Точка отсчёта. Вторая тень.

Они сидели в том же кафе Onion Anguk, но теперь за маленьким столиком у окна. Свет был уже вечерним, неоновые вывески за стеклом зажигались одна за другой, окрашивая лица в синие и розовые отсветы. Перед Есенией стоял полный стакан фиолетового смузи, но она даже не притронулась к нему. Вместо этого она сжимала в ледяных пальцах телефон, уставившись на экран с таким выражением, будто видела там не чат, а прямую трансляцию апокалипсиса. Несмотря на панику, в её позе всё ещё чувствовалась привычная выучка — прямая спина, собранные плечи, аккуратно сведённые колени. Даже сейчас, когда внутри неё всё трясло, Есения не позволяла себе «рассыпаться» на глазах у посторонних: мягкая, тёплая, почти безмятежная улыбка на мгновение тронула её губы, будто по привычке, — та самая улыбка, которой она всегда встречала команду перед важными матчами, когда нужно было выглядеть уверенной, даже если сердце колотилось как бешеное. — Он добавил её в наш чат! — вырвалось у неё наконец, и она всплеснула руками, едва не задев Сару. Голос её звучал слишком громко для уютного кафе, срываясь на высокой ноте. Стекло тихо дрожало от далёкого шума улицы, и этот едва уловимый вибрирующий гул будто совпадал с тем, что происходило у неё внутри. Есения выглядела собранной — спина прямая, подбородок чуть приподнят, пальцы аккуратно сжимают телефон. Со стороны она всё ещё была той самой Есенией: спокойной, мягкой, тёплой — девушкой, рядом с которой людям становилось легче дышать. Но под этой ровной поверхностью шёл настоящий шторм, и только слишком неподвижный взгляд выдавал, как сильно её трясёт. Сара, невозмутимая, как всегда, лишь приподняла одну бровь и аккуратно передвинула свою чашку подальше от размашистых жестов подруги. —Есь, это же чат команды. Её должны были туда добавить. Это логично, — спокойно заметила она, делая небольшой глоток своего капучино. — Нет, Сар, ты не понимаешь! — Есения понизила голос до шёпота, наклонившись через стол. Её зелёные глаза горели. — Это не общий чат с менеджерами и логистами. Это… наш. Тот, где мы скидываем глупые мемы в три часа ночи, где Илья цитирует Достоевского, когда не может уснуть, где Никола жалуется на боль в спине, а Максим просто ставит реакцию в виде плюса. Личное пространство! Меня Нико добавил туда только спустя месяц, после моего первого клатча! А её… её добавили сразу. В первый же день. Она откинулась на спинку стула, закрыв лицо ладонями. Её плечи слегка вздрагивали. Есения ненавидела этот момент — когда идеальный фасад трескается. Она привыкла быть опорой для других, той, кто сглаживает конфликты, поддерживает, шутит, подбадривает. Но сейчас ей самой отчаянно хотелось, чтобы кто-то подставил ей плечо —Боже, Сара, может, я просто с ума схожу? Может, это ревность? Но это же глупо! Она просто делает свою работу… И делает её хорошо… Но она мне совсем не нравится. Я вижу, как она смотрит на Илью, как она пытается заговорить с Максимом на его языке терминов… Она как будто не просто место занимает. Она пытается встроиться в нашу жизнь. В мою жизнь. Сара внимательно слушала, не перебивая. Она положила свою тёплую ладонь поверх холодной руки Есении и мягко оттянула её от лица. —Послушай меня, Есенька. Ты не сходишь с ума. Ты ранена. И не только здесь, — она легонько коснулась кончиками пальцев её запястья. — Твоё место, твоя роль, твоя уверенность — всё это сейчас уязвимо. И когда на это место садится кто-то другой, особенно кто-то… компетентный и не делающий очевидных ошибок, это больно в тысячу раз сильнее. Это не ревность. Это инстинкт самосохранения. Есения смотрела на неё, и в её глазах появилась слабая надежда, что её хоть кто-то понимает. —Но что мне делать? Я не могу запретить ей быть хорошим игроком. Не могу запретить им добавлять её в чаты. Я просто сижу и сгораю изнутри. — Тебе нужно перестать смотреть на неё, как на захватчика, — твёрдо сказала Сара. — Она — временное решение, кусок кода, который закрывает дыру в программе, пока главный разработчик на больничном. Да, она эффективна. Но у неё нет твоего огня. Ты видела, как команда с ней общается? Сухо, по делу. Они не смеются с ней. Они не переживают за неё. Для них она — инструмент. А ты — часть команды. Часть семьи. Это нельзя добавить в чат или прописать в контракте. Это или есть, или нет. У неё этого нет. И не будет. Она сделала паузу, позволив словам проникнуть в сознание. —А что до Ильи… — Сара чуть усмехнулась. — Если бы ты видела, как он весь день сегодня напряжён, будто у него гвоздь в ботинке. Он не смотрит на неё. Он смотрит на тебя. Он извиняется перед тобой каждым своим взглядом. Он чувствует себя предателем, просто потому что вынужден играть с кем-то другим. Так что оставь свои страхи про «как она на него смотрит». Он видит только тебя. Есения глубоко вздохнула. Паника в её глазах поутихла, сменившись усталой грустью. —Значит, мне просто сидеть и ждать, когда мои руки заживут? Пока она… этот «временный код»… играет на моём месте? — Нет, — Сара покачала головой и наконец подтолкнула к ней стакан смузи. — Тебе нужно пить свой фиолетовый коктейль, перестать трястись над чатом и начать делать то, чего не может она. Ты — их душа. Ты — их память. Ты знаешь, как думает Никола в стрессовой ситуации на