До последнего стука сердца

      Деревья за окном покрылись густой зеленой листвой, а солнце согревало сильнее, чем раньше. Совсем незаметно наступило лето. Обычно это была жаркая, до сумасшествия знойная пора, которая сопровождалась громким жужжанием цикад и частыми дождями.       Бессонные ночи для Кацуки в этот период стали привычным делом. Голова то и дело была забита самыми разными и до боли ненужными мыслями. Всем своим существованием они прогоняли сладкий и долгожданный сон после тяжелого дня. Он спал перерывами, такими короткими, что стоило закрыть глаза, и они мигом распахивались, излучая непомерных страх. Однако сам Кацуки так и не понял, чего именно он боялся.       Первым делом его взгляд устремлялся на соседнюю койку, и в практически кромешной темноте Кацуки пытался разглядеть силуэт Изуку. Только спустя несколько минут наблюдения за тем, как его друг, накрытый теплым одеялом, мирно дышал, он словно выходил из состояния транса обратно в реальность и резко отводил голову обратно. В такие моменты он размышлял лишь о том, что сделал что-то неправильное или даже аморальное. Невозможно было не признать тот факт, что Кацуки теперь было в разы спокойнее от того, что в палате, где он ненавидел абсолютно все, находился один единственный человек, потерю которого он точно ни за что в жизни теперь не переживет.       А боли в сердце не утихали, становясь все интенсивнее с каждым днем. Стоило ему мельком взглянуть в сторону копошащегося Изуку, как незнакомое щекочащее чувство пробиралось где-то глубоко в груди под ребрами, а сердечный ритм становился все более непредсказуемым. Такие ощущения для Кацуки были знакомыми и незнакомыми одновременно. Сердце сбивалось после вспышек злости или при резком подъеме, когда организм пытался прийти в себя. Но от новых неопознанных чувств он не испытывал агрессии, только непонятное тепло, распространяющееся по каждой клеточке тела, и от этого моментами становилось тревожно, словно эту ситуацию он совсем не мог контролировать собственными силами. Слабость — то, чего Кацуки пытался избегать всеми возможными способами.       Аппарат начинал пищать намного чаще, и на каждое резкое изменение Изуку отвлекался от своих дел и сразу же спешил к Каччану со стаканом ледяной воды.       — Все в порядке, уйди. — Кацуки мельком глянул на Изуку и сразу же, всего на долю секунды, почувствовал, как сердце пропустило очередной удар.       — Как ты можешь быть в порядке, когда аппарат показывает сто тридцать ударов в минуту, а затем резко снижается до семидесяти? Каччан, хотя бы сейчас, не будь таким упрямым. — Изуку даже не шевельнулся, своим серьезным видом ясно давая другу понять, что не даст ему пропустить прием лекарств.       — Я тебе говорю, что все нормально. Я знаю свой организм. — Кацуки отодвинулся чуть ближе к стене, желая избежать любой разговор.       — Тебе совсем не идет быть таким упертым. Это ведь касается твоего здоровья. — Изуку в такие моменты тоже был до жути упрямым, совсем не уступая Кацуки в этом деле.       — Отвали я тебе сказал. — На этот раз очень грубо, словно он вновь возвел непоколебимые стены.       Изуку в какой-то мере всегда пытался понять соседа, даже не имея представления, что творится у того в голове. Он мечтал стереть вечно хмурый и недовольный вид с лица Кацуки и нарисовать на нем счастливую улыбку. Единственное, в чем был уверен Изуку — Кацуки точно вылечится и наконец перестанет скрывать свои настоящие эмоции за недоступной маской.       Сердце Кацуки не находило покой даже когда Изуку время от времени покидал палату, чтобы пройти очередное обследование и получить новую дозу таблеток. Оставаясь наедине с собой, все мысли неосознанно вели к нему и это действительно раздражало. Кацуки начинал думать о том самом светлом будущем, что ждало его за пределами белых стен. В своей голове он давно составил план, по каким местам бы повел Изуку, угощая его всем самым вкусным, что только сможет найти, а может и приготовит сам специально для него, выражая свою искреннюю благодарность. Мыслями Кацуки уже где-то в океанариуме, наблюдал за проплывающим китом, а рядом восторженный Изуку, дергающий его за рубашку и без конца повторяющий «Каччан, посмотри». От такого улыбка с лица Бакуго не сходила ни на секунду, что любой, кто увидел эту картину, посчитал бы его сумасшедшим.       — Бесит.       Кацуки сказал это на выдохе, не переставая ощущать внутри себя неопознанные чувства, которым он не смог дать имени. Без Изуку в палате было слишком тихо, непривычно. Но стоило услышать звук легких шагов за дверью, он без сомнений знал, что Изуку вернулся.       Когда-то его раздражали виноватый взгляд, опущенная голова и слово «хорошо», которое въелось на подкорке. Но сейчас Кацуки в буквальном смысле пытался убрать улыбку с лица, лишь бы не показывать как он был на самом деле рад. На нем опять маска из безразличия, он продолжал ее носить, даже несмотря на то, что в последнее время это вызывало некоторые трудности.       