Коронуя битву

День прошёл в заботах и привычной деловой суете: несколько писем, переговоры со слугами, беглый пересмотр бумаг, общение с управляющим по поводу подготовки особняка к будущему приёму. Однако мысли Астариона то и дело ускользали — к предстоящему вечеру, к тем страстям и соблазнам, о которых так витиевато рассказывал Николас. В голове роились полувесёлые предвкушения — интрига вечера, клубные искушения и всё то особенное, что витает в воздухе великих лондонских тайн. Время тянулось необыкновенно медленно: даже будничные хлопоты казались наполненными оттенком грядущего приключения. День наконец начал клониться к вечеру. Золотой свет проникал в окна особняка, скользил по коллекциям книг и старинных ваз. Астарион неспешно переоделся, перед этим выбрав наряд с особой тщательностью; его движения были размеренны, но внутри ощущалось неизбежное возбуждение — тот самый нервный ток, что предшествует шагу в неизведанное. Дом погрузился в мягкую, тёплую полутьму, где-то вдалеке слышались отголоски возвращающихся с прогулки экипажей. Герцог стоял у окна, разглядывая город, в мыслях прогоняя варианты возможных развлечений и испытаний вечера. Он уже собирался покинуть свои апартаменты, когда за дверью послышались чёткие, уверенные шаги. — Ваша Светлость, за вами прибыл Маркиз Уалубей, — отмерил своим ровным и неизменно пунктуальным голосом Уилсон. Астарион, едва уняв детское волнение, поспешил к выходу: быстрые уверенные движения, лёгкое касание плаща через плечо, трость и шляпа — и вот он уже, почти не касаясь ступеней, спускается к парадной двери. У крыльца поджидала элегантная карета с видным фамильным вензелем Маркизов, лакей томился у дверцы, а Николас, раскинув руки, встретил Герцога широкой, искренней улыбкой — какой встречают не просто друга, но собрата по будущим приключениям. — Ваша Светлость! — громко и весело поприветствовал Николас, и рукопожатие двух авантюристов напомнило скрепление тайного заговора. — Ну что же, отправимся предаваться порокам души и плоти, как и положено истинным исследователям лондонских тайн! — С сегодняшнего вечера, Маркиз, вся роль проводника — за вами. Я готов волею судьбы и собственного легкомыслия идти следом, куда бы этот путь ни завёл, — отвечал Астарион, с лёгкой самоиронией покидая территорию собственных страхов. Они удобно устроились в карете, которую с лёгким толчком привёл в движение возница. В полумраке тесного пространства Николас чуть повернулся к своему спутнику, глаза его блеснули озорством. — Прежде чем вы ступите в логово греха, разрешите всё же несколько слов предисловия... — начал он, выбрав тон заговорщика. — Во-первых, забудьте о классических лондонских клубах с их бриджем, ветеранами былых лет, уединением и вечным перешёптыванием за коньяком. Здесь всё держится на кровоточащем нерве азарта. Карты — но не ради скуки и приличий, а для настоящего риска и страсти. Покер, рулетка, сумасшедшие «пан» или баккара — спорт здесь не для флегмы, а для охотничьего озноба. Он говорил невозмутимо и словно игривее обычного — голос его перекатывался с особым, томным наслаждением. — А главное, по всем залам дефилируют настоящие гурии — создания, будто выписанные с византийских картин. Они умеют подогреть ваше самолюбие, разбудить тайные амбиции, да так искусно, что порой и правда забываешь, что за каждой улыбкой стоит искусство ремесла, а не небесный дар. Цена их близости космична для обычного жителя, но, клянусь, не говорит о разорении для тех, кто заходит хотя бы разок в месяц. А если вы поддадитесь искушению, путь таков: вторая лестница ведёт наверх, где уединённые комнаты. Сама гурия проводит вас к стойке, платите — и вот вам любовь как предмет роскоши. В таком случае, Герцог, я великодушно оставлю вам всю карету, а сам отправлюсь домой в кэбе — практика показала: к трём ночи тут делать уже совершенно нечего. Астарион слушал не отрываясь, поражаясь то новым деталям, то самому впечатлению, будто у Николаса вдруг открылась совершенно иная сущность — не просто светского брата и остроумца, а опытного дирижёра пороков великого города. Его, впрочем, больше задела последняя фраза, в которой прозвучал тот оттенок тёплой иронии, какого он прежде не замечал за своим знакомцем. — Если я соблазнюсь? Значит ли это, Маркиз, что вы уверены: подобной участи вы сами сегодня точно не испытаете? — с живым интересом переспросил Астарион, вполголоса подтрунивая над собеседником и невольно вызывая в тёмном нутре кареты настоящий смех двух союзников перед лицом новых соблазнов. — Абсолютно точно, — уверенно отозвался Николас, в его голосе сквозила весёлая бравада, облечённая в интонацию старого заговорщика. — У меня есть одно незримое, но твёрдое правило: я не позволяю себе соблазнов на английской земле. Понимаете, меня вполне устраивает репутация пылкого принца, которому позволено едва скользнуть пальцами по запястью леди и удостоиться укоризненного взгляда в ответ. Все настоящие плотские авантюры остаются за границей, далеко от стен родного дома: оттуда, увы, могут доноситься какие-то глупые слухи, но дома — дома я безупречен, совершенно непогрешим в своей пылкости, ни разу не пересекающей дозволенной границы. Он сделал плавный, почти театральный жест, будто нарочно подчёркивая вес каждого слова, и с лукавой усмешкой взглянул на Герцога. — Маркиз... — Астарион не смог сдержать довольной улыбки, и с почти детской радостью произнёс: — Вы просто невозможны! Такие неприличные вещи — и столь искусно обрамлённые! Начинаю искренне сожалеть, что нам с вами не довелось встретиться где-нибудь за пределами Туманного Альбиона. Николас весело рассмеялся: — Не терзайтесь, Ваша Светлость! После того, что слышал о вас, — за вашим послужным списком мне не угнаться. Мне, знаете ли, по возрасту не по нраву плестись в хвосте чужих побед. — Мой дорогой, самый пылкий принц, делите все эти россказни на два, а то и на три. Бывают слухи настолько причудливые, что я, ей-богу, сам порой не сразу разбираю, о ком идёт речь. — Неужели сейчас меня ждёт откровение: в сущности, вы невинны — едва ли не как пастор? — с тонким сарказмом, но с явным уважением в голосе заметил Николас, в прищуре разглядывая собеседника. Астарион легко усмехнулся: — Абсолютно, несомненно... — он выдержал паузу, придавая моменту комический эффект, — ...