно склонил голову, и в его голосе прозвучала искренняя, по-мужски понятная досада. — Вам совершенно ни к чему извиняться, напротив, я даже благодарна, — улыбнулась Диана с тем самым лукавым блеском в глазах, который игриво оттенял строгость светской леди. — Как показывает опыт, компания брата лишь усугубляет ситуацию: обязательно найдётся хоть одна кокетка, жаждущая заполучить его внимание. А если изволите присутствовать ещё и вы, Ваша Светлость, парк тут же превратится в арену для состязания в остроумии — разыграют целый конкурс ради малейшей вашей улыбки или отклика. Николас с типично братской галантностью взял миниатюрную ладонь сестры и легонько прижался к ней губами — настолько привычный, но оттого не менее трогательный жест. — Прекрасно, значит, мы с Его Светлостью располагаемся вон там, под этим могучим дубом, — небрежным жестом указал брат в сторону густой тени под разлапистой кроной. — Но будь добра, не исчезай из поля моего зрения, пока мы будем отдыхать, идёт? — Конечно, дорогой брат, — отвечала Диана с лёгкой, почти незаметной ноткой благодарности в голосе. Она протянула изящную руку Герцогу: — Вы, я так понимаю, тоже возьмёте на себя обязанность присматривать за мной, Ваша Светлость? — Разумеется, Маркиза, — серьёзно, но с видимой улыбкой подтвердил Астарион и почтительно коснулся её перчатки губами. Именно в этот момент Диана, прищурившись, с уже знакомым озорством заметила: — Вы, сударь, с каждым днём становитесь всё более неотличим от моих братьев. Осторожнее — такими словами и делами рискуете утонуть в нашем семейном море. — Буду только рад столь почётной участи, — галантно отвечал Астарион. И вдруг внутри расцвело совершенно особое тепло: он с благодарностью отметил, что Диана прекрасно понимает его истинное расположение, не приписывает словам и жестам ни тени нарочитой романтики. Её откровенность и чувство меры становились для него истинным облегчением. Она мило улыбнулась, чуть склонила голову и уверенно направилась к группе леди, оставляя за собой лёгкий аромат весёлой загадки. Мужчины же не спеша перекидывались парой слов, двигаясь в сторону дуба, готовые на некоторое время стать тихими наблюдателями весёлой женской стайки. — Надеюсь, ваше мнение о сестре не разрушилось под натиском суровой реальности? — лениво протянул Николас, удобно устроившись у основания могучего дуба. Он небрежно скрестил руки на груди, всем своим видом выражая мальчишеское облегчение — будто наконец-то позволил себе на несколько мгновений выпасть из роли светского озорника и стать просто братом на прогулке. — Всё же, как ни крути, но и она, с её строптивым характером, не лишена слабости к чисто женским прелестям. Астарион слегка усмехнулся, откинувшись плечом к коре древнего дерева, стараясь не слишком явно подражать умиротворённой позе Николаса, но ощущая при этом некую новую для себя непринуждённость. — Совершенно не разрушилось, Маркиз, — уверенно ответил он. — Если уж честно, если бы она вовсе не интересовалась такими вещами — вот тогда я бы забеспокоился. Красивая натура всегда требует достойного обрамления, иначе это почти что дедовский портрет без рамы: величие останется, но лишено акцента. — Весьма разумное замечание, — с удовлетворением кивнул Николас. — Ведь красота, если её не поддерживать, может потускнеть даже на самом светлом лице. Они на некоторое время оба замолчали, переводя взгляд на Маркизу. Она, уже окружённая радостными голосами подруг, оживлённо жестикулировала, и что-то в её фигуре, в изяществе напряжённой в порывах реплики, казалось, передавало целую гамму радости от простого человеческого общения. На фоне непринуждённого женского смеха мужчины почувствовали себя единственными наблюдателями счастливой картины, полной весеннего