До последнего стука сердца

      Наступило очередное утро, которое далось Кацуки с непосильным трудом. Стоило только ощутить резкое покалывание в районе груди, как он резко принял сидячее положение и начал громко и сбивчиво дышать, стуча со всей силы в грудную клетку, словно это сыграет хоть какую-то роль. Но в этот раз рядом уже стоял обеспокоенный Изуку, протягивающий несколько капсул и стакан с прохладной водой. Кацуки не нашел в себе силы начать язвить с самого утра и спокойно выпил таблетки, постепенно восстановив нормальный сердечный ритм.       Теперь при каждом приступе рядом оказывался Изуку, чье присутствие Кацуки находил очень надоедливым, но уже достаточно привычным, чтобы желать доброе утро. По крайней мере он ясно понимал, что без этого обеспокоенного человека рядом, он бы давно уже откинулся в мир иной от тянущей боли в сердце и нарастающей скуки.       А Изуку и рад был помочь, ведь в отличие от вечно лежащего Кацуки, которому прописали строгий постельный режим, он все еще может стоять на своих ногах и куда-то выходить. Конечно, бывали легкие головокружения и предобморочные состояния, но Изуку мастерски их предотвращал, так как вовремя принимал лекарства.       В какие-то определенные моменты Кацуки казалось, что взгляд его соседа становился совсем замыленным, словно внутри его головы была всепоглощающая пустота, маленькая черная дыра. Ему было крайне любопытно, что ощущает человек с опухолью мозга, и насколько сильно это мешает жить. Но Изуку на такие вопросы только ярко улыбался и говорил, что с ним все хорошо. Кацуки напрягало это «все хорошо». Он чувствовал двойное дно в этих словах, микроскопическую каплю неискренности, будто тот, кто их произносил, желал скрыть ото всех боль, которую он испытывает изо дня в день. Кацуки чувствовал, но не стал предпринимать никаких мер, пока у Изуку были силы улыбаться.       Боль, которую испытывал Изуку, невозможно было описать словами, но он уже настолько привык игнорировать ее, что ни один мускул на лице не шевелится, только улыбка становилась еще шире, словно привычка самого организма — сопротивляться боли, улыбаясь. Сначала это была обычная мигрень, перерастающая в резкую слабость во всем организме. Но после последней диагностики все наконец встало на свои места. Современные лекарства, конечно же, несомненно помогали облегчить состояние Изуку, но иногда он все равно зависал как старый компьютер, словно в голове произошла какая-то ошибка и «процессор» не мог обработать поступающую информацию. Однако спустя несколько секунд он приходил в норму как ни в чем не бывало.       — Каччан, у тебя есть мечты? — Однажды совсем внезапно спросил Изуку.       — Сдохнуть. — В своей привычной манере ответил Кацуки и язвительно улыбнулся.       — Я задал серьезный вопрос, Каччан. — Изуку показательно надулся, скрестив руки на своей груди.       — Да какие в моем состоянии могут быть мечты? — Взгляд Кацуки резко помрачнел, а плечи опустились, словно он в секунду лишился всех сил.       — А представь, что ты уже здоров, что бы ты хотел сделать? — Изуку подобрался к кровати Кацуки, усевшись на холодном полу, ибо уже знал, что в такие моменты он будет говорить совсем тихо, как будто только для себя.       — Разве я могу позволить себе мечтать в таком состоянии? — В голосе Кацуки прозвучала доля отчаяния, когда тот в очередной раз схватился за свою больничную рубаху.       — Просто представь…       — Я хочу отправиться в путешествие, — Еле слышно начал Кацуки, устремив свой взгляд в сторону окна, — этот мир настолько огромный, а мы в нем такие маленькие и незначительные, даже наши жизни как будто совсем ничего не стоят. Я хочу увидеть этот мир, увидеть, как живут другие люди. Не хочу оставаться на одном месте, потому что жизнь такая хрупкая. Одно неверное движение – и ты уже в могиле. Нужно жить без сожалений, чтобы было что вспомнить. Чтобы все хорошие моменты и события перекрыли весь этот больничный кошмар…       Изуку, словно заколдованный, смотрел на Кацуки, который рассказывал о своих маленьких мечтах, и находил это завораживающим, а то, каким расслабленным становился сосед по палате в подобные моменты — замечательным. Уголки губ самого Кацуки поднимались время от времени, и Изуку не мог не подметить эти детали. Как и он сам, Кацуки был обычным подростком, лишенным нормальной жизни. Им обоим нужно было мечтать о чем-то конкретном, а может даже и эфемерном, лишь бы было за что уцепиться. Изуку положил свои руки на кровать, приложил на них голову и наблюдал за тем, как солнечный свет отражался в его бордового цвета глазах, как сияла бледная и аккуратная кожа, как золотистые волосы торчали во все стороны, как дрожали губы, стоило сказать что-то лишнее, как подергивались плечи, словно вот-вот опять накроет приступ, но к счастью до него не дошло. В редкие моменты искренности Изуку всем своим сердцем понимал, насколько же сильный Каччан, несмотря на свое состояние. И эта мысль дарила ему тепло.       — А ты чего молчишь, неумеха? Сам то о чем мечтаешь? — Кацуки слегка надавил указательным пальцем на лоб Изуку, выводя того из околдованного состояния.       — Я? — Изуку опешил, а затем сморщился от чужого холодного пальца на своем лбу.       — А ты еще кого-то в палате видишь?       — Я хочу пойти в школу! Я ведь уже говорил тебе, что не ходил в нее. Я учился на дому из-за слабого здоровья, поэтому не знаю, что такое сидеть на уроках, записывать что-то с доски, писать тесты, отстаивать очередь в столовой, идти с кем-то домой после уроков… Я знаю обо всем этом только из прочитанной манги, для меня это какая-то другая жизнь, совсем не похожая на мою серую и скучную. — Изуку опустил голову, сжимая в руке простынь с койки Кацуки.       — Не хочешь выйти на улицу? — Кацуки внезапно спросил шепотом, оказавшись рядом с ухом Изуку, от чего тот резко отскочил от неожиданности.       — Каччан!, — Щеки Мидории совсем слегка порозовели, — тебе прописан постельный режим.       — Никто не узнает. Смотри, совсем скоро сакура отцветет. Ты ведь наверняка ни с кем не смотрел на цветение? — Кацуки аккуратно встал со своей койки, снимая со своего пальца надоедливый и пищащий пульсометр.       Хождение для Кацуки было чем-то сродни супергеройству. Ноги его практически не держали, что даже путь до туалета казался задачей со звездочкой. Но рядом снова был Изуку, который, взяв своего соседа за плечи, помогал ему идти.       Миновав проходящих мимо и ничего не подозревающих медработников, мальчики оказались во внутреннем дворике больницы, в котором по-настоящему чувствовалась весна. В отличие от прохладной палаты, на улице можно было полноценно почувствовать согревающие лучи дневного солнца, что приятно щекотали кожу. Во дворике было несколько скамеек и два цветущих дерева, один вид которых заставлял восхититься.       — Ну и чего ты встал как вкопанный? — Тяжело дыша спросил Кацуки, которому весь этот путь явно показался самой главной ошибкой.       — У меня просто нет слов. Это так красиво! — Изуку внимательно смотрел как розовые лепестки потихоньку падали от ветра, пока один не упал на золотистые волосы соседа.       — Ты чего на меня так уставился?       — Ничего. — Изуку улыбнулся и хотел было дотронуться до волос Кацуки, но быстро одернул свою руку и потащил его до ближайшей скамейки.       