конечно нет. Я совершенно безнадёжно пропавший Лорд. Но вспомним даже разговор в вашей гостиной: у меня был целый балет на ладони в Испании, и всё же я не поддался. В последние годы я, признаюсь, и близко не столь развратен, как хотелось бы верить тем, кто любит обо мне судачить на раутах. Соблазнить меня теперь может лишь нечто исключительное: я стал сильно избалован. — Могу я осведомиться, что вы имеете в виду под «избалованностью»? — мягко, не глядя в окно, а будто заглядывая Герцогу в душу, спросил Николас. — Можете, и я, пожалуй, буду предельно откровенен, — без обиняков начал Астарион. — В былые студенческие годы я глубоко и со вкусом окунулся в праздность — не жалел времени ни на лёгкие удовольствия, ни на сладость телесных соблазнов. Но с каждым годом становился куда более разборчивым. Уже мало просто красивого лица... Со временем моя душа начала темнеть. Не подумайте, будто я стал отшельником — если чего-то хочу, я, как правило, получаю это. Но с каждой новой связью всё труднее вспыхивает плотский жар. Хочется вызова, чего-то невозможного, неожиданного, того, что снова заставило бы кровь бурлить, а не просто повторять пройденное... После этих слов Астарион замолчал; в его голосе слышались усталость искателя и мягкая тень сожаления по утраченной остроте юных грёз. Николас задумчиво смотрел на Герцога, в его взгляде уже не было дежурной насмешки — лишь искренний интерес и, возможно, зачатки сочувствия. — Говорят, что за всё приходится платить — хоть монетой, хоть временем своей души, — заметил Николас, в голосе его прозвучала задумчивая невесомость. — Но, право, идею, что одного красивого лица уже мало, я давно разделяю, и даже без всякого пресыщения. Но это ведь не мешает нам, Герцог, получать удовольствие хотя бы от созерцания всех этих ночных гурий, как от изысканных живописных полотен. — Абсолютно согласен, — пожал плечами Астарион, не без иронии. — И, если быть совсем уж откровенным, могу только предсказать: по окончании этого вечера мы, скорее всего, отправимся домой вместе, не испытав ни падения, ни особого триумфа. — По всей вероятности, — кивнул Николас, мягко усмехаясь. — И знаете, благодаря нашему бесконечному обмену откровенностями мы, кажется, уже почти на месте. Карета, съехав с вымощенной улицы в мозаичный двор, плавно затормозила у аккуратного фасада особняка, за окнами которого уже пульсировал золотой свет и мерцали тени. Астарион первым вышел наружу и вдруг ощутил чуть ли не физическую волну — тот самый шлейф застоявшегося в стенах желания: здесь причудливо сплелись напряжение, азарт, предвкушение риска, а где-то на дне затаились всполохи гнева и даже отчаяния. То, что казалось всего лишь слухом, здесь обрело плоть: место, оправдывающее собственную дурную славу, принимало гостей лишь под покровом ночи. Они сдали плащи и шляпы лакею в строгой ливрее, ведомые струящимся светом и смешанным, дурманящим ароматом: сладкий табак, густой, тяжёлый алкоголь, медовые и приторные духи — всё перемешано, всё открыто, всё сбрасывает маски. Двери большого зала распахнулись — внутри открылся поразительный калейдоскоп: ряды столов, за которыми густо собрались Лорды всех мастей. Давно знакомые фамилии, дворянская элита, но их лица становились здесь недвижными масками, то искажёнными от жадности, то искажёнными в исступлённом предвкушении. Между ними текли гурии — ожившие фантазии, элегантные сирены, свободно скользящие по залу, ловко кружились меж столов и ловили пристальные взгляды гостей. Они соблазняли, уговаривали, тихо смеялись, манили оставлять всё больше — не только золото, но и остатки самоуважения. Астарион ощущал странное наслаждение от этой бурлящей атмосферы правды: как легко эти Лорды, стоило лишь переступить порог тайного клуба, забывали о приличиях и принятых нормах! Здесь, вдали от света, сползали лицемерные маски — выглядывало иное лицо старой Англии, полное резких красок и первобытных инстинктов. Однако Николас, вышагивающий рядом, оставался удивительно контрастен с этим миром: так же озорен, лёгок, словно юноша был в парке с сестрой или за неспешным рассказом о родовом гнезде. В нём не проскальзывало ни малейшей тени вины или мутного соблазна; если в глазах и было что-то тёмное, так только хитрый огонёк истинного искателя острых ощущений. Словно он был не участником этой ночной игры, а её ловким ведущим — наблюдающим и ни разу не пленённым. С лёгкой, сотканной из кошачьей грации походкой к ним приблизилась одна из гурий клуба — женщина, чья сущность словно была вылеплена самой ночью Лондона. Рыжие, сверкающие медью и пламенем волосы спадали тяжёлыми волнами на плечи и спину, отбрасывая тёплые отблески на бледную кожу. Лицо с высокими, хищно изогнутыми скулами и пухлыми карминными губами было по-настоящему опасным и насмешливым, а глубокие изумрудные глаза под густыми рыжими бровями цепляли долгим, оценивающим взглядом. Платье — бордовое, сверкающее между тёмным вином и спелой вишней — было сшито так, чтобы соблазнять, обещая, но не отдавая до конца. И всё это великолепие венчал шлейф сладких восточных духов, смешивающихся с её голосом — глубоким, переливчатым, проникновенно женственным. — Маркиз Уалубей — наш великолепный, несравненный! — раздался этот голос, в котором, казалось, уже было зашито и приглашение, и вызов, и обещание. Николас рассмеялся, с весёлым азартом глядя на неё, как на старую приятельницу: — Вивьен, ты как всегда убийственно прекрасна. Сколько душ ты сегодня соблазнила продать самих себя ради мимолётной ласки? — Вечер только начался, мой любимый Маркиз, — лукаво ответила она, взгляд её между тем скользнул к Астариону, прицельно, расчётливо и с каким-то особым азартом. — А вы, вижу, сегодня не один? Представите меня вашему спутнику? — С удовольствием, — улыбается Николас, преувеличенно театральным жестом представляя гостью. — Герцог, перед вами самая коварная из всех коварных, Вивьен. Услышав титул и имя нового знакомого, в изумрудных глубинах глаз Вивьен вспыхнул алчный интерес — теперь она, казалось, стремилась не просто очаровать, но и завоевать. — Герцог? Неужели сам Анкунин? — Гурия приблизилась, её голос заиграл изысканными переливами мягких нот. — За последний вечер имя ваше звучало в