оживления. Николас, глядя на сестру, вдруг сделал глубокий, наполненный необъяснимой светлой грустью вдох — будто вместе с весенним воздухом зачерпнул что-то важное из прошлого. — Кстати, говоря о красоте, — заметил он, и его глаза стали чуть ярче, заиграли загадочным огоньком. — Вы подумали над моей вчерашней загадкой? — На лице появилась та самая беспокойная живость, которую Астарион уже полюбил замечать у младшего из Уалубеев. — Думал, — отозвался Герцог. — И пришёл к выводу, что мне бы хотелось чуть больше узнать о «правилах игры». К примеру, я даже не знаю, где и когда это случилось: был ли это кабинет Маркиза, гостиная, художественная галерея или, пожалуй, парк наподобие этого? Это было зимой или летом, к утру или к вечеру? Николас с довольным видом кивнул: — Вы совершенно правы, я лишь подогрел вашу фантазию, не предоставив реальных деталей. Хорошо — вот вам, Ваша Светлость, более полная картина. Моя «вылазка» против отца произошла не где-нибудь, а в самом сердце нашего главного родового поместья. Можете себе представить: огромный каменный особняк, настолько древний, что я почти уверен — среди его стен живут призраки. Прямо возле одной из стен — аллея азалий, весной там стоят благоухание и такой цвет, что иногда сам не веришь, что находишься в Англии, а не где-нибудь в японском саду. Так вот, было это в самой середине весны... Он говорил неспешно, речь — словно журчал ручей, — голос наполнялся особенным уютом и тёплой семейной ностальгией. — Признаюсь, картина теперь куда яснее, — заметил Астарион, не спуская взгляда с брата и с интересом впитывая каждую деталь. — Но, пожалуй, позвольте уточнить один момент: кто, по-вашему, из детей Маркиза Уалубей более всего похож на покойного главу рода? Николас надолго задумался, его взгляд утратил обычную лёгкость, вместо неё проступила настоящая глубина, рождающаяся лишь из старых семейных размышлений. — Вы, должно быть, ожидали бы услышать «Роберт», — начал он наконец, медленно. — Но, боюсь, всё не так просто. Наш старший брат — вовсе не калька покойного отца. Скорей, он удивительное сочетание, подобное химере: взял лучшие стороны и матери, и отца. Их достоинства сплелись в нём в новую натуру. Даже мы порой не понимаем, где заканчивается отец и начинается матушка; наверное, потому он так загадочен и силён. А вот Эдвард... — Николас чуть прикрыл глаза, будто представляя строгий профиль ещё одного брата. — Он, пожалуй, ближе всех подошёл к образу отца. Из-за внешнего сходства их иногда путают те, кто знал отца при жизни или видел его портрет. — Весьма поэтичное описание старшего Маркиза, — задумчиво отметил Астарион, улыбаясь уголками губ. — Значит, ближе всех к нему — Лорд Эдвард. Хорошо, давайте мысленно составим полотно той самой сцены... Он опёрся спиной о ствол древнего дуба, закрыл глаза и позволил воображению рисовать детали. — Середина весны, — шепчет он, будто сам себе. — В воздухе росно, свежо; зелёные арки аллеи едва прикрывают отблески солнца; кругом — аромат азалий и слабая прохлада, от которой щёки у мальчишки горят ещё ярче. Вам, Маркиз, наверное, не больше пяти лет: вы юный, быстрый, дерзкий в своей невинности, затаившись за кустарником, следите за фигурой отца — фигура властная, собранная, тот самый Лорд, о котором шепчутся как о ледяном, сдержанном человеке, что всё держит под контролем и кажется совершенно нетронутым никакой, даже самой высокой, красотой мира. Лорд, который уже столько видел и столько понял; он строг, умудрён, овладел ролью столпа рода и к тому времени стал отцом шестерых детей. Астарион приоткрыл глаза — взгляд его стал хрустальным, глубоким, словно картина, возникшая в памяти, вдруг обрела реальные очертания. — Сложно вообразить подобного человека созерцающим цветы, — тихо продолжил