Приземлив свою несчастную тушку на деревянную скамейку, Кацуки наконец выдохнул, словно пробежал марафон в несколько десятков километров. Он пытался привести дыхание в норму, направив свой взор на чистое безоблачное небо. Ветер приятно ласкал его кожу, от чего улыбка невольно появилась на лице. Кацуки скучал по улице, по кислороду, по бескрайнему небу. Его слишком давили стены и белый потолок с холодной мигающей лампой.       Изуку же как будто наполнился невероятным количеством сил, позабыв про головную боль. Совсем как маленький впечатлительный ребенок, он пытался ловить розовые лепестки, что падали также обильно, как снег зимой.       — Смотри, Каччан, тут в клумбе еще какие-то цветы. — Восторженный Изуку бегал по внутреннему дворику, пока резко не упал на землю.       — Эй! — Кацуки моментально поднялся со скамейки, и хотел было помочь, но услышал звонкий смех, исходящий от Изуку.       — Все в порядке! Хахаха, падать на зеленую траву оказывается так приятно. — Тело Мидории пронзила внезапная мимолетная слабость, от чего он не смог удержать равновесие, но привыкший падать в абсолютно любых ситуациях, он даже не придал данному происшествию никакого значения.       Недовольно цокнув, Кацуки присел обратно, вновь устремив свой взгляд на небо. Глаза слезились от яркости, но он не сводил их с неба, желая запечатлеть бескрайний голубой цвет в своем мозгу. Лепестки цветущей вишни беспорядочно летали вокруг, недалеко от него восторженно шумел сосед, все эти незначительные мелочи смогли принести в сердце Кацуки долгожданный покой и ощущение, что это все похоже на приятный сон, в котором не существует ничего плохого.       — Эй ты там, — Кацуки до сих пор испытывал трудности в разговоре со своим соседом, что даже сдать сложный тест по математике было бы проще, чем сказать чужое имя, — не хочешь сбежать?       Безумная, но шуточная мысль на мгновение поселилась в голове Бакуго, что он не мог не сказать о ней.       — Что? — Глаза Изуку округлились от неожиданности.       — Сбежим давай, говорю. Чтобы никаких осмотров, врачей, дурацкой палаты. Будем жить на полную катушку, пока наши бездыханные тела не найдут под каким-нибудь мостом.       — Давай. — Без раздумий ответил Изуку, отряхивая свою пижаму от прилипшей травы.       — Ты всегда сразу соглашаешься на всякую хуйню, кретин? Да о тебе любой мошенник мечтает. — И Кацуки, неожиданно для себя, начал смеяться, как никогда прежде.       — Я согласился только потому что это ты, Каччан.       Изуку удивленно уставился на Кацуки, который как гром среди ясного неба разразился жизнерадостным смехом, от чего у него самого улыбка полезла на лицо. Он впервые видел Каччана таким искренним, самым обыкновенным пареньком, который, в конечном итоге, начал потихоньку открываться и показывать свои настоящие чувства. И Изуку это несомненно радовало. Словно он сумел подобрать единственный правильный ключик среди тысячи неподходящих и хотел, чтобы Кацуки был настолько же честен к своим глубинным эмоциям всегда.       — Нам пора возвращаться, пока надоедливая карга в белом не заметила нашего отсутствия. Мечтать о побеге, конечно, хорошо, но оставим это на потом, — Кацуки подозвал к себе застывшего Изуку, который уж слишком пристально наблюдал, — я тебе не животное в зоопарке, иди уже сюда, помоги встать.       Изуку медленно подошел к скамейке и продолжал улыбаться так широко, словно он сейчас самый счастливый человек на всей планете. Он осторожно поднял свою слегка дрожащую руку и, наконец, решил позволить себе смахнуть нежный лепесток сакуры, который впутался в волосы Кацуки еще с их прибытия.       — Что ты творишь, придурок? — Недовольно пробурчал Кацуки, ощущая внутри какое-то неприятное покалывание.       — Просто убираю улики, чтобы никто не узнал о нашем преступлении. — Изуку продолжал улыбаться, держа в голове мысль о том, что даже несмотря на внешнюю колючесть, волосы Кацуки оказались слишком мягкими, даже не хотелось убирать от них руку.       Они в тишине добрались обратно до палаты, избегая любых посторонних глаз, попадавшихся на их нелегком пути. Кацуки то и дело норовил выпасть из рук Изуку, но он лишь начал держать еще крепче, даже сквозь ткань пижамы ощущая, каким небольшим оказалось тело Каччана.       — Не смей вообще хоть одной живой душе проболтаться, что мы с тобой выходили наружу. Иначе врачи точно усилят слежку за моим состоянием. Почему все вокруг думают, что я, блять, хрупкий как хрустальная ваза. Подумаешь, проблемы с сердцем, а кто сейчас здоров? — Кацуки недовольно плюхнулся на свою койку, заметив, как на улице постепенно вечерело, пока они поднимались к себе в палату.       — Я сохраню наш секрет, Каччан! И ты вовсе не хрупкий. Я считаю тебя очень сильным.       Но Кацуки не ответил на эти слова, только лег, накрывшись с головой, всем видом показывая, что хочет отдохнуть, уж слишком его вымотало их маленькое совместное приключение.       Совсем недолго они просидели в привычной тишине, пока каждый был погружен в свои собственные мысли. Через несколько минут дверь в палату тихонько приоткрылась, на что Кацуки заметно так вздрогнул, ожидая, что сейчас зайдет медсестра и снова заставит пить отвратительные лекарства, от которых у него уже несварение. Но в дверях стояла невысокая женщина с темно-зелеными прямыми волосами, держа в своей руке большой и, вероятно, тяжелый пакет.       — Мама! — Изуку подскочил со своей койки, от чего на мгновение потерял равновесие.       — Изуку, будь осторожнее, тебе не обязательно вставать, чтобы встретить меня. — Женщина едва успела удержать своего сына от падения, после чего они тихонько посмеялись.        Раздраженный от лишних людей в палате Кацуки на мгновение подумал, что смех этих двоих был уж слишком похожим.       — Мама, это Каччан, — Изуку показал рукой на соседскую койку, — он теперь мой друг.       — Приятно познакомиться, я Мидория Инко, мама Изуку. Я хоть и не первый раз прихожу сюда навестить сына, но это первый раз, когда он захотел меня с кем-то познакомить. — Женщина подошла к растерянному Кацуки и положила свою теплую ладонь ему на плечо, одарив мягкой улыбкой.       — Мы с ним даже не… — Увидев добрый взгляд чужой женщины, Кацуки резко замолчал, не желая заканчивать свое предложение.       — Знаешь, Изуку с самого детства был слабее своих сверстников, из-за чего у него совершенно не было друзей. Я до сих пор виню себя за то, что мне не удалось подарить ему счастливое беззаботное детство, но я рада, что у него появился настоящий первый друг, хоть и стенах больницы. — Инко поклонилась, на что Кацуки только отвел взгляд, словно стыдился своих собственных мыслей.       — Каччан очень много мне помогал в течение этого времени. Я правда ему благодарен. — Изуку прервал эту нарастающую неловкость.       — Спасибо, что стал первым другом моего сына, Каччан-сан. — Женщина протянула ему свою руку.       — Я Бакуго Кацуки. Не называйте меня таким странным прозвищем. — Кацуки нехотя потянулся, но из уважения пожал чужую руку, а затем быстро отвернулся.       Инко продолжала улыбаться, посчитав этого мальчика очень забавным. После женщина вернулась к своему сыну, доставая ему на кровать из пакета все, что принесла.       — Мам, тебе не показалось, что Каччан слишком исхудал? — Изуку старался говорить очень тихо, чтобы Кацуки даже не слышал их разговора.       — Ты прав, Изуку. Когда я увидела его впервые, он казался мне немного крупнее, — Также тихо ответила Инко, мимолетно бросив взгляд на нового друга сына, — может тогда я поделюсь с ним кацудоном, который принесла для тебя?       — Давай лучше это сделаю я, боюсь, ты не справишься с характером Каччана.       Изуку достал из пакета завернутый бенто бокс и, осторожно встав с койки, быстро оказался напротив ничего не подозревающего Кацуки.       — Ты чего мне опять глаза мозолишь?       — Каччан, я заметил, что ты практически не ел в последнее время. Я знаю, что тебе прописали жесткую диету, но мы уже нарушили одно правило, так почему бы не сделать это снова? — Изуку протянул открытый бокс, в котором лежал свежий рис со свиной отбивной.       Один только аромат этого блюда заставил голодный желудок Кацуки съежится от неистового желания поглотить аппетитную свинину в хрустящей панировке. Его глаза жадно наблюдали, как еле заметный пар все еще исходил от блюда. Кацуки очень громко сглотнул, после чего отвернулся, как будто хотел себя заставить забыть о предложенной вкусной еде.       — Нет, я не голоден. — Он попытался быть убедительным, но урчание, заполнившее всю палату, с потрохами выдало бедного Кацуки, который забыл какой была на вкус домашняя и не очень здоровая еда.       — Скажи а. — Изуку палочками взял самый большой кусочек мяса и поднес его ко рту все еще недовольного Кацуки, на что тот просто сдался и, резко открыв рот, разом все проглотил.       — Не смей так больше делать. — У Кацуки совсем немного покраснели уши от действий своего новоиспеченного друга.       — Кроме нас никто не будет знать, что ты съел что-то вредное. — Изуку счастливо хихикнул, продолжая кормить явно подобревшего Кацуки.       Он помнил, что приносили медсестры на завтрак и ужин для Кацуки. И это всегда была абсолютно пресная еда, лишенная всякого вкуса, что в какой-то момент Кацуки просто перестал ее есть, будто устроил маленький бунт или его желудок просто отказывался принимать внутрь себя эту пародию на еду. Никакая каша на воде без соли и сахара не заменит вкус домашней еды, что была приготовлена с любовью, но Кацуки уже не помнил ее вкус, словно это было в прошлой жизни. Ему запретили жирную, жареную и соленую пищу, составив оптимальное меню, чтобы добрать недостающие компоненты. Но Кацуки смывал почти все в унитаз, продолжая терять в весе.       Пока Изуку продолжал радостно проводить долгожданное время с мамой, Кацуки вновь погрузился в глубины своих мыслей, анализируя очередной прожитый день. Он до сих пор не хотел признавать, как на самом деле его порадовала фраза о том, что он стал чьим-то первым другом. Это заставило его задаться вопросом, а были ли у него вообще настоящие друзья хоть когда-нибудь? Очевидный ответ — нет. Иначе бы хоть кто-нибудь, кроме родителей, помнил о его плачевном состоянии и пришел навестить. Но Кацуки был все это время один, пока в жизнь не ворвался чудик с кудрявыми зелеными волосами, всеми силами навязывая ему свое присутствие.       Кацуки было абсолютно точно приятно от осознания того, что у него появился друг. И даже сегодняшнее маленькое приключение позволило ему перестать бояться мечтать о чем-то бóльшем за пределами больницы. Наблюдение за цветущей сакурой в компании с Изуку породило жадное желание внутри Кацуки — хотеть чего-то большего. Хотеть выйти из больницы и разделить именно с Изуку каждый прожитый день, наблюдать за его наивной детской реакцией, да и самому ощущать себя живым и настоящим.       Вот только неприятное покалывание в груди вновь возвращало его из светлых мыслей обратно в суровую реальность. Неприятная боль продолжала приносить дискомфорт в слабое сердце Кацуки, каждый раз, пока он представлял себе образ улыбающегося Изуку. «Очередной приступ» — подумал он и выпил таблетку, так и не разобравшись в причине подобной реакции организма.