этом доме чаще, чем имя самого короля. — Очевидно, моя слава вновь опережает меня самого, — парировал Астарион, отвечая прелестнице тем же: полуулыбкой, глубоким, едва насмешливым поклоном и взглядом, в котором сплелись интерес и светская игра. — И за каким из пороков вы пожаловали, Ваша Светлость? Алчность?.. Чревоугодие?.. Или всё-таки распутство? — последнее слово Вивьен проговорила почти шёпотом, опасно протянув его на излёте и вдруг сверкнув глазами, словно замыкая невидимую дугу искушения. Её взгляд был одновременно вызывающе дерзким и откровенно манящим; она смело встретила глаза Герцога снизу вверх — вызов был брошен, и ответ не заставил себя ждать. Астарион с лёгкой полуулыбкой, озорно сощурившись, понизил голос — он стал мягче, приобрёл бархатистость, за которой легко угадывались игра и намёк на собственное искусство: — Может быть, за первым... Может быть, за вторым, может — за третьим... А быть может, я рискую начать с алчности, пригубить чревоугодия и закончить ночь распутством. Кто знает? Ночь длинна, мисс Коварство, она ещё покажет нашу истинную натуру... Фраза была произнесена с тем оттенком, в котором чувствуется мужская игра — словно тонкая броня против нападения, где ни один сантиметр не уступается просто так. Вивьен была хороша в искусстве соблазна, но и Астарион не собирался скромно отступать; их игра только начиналась. Вивьен рассмеялась одними глазами — остро, будто лезвие, и изящно двинулась между двумя джентльменами, уверенно вложив ладони им в локти. В этот момент прядка ярких рыжих волос сорвалась на её щёку — дерзко, кокетливо. Николас, не теряя ни малейшего изящества, мягко убрал её на место, кончиком указательного пальца слегка скользнув по щеке Вивьен. Эта невинная, казалось бы, ласка обернулась почти электрическим жестом: девушка повернула голову, оставляя на его коже едва слышимый, молящий поцелуй, — в мгновение их соучастие стало таинственным ритуалом. Николас улыбнулся едва заметным движением: в серо-медовых глазах сверкнуло что-то неведомое, настоящее, совсем не то, что обычно светилось в его насмешливом взгляде. Ощутив этот новый оттенок, Астарион на миг задержал внимание на друге, но уже через секунду Николас убрал руку, вернув себе обычную невозмутимость. — С чего предпочтёте начать, Ваша Светлость? — спросил он весело, переводя разговор на игровой лад. — Покер, рулетка, пан, баккара? Или пока прогуляемся по залу, разомнём интуицию? — Рулетка — скука, — откликнулся Астарион легко. — Всего лишь случай. Если уж играть — то в покер: здесь весь соблазн, интрига и отвага блефа. — Вот мы и нашли ещё одну точку соприкосновения, — признал Николас с живостью, будто заново открыл для себя что-то. — Я тоже не люблю полагаться на колебания фортуны. Страсть, ложь, остроумие, хороший блеф — вот где подлинное наслаждение! — Вивьен, дорогая, — он слегка наклонился к гурии, в его голосе играющей волной звучала тёплая власть, — ты знаешь, где здесь сегодня самая интересная партия? — Ну конечно же знаю, мой милый Маркиз, — мурлыкнула Вивьен, голос её наполнился беззаботно-игривым сожалением. — Но скажите, зачем мне делать вам такой щедрый подарок? Сколько раз вы давали мне надежду... А потом исчезали и так долго не баловали своим появлением. В этот момент Николас с кокетливой серьёзностью накладывает свою руку поверх её — жест почти интимный, слишком привычный, чтобы быть только сценой между знакомыми. Астарион едва заметно задержал взгляд на их сцепившихся руках; если Маркиз и в самом деле бывал здесь редко, то такое взаимопонимание с Вивьен — это уж явно не игра на одну ночь. Было что-то в этих полунамёках, лёгких движениях — неуловимая история многозначных встреч и собственных, только им ведомых союзов. — Вивьен, дорогая, ну неужели ты и правда умеешь на меня сердиться? — почти по-детски шепчет Николас, весь светясь лёгкой бравадой, напускной небрежностью. — Разве тебе нужен такой юнец, как я, когда вокруг снуют лорды? Стоит тебе только блеснуть изумрудом глаз, как британское благородство готово отринуть ради тебя и честь, и состояние, и вековые традиции. Вивьен, прищурившись, прекрасно сыграла сдержанный укол кокетства: — Назовите мне хотя бы одну деву, Маркиз, что не мечтает узнать вкус пепла розовой розы Англии? — В её словах было и лукавство, и особая, хищная нежность, направленная одновременно на обоих мужчин. — Но раз уж сегодня вас двое — я проведу вас туда, где эта ночь обещает быть самой яркой. Её взгляд, полный почти колдовского свечения, скользнул сначала по Николасу, затем по Астариону — достаточно долго, чтобы оба почувствовали себя не только гостями, но и жертвами этого живого ночного ритуала. Она грациозно повела их сквозь оживлённый зал, между карточными столами, полными звоном золота и шелестом карт. Толпа клубилась разноцветной мозаикой: чванливые лорды с уже усталыми глазами, в которых горел огонь проигрыша или жадное ожидание мимолётной удачи; утончённые женщины в шёлке и шифоне, гурии, выискивающие перспективную дичь; невидимый, но чутко присутствующий персонал, скользящий беззвучно, с отточенной грацией слуг старых домов. Насыщенный дух табака, где смешивались терпкие кубинские ноты и более сладкие английские смеси, вязко ложился на воздух, вызывая у Астариона давно забытое, едва уловимое желание снова стать частью этого клубного таинства, почувствовать жгучее тепло дыма на языке. Он знал: стоит захотеть — и персонал за игровым столом с готовностью подаст и сигару, и любую изысканную смесь, украсив ритуал безукоризненной молчаливой службой... Вивьен легко, с почти танцевальным изяществом, провела Николаса и Астариона сквозь полутёмный блеск зала, улавливая ритм его полушёпотов, звонких смехов и глухих стуков фишек по зелёному бархату. Она свернула к дальнему столу — он располагался чуть в стороне, словно островок напряжённой концентрации среди моря клубного безумства. Там, под мягким светом бронзовой лампы, царила атмосфера утончённой дуэли. За столом — трое: Слева восседал лорд Хорас Аргелл. Его безупречно прямую, почти мраморную осанку подчёркивал строгий чёрный фрак, серебро волос ярко посверкивало в полумраке, а монокль на едва заметной ленте казался крошечной печатью надменности. Каждый его взгляд — холодная прицельная линия, каждый