Изуку же без сил падает на свою койку, тяжело дыша. Ощущение, словно его помотало по всем кругам ада, так и не позволив ни единой минутки на отдых. Кацуки на одно мгновение перевел свой взгляд на соседа и одновременно с этим пытался опустить уголки своих губ и успокоить участившийся пульс.       — Врачи в очередной раз сказали, что опухоль пока не распространяется и состояние в норме. Уже несколько недель прошло, но даже ни намека на улучшение. — Изуку положил свою холодную ладонь на вспотевший лоб и тяжело выдохнул.       — Разве это не хорошо? По крайней мере не прогрессирует.       Щеки Кацуки предательски порозовели, стоило ему увидеть, как крошечные капли пота стекали по вискам Изуку. Он поспешно снял датчик со своего пальца, чтобы противный писк вновь не привлекал ненужного внимания.       — Хотелось бы уже видеть эффект от лечения. Но я не отчаиваюсь. Пока есть хоть один процент на выздоровление, я буду за него держаться.       Лучезарная улыбка Изуку окончательно ввела Кацуки в непреодолимый ступор. В ушах только звук небрежного сердечного ритма. Боль ушла на второй план, уступив место табуну из мурашек. С каждой секундой сердцу как будто становилось тесно в грудной клетке, а жар все стремительнее подбирался к щекам, делая их еще краснее.       — Да катись оно все к черту. — Кацуки взялся за голову, стараясь заглушить странные ощущения внутри себя, он ненавидел терять контроль, ненавидел, когда с ним происходило то, чего он даже сам для себя объяснить не мог.       — Каччан! Твое лицо все красное. Ты же не простудился? Говорил же, что…, — Изуку на секунду остановился, вспоминая нужное слово, которое вертелось на языке, но все никак не давало о себе знать, — ну эту штуку… Которая охлаждает комнату, нужно выключать перед сном.       Изуку нервно посмеялся от того, что забыл такое легкое слово, все пытался вспомнить, но голове был беспросветный туман. Он заметил за собой, что все чаще стал говорить с запинками, даже Кацуки, нет-нет, да отшучивался на этот счет. Но он списывал это все на усталость и побочный эффект от лекарств. И Изуку безоговорочно верил в их действенность.       — Это называется кондиционер, дурень. Такое легкое слово забыть, ну ты совсем отупел от этих таблеток.       — А ты попробуй поживи с опухолью в мозге, я посмотрю как ты заговоришь. — Изуку шуточно пригрозил своим пальцем, еле сдерживая свой смех.       — Мне, знаешь ли, и проблем с сердцем хватает.       И Кацуки повернул голову к окну, не желая сейчас видеть лицо, от которого у него появлялись странные ощущения. Эти чувства можно было назвать в какой-то степени неприятными, но они явно были лучше надоедливых приступов. Его ладони обильно потели, щеки краснели. И правда, со стороны могло показаться, что он просто заболел и у него высокая температура, которую срочно нужно сбить. Но Кацуки, хоть и не мог отыскать причину странного самочувствия, понимал, что с простудой это не имело ничего общего.       Вновь погрузившись в бесконечные мыслительные процессы, Кацуки не заметил, как перед ним уже стоял Изуку и протягивал ложку с непонятной жижей.       — Давай Каччан, скажи а. — Изуку улыбнулся, но эта улыбка приносила только чувство обеспокоенности.       — Что за хуйню ты сейчас пытаешься мне подсунуть? — Кацуки состроил недовольную гримасу, косо глядя то на Изуку, то на ложку.       — Я, между прочим, успел сбегать к медсестре и выпросить у нее сироп от простуды, так что пей.       — С чего ты вообще взял, что я болен?       — Твое лицо покраснело, скорее всего температура, — Изуку приложил свою прохладную ладонь к чужому лбу и о чем-то задумался, — ну вот, твой лоб горит, Каччан!       Лоб Кацуки горел, но не от температуры, а моментально прильнувшей к месту прикосновения крови. По началу он совсем не понял действий своего соседа, но ощутив его прохладную руку на своем лбу, неожиданно для себя пожелал, чтобы это мгновение продлилось вечно. Он бессознательно как будто ластился к этой руке, безмолвно прося не убирать ее. Но состояние мимолетной слабости сменилось привычной агрессией. Кацуки резко отдернул руку Изуку и, накрывшись с головой одеялом, ушел от всей этой суеты, оставшись наедине со своими мыслями и колотящемся без остановки сердцем.       Организм за несколько летних дней настолько утомился, что Кацуки открыл глаза посреди ночи в кромешной темноте. Он наконец смог адекватно поспать, не отвлекаясь на мысли и беспорядочный ритм сердца. Аппарат продолжал пищать, напоминая Кацуки о том, что он все еще прикован к больничной кровати, от чего настроение мигом укатилось куда-то под плинтус.       