он. — Настолько погружённым в их красоту, что мир вокруг теряет к нему всякое отношение — и звуки, и лица, и заботы дня. Но... что-то же смогло его заворожить в том миге, на той аллее; не просто овеяло, а вырвало из круга обыденности, родовых забот и оборотило в наблюдателя, живущего только этим моментом? Он задумался, и на мысленном холсте вспомнилась сцена: образ Эдварда вчерашний — выдержка, лаконичность, неуловимая теплота в движениях, скользнувшая во взгляде за ужином. Вот он говорит о родителях, и в моменте смотрит на сестру — заботливо, с нежностью. Астарион перевёл взгляд в сторону, где среди женской стайки выделялась Диана — изящная, светлая, чуть отстранённая. Все уверяли, она унаследовала от матери не только нежные черты, но и какой-то внутренний свет. «А ведь её и при жизни тоже называли цветком», — мелькнула в голове мысль. Он снова закрыл глаза, вновь возвращаясь на аллею азалий, — и представил рядом с фигурой строгого Маркиза женский силуэт с лицом Дианы, лёгкий, хрупкий, неотразимый. И всё встало на свои места. — Я ведь ошибся... — произнёс Астарион уже почти шёпотом, открывая глаза и глядя на Николаса, в глазах которого вспыхнуло жадное любопытство. — Маркиз и вправду был заворожён цветком, вот только не азалией... Он помедлил — пауза тянулась, словно пушистая нить в солнечном луче. — А совершенной Лилией. — Браво, Ваша Светлость, — с довольной улыбкой произнёс Николас, глаза его сверкнули озорством и лёгкой детской радостью узнанного секрета. — Всё было именно так. — Его голос стал чуть мягче, в лице проступила внезапная светлая ностальгия. — И, признаюсь, мне показалось, будто вы сами на миг перенеслись туда — на ту самую аллею из моего далёкого прошлого. Астарион, задержав дыхание, с изумлением отметил, насколько яркой, почти болезненно живой вырисовывалась в его воображении эта сцена. Словно стоял поодаль, наблюдая за фигурой Маркиза в окружении цветущих азалий, видя, как суровый Лорд вдруг перестаёт быть бронзовым памятником дисциплине, а становится обычным человеком, ждущим чего-то предельно личного и красивого. Но тут же, чуть помедлив, Герцог вернул себе привычную самоироничную серьёзность: — Но вы обещали рассказать всю историю, — напомнил он с едва заметной улыбкой. — Вы сказали, что почти настигли отца, значит, что-то вас выдало... Или вы, может быть, в последний миг передумали? — Я? Передумал? — Николас округлил глаза в комичном возмущении, и даже ради краткой театральной паузы не смог удержаться от широкой, чуть мальчишеской ухмылки. — Нет, Ваша Светлость, никогда! Всё было точно так, как вы описали: отец стоял рядом с матушкой, оба настолько увлечённые друг другом, что я, малец, вдруг понял — вот он, мой шанс. Как он учил: пригнулся пониже, ступал мягко, считал шаги и даже стихи про себя мурлыкал, чтобы ровно дышать, — какое там дыхание, сердце колотилось так, что казалось, весь огромный особняк его слышит! И вот ещё секунда — победа стала бы моей навсегда... Он замолчал, улыбаясь тайной улыбкой, задумчиво перебегая взглядом от листвы к солнечным пятнам на траве. — Но... — наконец продолжил Николас. — Именно в тот момент я заметил нечто, чего никак не ожидал увидеть — особенно в исполнении своих родителей, этих образцов нравственности и стоицизма. Увидел и... пропал: просто встал во весь рост — и, конечно, тут уже отец не мог меня не заметить. Он испытующе посмотрел на Астариона, в глазах которого смешались любопытство и едва скрытая улыбка: — Давайте, второй раунд, Ваша Светлость: что же я увидел? Астарион рассмеялся, негромко, с оттенком лёгкой укоризны: — Маркиз, признайтесь, это не слишком благородно. Вы обещали дать окончательную разгадку... Николас засмеялся звонко, заразительно, по-мальчишески искренне: — Ладно, ладно! Уалубей