жест вымерен и уместен до безукоризненности. Рядом, почти наполовину обернувшись к окружающим, разместился виконт Чарльз Девериль. Его каштановые волосы аккуратной волной выбивались из-под наклонённой набок шляпы, жилет сиял насыщенным фиолетом, а на губах играла излюбленная дерзкая улыбка. Он ловко вращал массивное кольцо на среднем пальце, лениво наблюдая за партнёрами и время от времени бросая короткие меткие реплики. Замыкал трио сэр Эдвард Стэнли — самый молодой, молчаливый, но излучающий живую энергию. Голубые глаза — яркие, дерзкие, с затаённым огнём, выделялись на фоне гладкой кожи и драматичного бархатного сюртука. Его движения были тонко нервными: он то поправлял кружева жабо, то перекатывал монету между пальцами в ожидании новой сдачи. Все трое встретили приближение Вивьен со вниманием, в котором смешались ожидание, немая готовность к новому вызову и устоявшаяся в этих стенах привычка — встречать достойных соперников лицом к лицу. Вивьен, приглашающе улыбаясь: — Господа, разрешите представить свежую кровь сегодняшней ночи... Николас с обнажённым, дружелюбным азартом отвесил лёгкий поклон, уступая первое слово Астариону. Герцог окинул общество быстрым цепким взглядом — в каждом лице, в каждом жесте легко читались характеры, и он мгновенно понял: игра обещает быть не просто очередной прихотью ночи, а событием, достойным истории. — Джентльмены, доброго вечера! Разрешите присоединиться? — Голос Астариона прозвучал безупречно учтиво и с лёгкой небрежной грацией, в которой слышалось изысканное удовольствие: он не просто спрашивал, а как будто предлагал начать новую жаркую партию. Лорд Аргелл, хладнокровно откинувшись на спинку стула, уверенно бросил на Астариона долгий тяжёлый взгляд через монокль. Его губы скользнули в тонкой усмешке: — Ну наконец-то Его Светлость соизволил вернуться на берега туманного Альбиона. Мы тут намедни гадали — уж не мираж ли вы для старых стен, Герцог? Чарльз Девериль с притворной ленцой наклонился над колодой, ковыряя карту ногтем, и, просияв лисьей улыбкой: — Говорят, с приездом Герцога из Лондона уходит скука — что ж, сейчас и проверим! Вот кто умеет освежить старую партию новым духом. Сэр Эдвард, самый молодой, наклонился чуть вперёд, голубые глаза заискрились азартом: — Для такого гостя всегда найдётся место за покерным столом, особенно если, как слухи гласят, сегодня неудача дежурит на стороне бывалых. Николас с удовольствием уселся рядом, обменявшись с каждым лордом коротким рукопожатием, а Вивьен, заняв место между ним и Астарионом, изящно устроилась так, чтобы ловить взгляды обоих. Карты были розданы — едва шелестнули по зелёному сукну, банкноты разных номиналов зашуршали в руках играющих. Ставки пока держались на уровне осторожной разминки, словно все испытывали друг друга, примериваясь — кто будет дерзить первым. От стола уже потянулась волна напряжённой иронии: в воздухе витал тот особый дух блефа, который не скроешь за напускным спокойствием, — лёгкие комментарии Девериля, едва слышные смешки Стэнли, редкие одобрительные вздохи Аргелла. Улыбки и взгляды были масками — истина же скрывалась в мелочах: в чуть поджатых губах, острых взглядах из-под бровей, в том, как искрится огонёк во взгляде профессионального игрока. Вивьен, ловко перекидываясь шутками и полунамёками, то касалась запястья Николаса, то скользила взглядом по руке Астариона — её присутствие, словно пряный аромат, тонко вплеталось в общий ансамбль, добавляя партии не только азарт, но и скрытую тень искушения. Партии одна за другой плавно меняли ритм ночи, наполняя зал особым родством напряжённого покоя и острых вспышек азарта. Игроки не торопились разогревать ставки, позволяли каждому блефу развернуться, каждой руке — развестись до истинной дуэли взглядов и нервов. Астарион был изящно сдержан: умело жонглировал осторожными ставками, ни разу всерьёз не рисковал, зато блефовал мастерски тонко, казалось, играя не столько против карт, сколько против психологического рисунка каждого соперника. Порой его резкие, но точные повышения вызывали недоумение даже у опытного Аргелла, а Девериль, не скрывая восхищения, шептал на ухо соседу что-то о «редком умении расплетать ловушки на зелёном поле». Сэр Эдвард то сдерживал дыхание, то шутливо ворчал, нервно постукивая пальцами по столу, когда очередная партия вновь заканчивалась уходом банка к Астариону. Зато Николас был словно другим человеком — пылкий, безрассудно весёлый, выставляющий на кон порой слишком много. Его манеры были театральны: он громко смеялся, остроумно поддразнивал Девериля, выпускал в воздух искромётные тосты. Почти каждую руку его бокал вновь наполнялся золотым бренди или насыщенным вином — и каждый раз общество дружно качало головами, обмениваясь сдержанными улыбками: — Вот кто сегодня отпразднует не только удачу, но и падение. Казалось, что Николас увяз в легкомысленном кураже и вот-вот сам поднесёт себя на блюде фортуне, — и действительно, пара партий подряд унесли значительную часть его фунтов к противникам. Но прошла минута — и по ходу двух следующих кругов, словно по мановению волшебной палочки, удача вернулась к нему с процентами. Николас легко, почти по-детски разводя руками, объяснил: — Господа, тут всё просто: иногда «пепел розы» бывает особенно удачлив — надо только поймать волну и не мешать ей себя нести! Астарион, наблюдая за этим спектаклем, вдруг уловил: повадки друга отнюдь не столь бездумны, и пьянство его — не столь искренне. В каждом новом бокале, поднятом с показной торжественностью, пряталось какое-то намерение. Партии, одна плавно сменяя другую, погружали стол в свою собственную, интимную атмосферу — ни на миг не отпуская напряжения игры, но добавляя к нему ещё и слой чудной иронии наблюдателя. С каждым новым кругом Астарион всё больше убеждался: сегодняшний покер — для него не просто остроумное карточное развлечение, а своего рода затейливый спектакль, где подлинные страсти разыгрываются не только на бархатном сукне, но и во взглядах, жестах, полунамёках. Он пристально следил за манерой Николаса: тот будто бы постепенно пьянел — жесты становились чуть шире, смех — свободней, голос то поднимался, то вдруг понижался до полушёпота, а очередная порция бокалов опустошалась с театральной