С улицы доносился шум от проезжающих мимо машин и тихий стрекот не спящих цикад, напоминающих о том, какое сейчас время года. Лунный свет отражался на потолке легким холодным сиянием. Все звуки вокруг смешивались в одну еле слышимую симфонию, в которой растворялись все плохие и навязчивые мысли.       Но среди этих звуков Кацуки не слышал только дыхание Изуку.       Он резко принял сидячее положение, проигнорировав поступающую тошноту. Пульсометр зашумел от резких движений, но Кацуки сейчас важно было одно — где сейчас находится Изуку. Койка была пуста, одеяло небрежно брошено куда-то в сторону. Глаза Кацуки бегали по всем углам маленькой палаты в попытках отыскать знакомый силуэт. Чем больше тревоги он ощущал, тем больше пищал аппарат, действуя Кацуки на и без того оголенные нервы. Он снял с себя датчик и начал осторожно передвигаться по палате в сторону двери, словно это сыграет хоть какую-то роль.       — Чертов тупица, если ты сейчас валяешься полудохлый где-нибудь за дверью, я самолично закопаю тебя. — Кацуки проговорил это тихо, но от этого не менее агрессивно, словно пытался так донести эти слова до ничего не подозревающего и пропавшего Изуку.       Кацуки медленно шел к двери, ударяясь о каждый возможный угол. Невероятным образом он смог сдержать в себе порывы обозлиться на неодушевленные предметы, чтобы потом высказать накопившееся на соседа.       Он не был в состоянии признать себе, что на самом деле волновался. Колени дрожали от боли и страха потерять единственного человека, которого он пустил в свою жизнь, и для кого стал первым другом. Кацуки хотел бы даже обнять сейчас этого глупенького мальчика и отругать за то, что заставил сердце укатиться в пятки. От таких мыслей даже руки начали трястись, а биение сердце заглушало любые звуки вокруг, отдаваясь эхом в ушах.       Нормально ли испытывать такие чувства к тому, кто считает тебя другом?       Спустя некоторое время Кацуки дошел до двери, которая резко отворилась перед ним. Сначала он испугался от такой неожиданности. И все еще заспанными глазами пытался рассмотреть человека перед собой. Кудрявая копна волос и отчетливые веснушки на побледневшем лице, которое в тусклом свете луны казалось совсем прозрачным.       — Каччан?, — Изуку с недоумением смотрел на запыхавшегося соседа перед собой, — почему ты не спишь?       На лице Кацуки читалось смятение, смешанное с облегчением. Он хотел сейчас наброситься на нахального Изуку, который посреди ночи посмел исчезнуть из палаты, и не отпускать никогда из своих рук. Но сразу же отбросил эту сумасшедшую идею, пытаясь всеми возможными способами подавить звук своего громкого сердца.       — Где ты был, придурок? — Кацуки отвернулся, лишь бы больше откровенно не пялиться на чужое лицо, запоминая каждую его черту.       — Так Каччан волновался. — Изуку расплылся в мимолетной улыбке, которую Кацуки уже не увидел, а затем резко сменил выражение лица на более серьезное.       — Иди нахуй. Я не волнуюсь за других.       — Ну да, это же ты.       — Так где ты был.       Изуку сначала не хотел отвечать, надеясь, что вопрос, что задал Кацуки несколькими секундами ранее, забудется как то многое, что пропало из памяти Изуку. Но Кацуки был настойчив, хоть и не смотрел в сторону собеседника. Изуку прочувствовал эту его натуру. Кацуки хотел услышать ответ.       — Мне просто не спалось. — Изуку нервно рассмеялся, поглаживая дрожащей ладонью свою шею.       — Тебе часто не спится. — Кацуки ответил уверенно, как будто хотел раскрыться, что давно знал обо всех бессонных ночах соседа.       — От тебя ничего не скроешь, Каччан. Мне правда не спалось. Просто решил прогуляться.       — Ты явно что-то недоговариваешь. Сам называешь меня другом, а теперь увиливаешь от прямого ответа, опять скрываясь за своей блядской улыбкой. Знай, у тебя плохо получается притворяться. Спокойной ночи.       И Кацуки спокойно пошел к своей койке, так и не обернувшись на Изуку, до сих пор стоящего в ступоре. Изуку понимал, каким жалким и беспомощным казался в этот момент, когда его прочли как открытую книгу. Маска из улыбки и «все в порядке» никогда не работала на Кацуки, так как он сам носил подобную, скрывая настоящего себя ото всех. Эту неискренность он ненавидел как в себе, так и в Изуку.       Изуку же продолжал стоять у порога, рассматривая линии на дрожащей ладони. Его взгляд немного замылился от подступающих слез, которые настигают на пару с чувством беспомощности не впервые. Но сейчас их оказалось в разы больнее и тяжелее скрывать. Изуку стало жутко от осознания страшной мысли о том, что он начал постепенно что-то забывать. И эта мысль, прочно осев в черепной коробке, теперь не уходила из головы.       Он поднял свою голову, внимательно всматриваясь в чужую ослабленную спину, словно старался высечь эту картину и этого Кацуки в своей голове.