всегда держат слово... — Он чуть понизил голос, доверительно наклонившись ближе к собеседнику: — Это был первый раз, когда я узнал: лорды могут дарить поцелуи не только рукам леди. — Вы хотите сказать, что достопочтенный Маркиз Уалубей позволил себе столь непротокольные, куда более романтические действия, чем позволяет титул, — как поцелуи среди весенних цветов? — Астарион чуть приподнял бровь и с искренним недоумением посмотрел на собеседника. Николас подтвердил коротким, почти торжественным кивком. — Днём? — уточнил Герцог, в голосе прозвучала лёгкая нотка театрального изумления. — Днём, — снова кивнул Николас, уголки его губ задорно подрагивали. Астарион, не в силах сдержать улыбку, продолжил разыгрывать пьесу: — На улице, у самого фасада родового поместья? Там, где в любой миг кто-то из слуг мог бы невольно застать их врасплох? Николас на этот вопрос криво усмехнулся. — Слуги нашего дома, смею вас уверить, получают не только хорошее жалованье, но и правильное воспитание. Даже если кто-то из них вдруг оказался бы свидетелем столь... нестандартного момента, уверяю, он бы сделал вид, что ничего не заметил. В нашем поместье вообще чужие бывают чуть ли не раз в десятилетие, мы ревниво бережём его покой и законы. Но знаете, даже при всём этом то, что я увидел в тот раз, казалось невероятным. Я был так взбудоражен открытием, что бросился рассказывать обо всём братьям — а они мне попросту не поверили! Зато ужин в тот вечер был... необыкновенно весёлым. Астарион выслушал рассказ с явным удовольствием и негромко рассмеялся, позволив себе на миг представить эту забавную семейную сцену. — Признаться, Маркиз, теперь я должен внести маленькую поправку в своё отношение к вашему покойному отцу, — с оттенком весёлой зависти заметил он. — Прежде я испытывал к его персоне почти светлое восхищение, но с нынешними открытиями мои чувства начинают принимать куда более человеческий, завистливый оттенок. Николас со всей прямотой взглянул на него — его удивление было самым искренним: — Почему же? — не удержался он, в голосе прозвучали наивность и подлинная жажда объяснения. Астарион чуть прищурил глаза, его улыбка стала мягче и задумчивей. — Сохранить в браке такую — простите за избитое слово — романтику спустя более десяти лет совместной жизни и... шестерых детей — тут, уверяю, скрыта куда большая таинственная сила, чем в любой семейной летописи! Тут начинаешь верить, что в старой легенде о заключении договора вашего предка с высшими силами что-то не раскрыто, недосказано. Николас рассмеялся с лёгкостью, которая выдавала в нём больше мальчика, чем взрослого мужчину: — Быть может, вы и правы, Ваша Светлость! Кто знает... Ведь и вашему роду, поговаривают, не раз приписывались договоры с потусторонними силами. Говорят, кто-то из ваших предков и вовсе обменял душу — да не только свою, но и всех наследников — на силу и власть. Астарион только рассмеялся, принимая игру, и ещё больше прочувствовал то незримое родство, которое возникает лишь между теми, кто не боится делиться самыми настоящими тайнами семьи. — Вот оно что, — Астарион чуть театрально запрокинул голову, подыгрывая настроению. — Так вот почему тень моего рода не отпускает меня, хотя вот уже почти десять лет, как я, казалось бы, бытую подальше от Англии. Стоит, пожалуй, хорошенько порыться в семейных архивах, поискать этот старый договор с высшими силами. А то вдруг найдётся способ его расторгнуть или, если наступит особое вдохновение, перезаключить на новых условиях. Они оба рассмеялись легко и по-мужски, и в этой тихой, доброжелательной атмосфере разлитого солнца и уюта старого дуба Астарион на миг почувствовал что-то близкое со своим собеседником. — Могу я позволить себе задать вам немного личный вопрос, Маркиз? — осторожно