торжественностью. Но — вот ведь странно — Астарион всё больше ловил себя на ощущении, что вся эта бравада есть лишь изысканное, мастерское притворство. То рука Николаса будто проливала половину вина в опустевший стакан Вивьен, то он незаметно подменивал наполненный кубок на уже опустошённый; мимика подёргивалась лишь в нужные моменты, а в его глазах стоял не мутный блеск алкоголя, а холодноватый отсвет иронической трезвости. Вивьен, казалось, играла в этом спектакле роль верной соратницы: вовремя подавала свежий бокал, наклонялась с фразой, отвлекавшей от главного, строила воздушные замки кокетства для окружающих. Для Астариона каждый новый кон стал не только вызовом навыку блефа, но и великолепным поводом вновь и вновь удивляться искусству своего нового друга. Как будто, увлёкшись карточной партией, он одновременно присутствовал на премьере, где за маской лондонского мотылька скрывается азартный кукловод. В один из особенно удачных для Николаса моментов, когда очередная крупная ставка вернулась к нему с прибылью, на плечо Астариона легла большая крепкая ладонь. За этим уверенным жестом последовал знакомый, залихватский голос: — Какого чёрта я тут вижу! Астарион, ты что ли решил вспомнить славные деньки — пощекотать свою удачу вновь? Герцог вскинул голову — прямо перед ним стоял Граф Рафаил Гилфорд: строен, жизнерадостен, с чуть взбитыми волосами и пунцовыми щеками, в глазах — неподдельный искристый огонь, так отличающийся от выверенного спектакля Николаса. На Гилфорде дорогой сюртук сидел немного вразлёт, и походка выдавала человека, который не раз отдавал себя во власть стакана и фортуны за этот вечер. — Рафаил, да кто бы сомневался, что ты здесь, старый плут. И скажи теперь: сколько ты уже оставил в этом чудесном заведении? — весело улыбнулся Астарион, чувствуя, как возвращается лёгкость беззаботной юности. — Ты же знаешь мои принципы, дружище: не больше, чем могу себе позволить, ни единого лишнего фунта... — лукаво подмигнул Гилфорд, взмахнув стаканом. — Как ты правильно заметил, выделенное уже проиграно, а по чьей вине? Конечно, по вине этих красавиц. — Он бросил оценивающий взгляд на Вивьен, которая, опершись на плечо Николаса, встретила его весёлым прищуром. Рафаил, заприметив Николаса рядом, махнул ему рукой, улыбаясь шире: — Николас! Снова явился, чтобы сорвать самый крупный банк за полгода? — обратился он уже ко всему столу. — Знаешь, Астарион, этот малец тут бывает редко, но чтобы каждый его визит не превратился в новую легенду — такого ещё не случалось... — Граф Гилфорд, доброй вам ночи! — с озорной ноткой проговорил Николас, легко разворачиваясь корпусом к Рафаилу. Вивьен оказалась в кольце его руки — мягко, собственнически, чуть провокационно он прижал её к себе, будто они были неразлучной парой на этом разудалом балу порока. — Опять «граф», Николас, — притворно пожаловался Рафаил, заливисто смеясь и покачав головой. — Ну уж хотя бы здесь, в логове азарта, к чему церемонии? Зовите меня просто Рафаил, а не то почувствую себя древним пергаментом, а я, между прочим, надеюсь не превратиться в такую развалину даже на склоне лет. — Уверен, это вам точно не грозит... — Николас с театральной серьёзностью поднёс бокал к губам, взгляд его стал нарочито лукавым. Затем, глядя на Рафаила чуть снизу вверх и словно пропевая, добавил: — Уважаемый Рафаил... — Ах, какая же сладость льётся порой из вашего голоса, истинный сатир, ей-богу! — рассмеялся Граф. Астарион тем временем опустил карты в сторону, пасуя, предпочитая наблюдать, как на сцену выходит его друг, и внезапно почувствовал — рука Рафаила мягко легла ему на плечо. Граф наклонился, и его негромкий голос скользнул прямо к уху: — Ты ведь уже понял, что с этим пеплом не всё так просто, старый друг... Герцог не обернулся, только коротко усмехнулся, не сводя глаз с Николаса: — Как и со всей их семьёй, Рафаил. Уалубей держат слишком много масок в запасе. В этот момент партия сменила скорость: Николас, словно дирижёр на разогреве, бросил столу остроумный комплимент, парой ловких шуток насторожил соперников и в нужный момент сделал значительный взнос в копилку ставки. Остальные лорды — Аргелл, Девериль и Стэнли — поначалу замешкались, переглянулись, но под градом его ироничных замечаний и психологических уколов, балансирующих на грани подзадоривания и лёгкой издёвки, начали поддаваться общему азарту. — Что, джентльмены, неужели в столице ночи так дёшевы, что вы решите уступить бой лондонскому мальчишке? — бросил Николас, щедро раздавая улыбки. — Или, может быть, пора дать покой орденам и сыграть на всё, что осталось у сердца? — Дерзко! — бросил Аргелл, выпрямившись и выложив на стол серьёзную сумму. Девериль, подыгрывая, пожал плечами и хлопнул по купюрам: — Ну что же, из песни слова не выкинешь. Вперёд, поэты нашей эпохи! Стэнли, не желая проигрывать даже в спектакле, кивнул: — Если уж сегодня — пускай будет легенда... В этот миг ставки взлетели: на столе скапливалось всё больше наличных, шёпот и предвкушение разносились по залу. Николас вёл партию мастерски — ловко сбрасывал ненужные карты, остроумно подкидывал реплики, посмеивался, флиртовал то с Вивьен, то с удачей, и каждому из соперников подкидывал тот психологический ключ, который заставлял их верить — всё «по-настоящему». Кульминация наступила неожиданно: вся компания сделала последний взнос, поднимая напряжённую атмосферу до предела. Николас театрально выложил карты, обмахивая их раскрытой ладонью: — Джентльмены, сегодня фортуна решила быть особенно щедрой к сыну Англии! У него на руках оказалась великолепная комбинация. Следом — растерянные лица, разочарованные возгласы, а у Николаса — уже без сомнений горящий взгляд и блестящий выигрыш на столе. Деньги собирались стремительно, нить партии рвалась на ликовании и восхищённом смехе. Среди толпы уже начинали шептать: «Вот она — легенда очередной мокрой, порочной лондонской ночи!» А Вивьен, довольная и чуть ошеломлённая, медленно переводила взгляд между двумя мужчинами. Астарион, наблюдая этот триумф и затейливую игру, улыбался: сегодня ему посчастливилось увидеть не только азартную лондонскую партию, но и блистательный спектакль Пепельно-розовой розы. — Думаю, это была великолепная партия, господа, — с огнём в глазах заключил Николас, поднимая бокал. В его голосе прозвучала тёплая издёвка победителя, а рука уверенно отсалютовала остальным игрокам. Он легко и ловко начал собирать свой выигрыш, перелистывая пачки банкнот с торжественной плавностью мага, уверенного в своих секретах. — Но думаю, винить мне нужно, как всегда, тебя, моя милая, — шутливо, почти с благодарностью бросил он Вивьен. Изящной рукой Николас отделил внушительную сумму, аккуратно передал её девушке, и она с тем самым ленивым, вязким изяществом, что присуще лишь истинным гуриям, позволила деньгам исчезнуть в своей ладони. — Всегда к вашим услугам, моя пепельная роза, — мурлыкнула Вивьен в ответ, голос её лился бархатом, наполняя воздух ощущением праздника... или маскарада, подлинная суть которого всё яснее открывалась проницательному глазу. Астарион, наблюдая за этим обменом реплик и жестов, с лёгкостью угадывал тайную партию дуэта, скрытую от лишних глаз. Их союз был не призраком случая, а стройной партитурой для посвящённых. — Желаете ещё чего-нибудь, другой стол? Или, может быть, иных... удовольствий? — с кокетливой игривостью предложила Вивьен, взгляд её пробежал по обоим мужчинам с вызовом и лёгкой тенью наваждения ночной интриги. Николас с прелестной небрежной улыбкой перевёл взгляд на Астариона: — Вы как, Ваша Светлость? «Желаете чего-нибудь»? — Астарион, — чётко и уверенно произнёс Герцог, чуть приподнимая подбородок, словно желая закрепить собственное имя в пространстве этого ночного бала. На губах Николаса замерла тень удивления: — Простите?.. — Моё имя, — пояснил Астарион, на миг бросив взгляд в сторону Рафаила. — А то начинаю, подобно нашему другу Графу, чувствовать себя не в своей стихии. — Как пожелаете... — Николас чуть задумался, затем, вновь обретя светскую лёгкость, охотно повторил: — Астарион... Вы желаете продолжить за другим столом или же прогуляться по залу? — Пожалуй, прогулка мне по душе, — сдержанно улыбнулся Астарион. Два лорда, опоясанные ароматом недавней победы, мягко поднялись из-за стола, с последними поклонами ещё раз поблагодарили оставшихся игроков за прекрасную игру. И тогда Астарион, на миг повернувшись к Рафаилу, с лёгкой улыбкой спросил: — Ты с нами, Рафаил? Тот, к кому обратился Астарион, с задумчивым вздохом извлёк из кармашка золотые часы, щёлкнул крышкой с тихим звоном и с преувеличенным сожалением цокнул языком. — Увы, увы, друзья мои, — протянул он. — Я, признаться, ещё когда к вам подходил, был готов отправиться восвояси... Но кто же уйдёт, рискуя проспать легендарное выступление Николаса? От этих слов Николас лишь загадочно улыбнулся и чуть поправил слегка растрёпанные волосы, а Вивьен, поймав взгляд Рафаила, кокетливо вскинула брови: — Как, Граф, неужели сегодня вы не предаётесь пороку любви? Мои девушки вам не угодили? Или вдруг решили стать наконец идеальным семьянином? — губы её тронула почти дерзкая улыбка. Рафаил расхохотался звонко, открыто, отдавая должное всей недопустимости подобной мысли: — Вивьен, дорогая, скорее ад замёрзнет, чем я сам стану примером добродетели для потомков. Увы, мой сегодняшний проигрыш был слишком убедителен — ваши гурии, сами знаете, удовольствие по лондонским меркам не из дешёвых. С вашими прелестницами делить стоит победу, а не сокрушение. Он ловко кивнул джентльменам, с особенным галантным пиететом поцеловал руку Вивьен, после чего, слегка покачиваясь, удалился к выходу, оставляя за собой и запах крепкого алкоголя, и эхо жизнерадостной бравады. Астарион, Николас и Вивьен тронулись по залу, врастая в атмосферу густого табачного пара и мягкого гомона ночного клуба. Астарион мельком отметил: Николас, даже сейчас, когда маска его якобы опьянения должна была бы разбавиться небрежной походкой, шагал уверенно, почти чеканя шаг. Ноги выдавали аккуратную и твёрдую трезвость младшего Уалубея, не нуждающегося больше в излишней симуляции. Для публики этого было достаточно: театральное покачивание сходит на нет, и если пропадает, никто всерьёз уже не следит — все видят только силу и блеск победителя, умеющего нести свой выигрыш достойно, будто он уверенно уходит после спектакля, где играл самую красивую и рискованную роль. — А вы, Ваша Светлость, не желаете любви? — тихо, чуть лениво прошептала Вивьен, когда их небольшая процессия растворилась в пёстром движении ночного зала. Её прищур был насмешливо-обещающим, а в голосе скользил тот особый лондонский оттенок разбитной уверенности, которым владеют только хозяйки теневой стороны большого города. На этот раз Астарион заметил нечто новое: до сих пор он воспринимал её лёгкий тон как игру, но сейчас её взгляд стал прямее — и вдруг стало ясно, что своими «девушками» она распоряжается с размахом опытной хозяйки. — И какие же предпочтения вы готовы удовлетворить, мисс Коварство? — с полунасмешливым акцентом поинтересовался Астарион, склонившись чуть ниже, чтобы ответ прозвучал интимнее. — О, уверяю вас, поклонник истинного разнообразия не останется разочарованным, — мурлыкнула она, величественно и по-свойски оглядываясь вокруг, точно королева порочного бала. — Если вам по душе спутница для долгой душевной беседы, у нас есть образованные леди, знающие толк в спорах о Бальзаке и последней опере Мендельсона. А если желаете только красоту — с этим тоже нет проблем: самые разные типажи, любая палитра на вкус... Глаза, волосы, кожа — словно выбираете драгоценный камень у ювелира. Вивьен на миг задержала взгляд на Астарионе, а затем, понизив голос до шелестящего шёпота, продолжила с ещё большей пикантностью: — А вдруг вас интересует что-то экзотическое? Или хотите испытать настоящее приключение? В таком случае могу предложить девушку, которая, уверяю вас, у стены проявляет такую гибкость, что с лёгкостью закинет ножку вам на плечо... Остальные её достоинства вы сможете оценить и без моих рассказов, если рискнёте выбрать именно её. Герцог позволил себе неторопливую, чуть ироничную улыбку, ощущая, как слова Вивьен заполняют воздух, смешиваясь с вечерними ароматами и сладковатым гомоном клуба. — Вы, должно быть, истинная Лилит из вавилонских мифов, соблазняющая и продающая лилим своими руками, — негромко, с тёплой интимной усмешкой заметил Астарион, останавливая на Вивьен внимательный, чуть ленивый взгляд из-под полуприкрытых век. — Я