начал он тоном, в котором звучали уважение и почти братское участие, чтобы не разрушить тонкую нить доверия. — Только если оставите мне право не отвечать на него. — Последовал спокойный, по-мужски рассудительный кивок. — Если он покажется мне неуместным, не обессудьте. — Само собой разумеется. Астарион задержался на мгновение, будто собираясь с мыслями, и наконец решился озвучить вопрос, который занимал его ум: — Скажите, связано ли то обстоятельство, что ваша ветвь династии не спешит заключать новые узы, с легендарным союзом ваших родителей? С тем примером, который покойный Маркиз оставил после себя? Николас задумался, его взгляд стал чуть тяжелей, в нём появилась настоящая глубина размышления — свойство, присущее только тем, кто умеет иронизировать над судьбой, но вместе с тем не обходит стороной её сложные вопросы. — За всех братьев говорить не возьмусь, Ваша Светлость. Не дано мне знать, что у каждого из них на сердце: мы не обсуждаем подобные темы за семейным столом, да и вообще они у нас не в ходу. Знаете, у нас слишком много честных споров, но не для того, чтобы вставлять в них плетение чувств... Но за себя скажу прямо: думаю, тут нельзя отрицать влияние этого самого союза. Я, пожалуй, единственный из семьи, кто совсем не унаследовал от отца ни визитной карточки холодности, ни строгой приверженности высшему свету. Однако даже несмотря на это... Я ни разу не испытывал того чувства, чтобы, взглянув на женщину, просто на женщину, захотеть забыть обо всём, что окружает, сдаться этому мгновению, как только что проигравший карту. Для меня пока что сам мир куда интереснее. К тому же я ведь — младший из пятерых, не на мне лежит груз фамильной ответственности; могу себе позволить интриги, романы, а главное — позволить себе ничего особенно не решать... Затем Николас посмотрел на Астариона уже с прямотой хорошо воспитанного англичанина — в его взгляде чувствовались и честь, и вызов: — Ну а теперь, Ваша Светлость — откровенность за откровенность! Почему единственный наследник столь древнего рода, кого уже называют первым после самого Короля, тоже не спешит исполнить свой долг перед предками? — Не знаю, милорд, — неспешно произнёс Астарион, словно взвешивая каждое слово, как монету на ладони. — Связать себя на всю жизнь с одной женщиной лишь потому, что это велит родословная и долг... А потом обречь и себя, и её на участь вечной подозрительности, стесняясь взгляда своей супруги каждый раз, когда из тёмных коридоров Лондона до неё будут долетать слухи о моих неотвратимых адюльтерах? Уже от одной лишь такой картины по спине бежит стылый холод. Разумеется, я не жду великого чувства, ибо душа моя, признаться, за долгие годы стала невыносимо сухой. Однако пока я не насытился всем, чем сможет меня поддразнить и наградить судьба, связывать себя обещанием не намерен. — А возможно, — Астарион улыбнулся чуть ироничной улыбкой, в глазах светло промелькнула искорка вызова судьбе, — судьба в один миг разобьёт мой покой и накажет внезапным чувством прекрасного. Но если случится подобное, будьте уверены, Маркиз: тогда я, Герцог Анкунин, брошу на завоевание весь арсенал — всю свою силу, гордость и власть, и добьюсь желаемого любой ценой. Николас на это рассмеялся — весело и легко, с искренней симпатией, будто услышав дорогую сердцу шутку. — Весьма откровенный ответ, Ваша Светлость, — отметил он с одобрением. — И скажу вам по правде, этой честностью вы вызываете нечто большее, чем простое уважение. Бывает, именно в правде рождается дружба. Придётся лишь надеяться, что случай обойдёт стороной нас обоих, и взгляды наши не пересекутся на одной и той же прелестнице... Хотя, признаюсь, сам я — не чужд отцовским инстинктам и характеру, так что в случае битвы не сдамся так просто! В