предпочитаю звать себя Хранительницей запретных желаний, Ваша Светлость, — легко ответила Вивьен, лучась властью и лёгким соблазном. — Но если вам угодно приписать мне что-то демоническое... Что ж, с благодарностью приму это как комплимент. Лишь одно правило: если я соблазнила вас к своим лилим, помните — они моё настоящее сокровище. Возвращайте их в целости, а не сокрушёнными вашими страстями... На губах Герцога заиграла тень искренней усмешки. — Теперь я понимаю, почему вы называете себя Хранительницей, — заметил он, позволив голосу стать чуть мягче. — Но я, с вашего позволения, остановлюсь на простом и понятном «мисс Коварство». И, к вашему сожалению, должен разочаровать: нынче мои планы не включают плена или новых восточных приключений. Однако дорогу сюда я теперь знаю, и смею надеяться, вы не откажете мне впредь в столь искусном подборе удовольствий. Вивьен с хищной, почти театральной элегантностью сделала безупречно учтивый поклон, чуть обнажив изгиб плеча: — Всегда к вашим услугам, Ваша Светлость. В этот момент Николас, следивший за их диалогом с лёгкой улыбкой, вынул из кармана расписные старинные часы. Его взгляд остановился на циферблате, и он, слегка наигранно вздохнув, обратился к Астариону: — Раз уж вы не намерены сегодня предаваться греховным объятиям, Ваша... — начал он тоном полушутливого упрёка, но, встретившись с предостерегающим, чуть ироничным взглядом Герцога, тут же поправился: — Простите... Астарион, что скажете, быть может, пришла пора завершить ночь? — Вполне, — ответил Астарион спокойно, без сожаления. — Я получил от этой ночи массу удовольствия, но пресыщаться не стоит: вкус жизни — вещь хрупкая. Два лорда положенным светским жестом оставили прощальные поцелуи на изящных руках Вивьен, бросили напоследок пару недосказанных фраз — и неспешно отправились к выходу, растворяясь в золотистом полумраке покерного зала и уводя за собой тень минувшей ночи — ночи загадок, игры и, быть может, зарождающегося настоящего союза. В мягкой, уютной полутьме кареты, где скользили редкие уличные огни, оба Лорда устроились, вытянув ноги и откинувшись на бархатные спинки сидений. Николас, не теряя привычной лёгкости, достал из-под сиденья бутылку вина — её горлышко мелькнуло в полумраке, отражая отсветы уличных светильников. — Ну что же, Астарион, — весело, с лёгким мальчишеским задором начал он, — быть может, отметим мой небывалый, но столь приятный триумф? А то заметил я: вы так пристально следили за каждым ходом игры, что почти не предавались прелестям здешних напитков. — Как и вы, Николас... — с подчеркнутой невозмутимостью заметил Астарион, скосив на собеседника прищуренный взгляд. В этот момент с лица Николаса наконец спала последняя маска напускного опьянения: исчезла ленца в движениях, исчезла театральность в улыбке — всё заменил искренний, по-настоящему живой блеск ума и тайной радости. — Вы же совсем не были пьяны, — продолжил Герцог. — Хотя, признаться, ваше притворство было безукоризненным. Настолько, что я почти поддался, — ни один человек за столом не наблюдал за тем, как ловко вы меняли и подменяли бокалы... Николас, полностью расслабившись, с довольством откинулся на сидение. Он легко, уверенно открыл бутылку вина, и в его улыбке мелькнул отблеск признания мастерства: — Браво... Вот уж действительно, браво, Астарион! Никто прежде не ловил меня на спектакле столь явно. Вы первый, кому это удалось... Он выдержал короткую уважительную паузу, наполняя бокалы, и слегка наклонился вперёд: — И всё же, позвольте узнать, что вас заставило насторожиться и выдало меня? — Глаза, — коротко и уже почти доверительно ответил Астарион, наблюдая за собеседником. В глазах Николаса на миг вспыхнуло подлинное удивление: искреннее, нетеатральное, не рассчитанное на публику. Но Герцог продолжил с лёгким усмешливым укором: — Ваша жестикуляция и слова, даже манера разговориться, были безупречны для пьяного весельчака. Но во взгляде не было ни мути вина, ни неряшливого рассеивания: вы были ясны, как во время наблюдения за сестрой на утренней прогулке... А уж после, когда мы покидали зал, ваши ноги были настолько устойчивы, что я без сомнений пригласил бы вас пуститься в сложнейший кадриль. Сомнительно, что вы ошиблись бы хотя бы в одном па. — Учту на будущее, — с озорной полуулыбкой бросил Николас, не спеша разливая ароматное вино по хрустальным бокалам. — Вы, похоже, по-настоящему искусны в наблюдениях. Я будто ощущаю дух Грегори: ни единый жест не ускользает! Он протянул Астариону бокал, и багровое вино поднялось к губам Герцога, поймав золотистый отблеск уличных ламп. Тот сделал небольшой глоток и после короткой паузы отозвался: — Думаю, вашему брату в этом я бы всё же уступил, — заметил Астарион с усмешкой. — Его участие во внешнеполитических интригах ценит вся страна... Хотя признаюсь: наблюдение за людьми — с юношества моя страсть, едва ли не поглотившая меня сильнее путешествий. Николас хмыкнул задумчиво, постукивая по краю бокала: — Вам следовало бы устроить «дуэль наблюдателей» с Грегори, — заметил он с заразительной лёгкостью. — Я бы охотно взялся за организацию ставок и с радостью открыл бы турнир для всей аристократии Лондона. Астарион чуть улыбнулся этому дерзкому вызову и, склонив голову, наконец озвучил то, что давно занимало его ум: — А всё же... Зачем изощрять спектакль до такой степени? Мне казалось, в блефе вы и без напускного пьянства весьма искусны. Для победы нужна лишь холодная голова. Николас поднял бровь, задумчиво водя пальцем по ножке бокала, словно рисуя воображаемую партию: — Во-первых, мне это в удовольствие — внутри меня наверняка проживает неудовлетворённый актёр, — насмешливо бросил он. — А во-вторых, как легко игроки расслабляются, думая, что ты уже давно под властью алкоголя! Это отдельная радость — наблюдать, как в их улыбках, жестах, словах исчезают осторожность и маска, когда, как им кажется, ты стал беззащитной мишенью. Ну и в-третьих, если быть до конца честным... это просто весело. Он с лёгкой, почти мальчишеской небрежностью пожал плечами, довольный своей маленькой победой не меньше, чем сегодняшним выигрышем за покерным столом. Астарион размеренно поводил бокалом, вглядываясь в густой, бархатный поток вина и ощущая, как его терпкий аромат