его взгляде вспыхнул задорный свет вызова — не враждебного, а дружеского, откровенного, как у двоих юных соратников накануне истории. — Полностью разделяю вашу надежду, — с лёгкой, щегольской учтивостью ответил Астарион. — Но смею заметить, что подобная битва стоила бы пера великого романиста и несла бы не меньше страстей и драматизма, чем все шедевры Шекспира вместе взятые... — Кстати о трагедиях... Раз уж вы так редко бываете в Лондоне, то, смею предположить, Ваша Светлость, что «Ставка королевы» до сих пор не удостоилась вашего визита? — голос Николаса прозвучал с едва уловимым трепетом, в его серо-медовых глазах вспыхнул огонёк настоящего азарта, словно он ждал некоего редкого, захватывающего отклика. Астарион, сохраняя невозмутимость, чуть приподнял бровь. — Нет, такого удовольствия, признаться, не имел. Хотя о клубе этом слышал немало. Говорят, данное место, несмотря на свои молодые годы, уже снискало звание храма жадности, где титулы британских Лордов разлетаются за одну ночь, словно дешёвые игральные фишки. Наверное, кабы им позволили ставить на кон фамильные гербы, и они бы ушли в утешение кредиторам, — язвительно заметил он, усмехаясь. — О да, — Николас тут же подхватил, и его голос стал чуть мягче, словно подкрашенный бархатной таинственностью. — Этот клуб — подлинный оплот греха прямо в сердце безупречной Великобритании. Не только жадность, но и распутство процветает там едва ли не с большей пышностью. Самые изысканные дивы лондонской ночи — лучшие из лучших — кружат гостей в хороводе столь сложных искушений, что невольно теряется граница между игрой и безрассудным падением. Всё это только подогревает первый соблазн, первую ставку и первый проигрыш. С каждым словом тембр Николаса менялся, приобретая новые ноты. Он не походил на гипнотизёра Грегори — у него была своя, неповторимая манера: в голосе вдруг зазвучала соблазнительная, опасная нотка, будто он принимал на себя роль искусителя из древних мифов — того самого сатира, что заманивает наивных смертных своей волшебной флейтой прямиком в круг любовных интриг и ночных оргий. Казалось, даже запах сирени в воздухе стал чуть гуще от этой полушутливой опасности. Астарион невольно покачал головой, будто сбрасывая с себя лёгкое наваждение, наведённое притягательной мелодией слов собеседника. — Маркиз, вы явно не бессознательно соблазняете — вы, кажется, открыто ведёте к чему-то, — с полуулыбкой заметил Астарион, бросая на него испытующий взгляд. — Ваша Светлость, — Николас, мгновенно вернув легкомысленный тон, приглушённо засмеялся, — тут нет никаких намёков. Я говорю абсолютно прямо: приглашаю вас составить мне компанию завтра вечером. Надеюсь, вы не станете убеждать меня, что оба эти порока — жадность и распутство — полностью чужды вашему герцогскому, но всё же человеческому сердцу! — Мне, признаться, оба эти порока в известной степени не чужды, — с полуиронией отозвался Астарион, не стараясь скрыть ни издёвки, ни намёка на честную самоиронию. — Хотя насчёт первого... скажу честно, страсть к безудержному азарту скорее прошла мимо меня. Никогда не тянуло ставить всё ради случайного взлёта удачи. Но вот вы, Маркиз... — он слегка сузил глаза, с искренним удивлением продолжая наблюдать за Николасом. — А что я? — Николас улыбнулся чуть шире, и в голосе его вдруг прозвучала открытая, почти мальчишеская честность. — Честно говоря, я завсегдатай этого клуба куда реже, чем вы могли подумать: захожу туда не чаще раза в полгода. И, как и вы, больше ценю атмосферу, ощущение жизни на грани, чем пресловутую жадность. Если хотите подтверждения — вот статистика: мой брат пару лет назад выделил мне определённую сумму специально для развлечений подобного рода. С тех пор я не только не ушёл в минус, но и уже несколько раз вернул ему долг. Так что, Ваша Светлость, согласитесь наконец принять моё приглашение? — Признаться, с возвращения в Лондон я сплошь и рядом веду себя не как прежний авантюрист, а гораздо респектабельнее, соответствуя своему титулу. Наверное, самое время вновь испытать вкус приключения — так что я весь ваш, Маркиз, — с лёгкой улыбкой и оттенком внутренней расслабленности ответил Астарион. — Прекрасно, — удовлетворённо кивнул Николас, его глаза загорелись предвкушением. — Заеду за вами около девяти вечера. По пути в клуб посвящу вас в местные правила и, если пожелаете, обсудим, что каждый из нас надеется найти в таком вечере. Говоря, он деловито извлёк из внутреннего кармана часы, на мгновение задержал на них внимательный взгляд, после чего с щелчком закрыл крышку. — Увы, сегодня мне уже назначена встреча в другом заведении — там клуб куда респектабельнее, больше скучной обязательности и меньше азарта. Но прежде чем мы разойдёмся — предлагаю забрать нашу маленькую нимфу, — Николас лукаво кивнул в сторону женской группы. — И вот мой совет, Ваша Светлость: перед боем с кругом английских леди вдохните поглубже и попытайтесь настроиться на удовольствие. Хотя должен признаться: у меня ни разу по-настоящему не получилось! Николас с Астарионом двинулись в сторону группы, где, будто в самом центре миниатюрной цветочной поляны, стояла Диана — она легко выделалась на фоне ярких, оживлённых юных леди. Их приближение не осталось незамеченным: разговоры на секунду затихли, а лица девушек почти одновременно приняли выражения ожидающей кокетливости — одна опустила ресницы, другая нарочито поправила локон, третья позволила себе рассмеяться чуть звонче, чем требовала тема беседы. В свете послеполуденного солнца платья дам вспыхивали всеми пастельными оттенками — розовым, сиреневым, светло-голубым. И только сама Диана, несмотря на очевидное очарование, оставалась удивительно собранной, словно была выше всего общего волнения. Оба джентльмена представились согласно высшим требованиям этикета: Николас — изящным полупоклоном, Астарион — чуть более выдержанным, но столь же вежливым наклоном головы. Их голоса были ровны, манеры — безупречны, жесты отточены сотнями подобных светских встреч. Юные англичанки отреагировали моментально: едва закончились приветствия, как в воздухе замелькали намёки на хитроумные комплименты, шутливые обращения и едва заметные потуги завязать хоть самый краткий личный разговор. Кто-то пытался ловко привлечь внимание Астариона, ссылаясь на его недавние путешествия, другая засыпала Николаса вопросами о новых модных причёсках или успехах на последних балах. Однако оба Лорда держались чрезвычайно стойко, отвечая лишь в рамках протокола: их улыбки были доброжелательными, но ничуть не обязывающими, взгляды — уважительно рассеянными, а все реплики исполнены холодноватой учтивости. Чувствовалось, что ни один из них не позволил бы себе сбиться с дистанции или нарушить светский баланс. В результате эта сцена больше напоминала отточенную игру аристократических марок, где каждая сторона блистала терпением и выдержкой, но едва ли раскрывала больше, чем допускал высший свет. После положенных реверансов и обмена любезностями в кругу юных леди Астарион и Николас, проводив Диану взглядом — ту самую нимфу, чей смех отдавался лёгким эхом в густых кронах деревьев, — остались на короткое время рядом, обсуждая детали предстоящего дня. Вскоре, обменявшись последними фразами и согласовав завтрашние планы, они простились у входа в парк: Николас поспешил к ожидавшей его карете, а Астарион забрал лошадь и отправился домой через весь расцветающий Лондон — город, который сегодня впервые за долгое время показался ему не чужим, а наполненным возможностями и лёгкой дрожью ожидания.