смело вступает в игру с ночным лондонским воздухом за окном. Карета мягко плыла по мощёным улицам, где под золотыми фонарями отражались блики прошедших событий и смешивались с предчувствием чего-то нового — будто сама ночь деликатно прислушивалась к неспешному разговору двух не слишком старых, но уже достаточно искушённых мужчин. — Должен признать, Николас, театр — будто ваше семейное искусство, — сказал Астарион, улыбаясь уголками губ и бросая на собеседника тёплый, искренний взгляд. — Вы, ваша сестра, ваши братья, каждый из вас умеет быть и разным, и настоящим одновременно... И ведь это даже не умело надетая маска — больше похоже на некое врождённое чутьё к перемене мира вокруг. — О, милорд, — весело откликнулся Николас, запрокидывая голову, — неужели вы и правда надеялись разгадать все тайны Уалубеев за одну ночь или за одну игру? Поверьте, чтобы приблизиться к разгадке, понадобится не только талант наблюдателя, но и редкостное терпение. К тому же главная премудрость нашего семейного театра — всегда за Дианой. Имя сестры прозвучало с особой нежностью: не столько как предупреждение, сколько как искреннее восхищённое признание. Астарион на мгновение задумался, сменил позу, неторопливо отпил из бокала и уставился в мутное стекло окна, где отражался вихрь прожитого дня. В его памяти всплывали образы Дианы: она оборачивалась то сиреной в вихре бала, то обольстительной феей в гостиной среди солнечного света, то строгой и сильной хозяйкой за семейным столом, то суетливой юной дриадой в парке на утреннем солнце... — Ваша сестра... действительно удивительна, — медленно произнёс он, стараясь сохранить голос нейтральным, но скрыть искреннее признание и едва уловимую задумчивость было невозможно. Николас, мгновение смотревший вперёд, вдруг повернулся, хитро прищурившись. В его голосе прозвучала особая интонация взрослого друга, не брата и не соперника: — Вот оно! — воскликнул он чуть тише обычного. — Слышу задумчивую ноту в вашем голосе... И раз уж так, смею спросить прямо: можете ли вы с полной уверенностью утверждать, что не попали под чары Дианы за столь короткое время? И не думайте, что я похож на братьев, бросающих перчатки сердечным противникам. Мне просто любопытно: отзвенело ли эхо её обаяния у вас в душе? Или вы удержались — и равнодушие по-прежнему служит вашей короной? В этот момент их взгляды встретились, и Астарион почувствовал, что вопрос вовсе не беззаботен — напротив, он будто вёл к какому-то невидимому порогу, за которым начинались те самые дороги, где чувства и выборы становятся роковыми. — Буду более чем откровенен, — начал Астарион с той открытой прямотой, которую они с Николасом раз и навсегда выбрали в этом ночном разговоре. — Как мы уже выяснили в парке, вас правда не пугает лишняя искренность. Я действительно очарован вашей сестрой... даже, наверное, больше, чем сам это сейчас ощущаю. Но это какое-то необычное, даже для меня самого, чувство. Я определённо точно могу сказать, что не влюблён, — прошу прощения за подробности, но для меня влюблённость обязательно связана ещё и с влечением... — здесь он запнулся, чуть улыбнулся, подбирая слова с той редкой застенчивостью, что редко показывается на его лице. — И физическим откликом, если говорить совсем уж прямо. Тот с лёгким пониманием кивнул, не перебивая и давая пространство для честности. — А вот этого, — медленно продолжил Астарион, — я, признаюсь, не ощущаю вовсе. Но сила её притяжения — бесспорна. Мне нравится разговаривать с ней, угадывать её, простите, шаловливость... И я уже дважды участвовал в вашем братском «дежурстве» — приглядывании за маленькой леди. И это... неожиданно глубоко откликается внутри меня. Герцог задумался, словно хотел быть услышан ещё чуть более ясно: — Признаться, когда она заметила, что ещё немного — и я буду неотличим от её братьев, я почувствовал странное, удивительное тепло. Словно всё, что обычно казалось скучной светской игрой, вдруг обернулось чем-то подлинным и нужным — словно впервые за долгие годы меня приняли за «своего». Он посмотрел на Николаса долгим внимательным взглядом, сам удивившись внутреннему напряжению: словно ждал, что сейчас прозвучит не просто одобрение или шутка, а нечто более судьбоносное. Однако Николас только мягко улыбнулся в ответ — той особой мужской улыбкой, в которой было и сочувствие, и поддержка, и тихое родственное понимание, словно сам факт подобного откровения был для него естественнее любой игры или ставки. — Знаете, а я рад вашему ответу, — сказал Николас тихо, почти задумчиво, но с какой-то искренней теплотой, лишённой иронии, которая так легко сверкала в его глазах всю ночь. — И если Диана способна затрагивать в вас такие струны души, не бойтесь позволять им звучать. В конце концов, у неё уже столько братьев, что если станет на одного больше — уверен, это будет ей только в радость и в развлечение. А слухи... — Он чуть презрительно махнул рукой. — О, пусть говорят! Уж если у людей достаточно времени для пересудов — значит, своих дел у них маловато. И потом: у двух первых родов Англии нет ни малейших причин волноваться из-за пустых пересудов. Астарион вдруг почувствовал, как в нём растворяется то странное напряжение. Всё стало просто, иронично и легко — словно невидимая нить непонимания была разрублена добрым словом. Он медленно поднял свой бокал, и в его голосе зазвучала та самая честность, которая располагала, очищала, делала родными двух случайных путников лондонской ночи: — Тогда поднимаю бокал... за вашу сестру, Николас. Надеюсь, ваши братья будут столь же благосклонны ко мне, как вы, в моём несколько странном желании стать ей не кровным, но хорошим братом. Николас быстро и почти торжественно поднял свой бокал, встречая взгляд Астариона своим, ясным и открытым: — Полностью поддерживаю этот тост, Астарион. И не сомневайтесь: если ваши намерения всегда будут столь чисты, как сейчас, наш дом для вас будет открыт, и вы всегда будете желанным гостем за семейным столом. Хрустальный звон бокалов разнёсся в ночной тишине кареты, подкрепляя новый союз и безмолвное братство. За окном промелькнул золотой свет очередного фонаря, а вместе с ним — и тень пройденной ночи, полной открытий, признаний, азарта и честной игры не только в карты, но и в чувства.