инферно. Ты чувствуешь, когда у Максима вот-вот начнёт ухудшаться зрение от усталости. Ты — связующее звено. Так будь им. Не на поле, а здесь. Разговаривай с ними. Дай им то, чего не даст им ни одна Эмма Сонг на свете — себя. А руки… руки заживут. И когда это случится, тебе даже не придётся бороться за своё место. Оно будет ждать тебя. Потому что оно всегда было только твоим. Есения медленно, как будто пробуя на вкус, сделала глоток смузи. Он показался ей менее кислым, чем днём. Слова Сары не стёрли её боль, но они будто поставили её на место — не как слабость, а как что-то, с чем можно жить и бороться. Впервые за вечер Есения почувствовала не только тревогу, но и тихую, упрямую решимость. —Спасибо, Сар. Ты лучший личный психолог на свете. И… прости за истерику. —Да брось, — отмахнулась Сара, и её глаза лукаво блеснули. — У Николы истерики пострашнее бывают, когда он носки не может найти. С ними я уже научилась справляться. С тобой — одно удовольствие. И они тихо засмеялись, и напряжение, пусть не до конца, но начало рассеиваться, растворяясь в сладком вечернем воздухе Сеула. Есения ещё раз посмотрела на телефон. Чат с новым сообщением от Эммы («Готовы к завтрашней стратегии?») уже не казался ей объявлением войны. Это была просто рабочая переписка. А её война была другой. И она только начинала понимать, как её вести. *** Илья разложил перед ними на низком столике целый пир: несколько пластиковых контейнеров с прозрачными крышками, откуда выглядывали яркие овощи в остром соусе, хрустящая соломка из сладкого картофеля, румяные пельмени-манду и два больших бокса с лапшей. Запах был умопомрачительным — пряным, сладковатым и дразняще-вкусным. Есения перевела взгляд с этой роскоши на Илью, широко раскрыв глаза. —Илья, это ты на неделю вперёд принёс? Или у тебя там, в пакетах, ещё пол-отеля спрятано? — в её голосе прозвучало лёгкое, изумлённое веселье. Он лишь посмеялся — счастливым, немного смущённым смехом, и сел рядом с ней на пол, прислонившись спиной к дивану. Он старался выглядеть непринуждённым, но его взгляд то и дело возвращался к её рукам — осторожный, внимательный, полный тревоги, которую он не хотел озвучивать вслух. Для Ильи забота давно перестала быть чем-то показным — она стала привычкой. —Я не знал, что ты захочешь. Поэтому взял всего понемногу. А понемногу, как видишь, превратилось в «побольше». Он протянул ей две пары одноразовых деревянных палочек, аккуратно завёрнутых в бумажку. Есения взяла их. Её пальцы, всё ещё слабые и не совсем послушные, попытались совершить привычное движение — разломить палочки. Они лишь беспомощно поскрипели, не поддаваясь. Она стиснула их сильнее, брови сдвинулись в упрямом усилии, но пальцы не слушались, не хватало силы и координации. Илья наблюдал за этой короткой, безмолвной борьбой. Его улыбка медленно угасла. —Дай сюда, — тихо сказал он, протягивая руку. —Сама справлюсь, — сквозь зубы процедила Есения, снова пытаясь разломить палочки. Одна из них выскользнула и упала на стол. —Есения. Дай. Сюда. — его голос стал мягче, но в нём появилась та самая стальная нота, которая не допускала возражений на сервере. Он аккуратно разжал её пальцы и забрал палочки. — Сегодня — я. Завтра, может быть, ты. Но сегодня — я. Договорились? Она хотела возразить, что-то сказать про то, что не ребёнок, но увидела в его глазах не жалость, а ту самую непреклонную заботу, которая была сильнее её гордости. Она сдалась, лишь коротко кивнув, чувствуя, как по щекам разливается жар от досады и беспомощности. Илья ловко разломил палочки, снял с них занозы и… не отдал ей. Вместо этого он приоткрыл контейнер с манду, подцепил один сочный пельмешек и поднёс ко рту Есении. —Открывай, птенчик. Первый — самый вкусный. Она смущённо посмотрела на него, потом на еду, и, наконец, послушно открыла рот. Вкус был божественным — нежный фарш, тонкое тесто, лёгкий соус. Она закрыла глаза, наслаждаясь. —Ну как? — спросил он. —Обжигает… но вкусно, — выдохнула она. Так начался их тихий ужин. Илья кормил её с невозмутимой концентрацией снайпера, выбирая лучшие кусочки: то хрустящий овощ, то лапшу, которую он ловко наматывал на палочки. Он не торопился, давая ей прожевать, иногда подносил ей к губам бумажный стаканчик с холодным чаем. Его движения были точными и бережными. Когда по её подбородку потекла капля острого соуса, Есения инстинктивно потянулась рукой к салфетке. Но Илья был быстрее. Он взял салфетку сам. Между ними повисло странное, почти осязаемое напряжение — не неловкое, а наоборот, слишком честное. В его движениях было столько бережности, что это казалось интимнее любых слов. —Я сам, — сказал он, и его голос прозвучал как-то по-новому, низко и немного хрипло. Он не стал просто вытирать ей губы. Он медленно, тщательно провёл бумажной салфеткой по её нижней губе, затем по верхней, словно стирая не только соус, но и всю дневную усталость, напряжение, не высказанные слова. Его взгляд при этом был прикован к её губам с такой интенсивностью, что у Есения перехватило дыхание. А потом он бросил салфетку, одной рукой обнял её за шею и притянул к себе. Его губы коснулись её губ — сначала легко, вопросительно, а потом глубже, увереннее. В поцелуе был и сладкий вкус соуса, и горечь долгого, трудного дня, и обещание, что какие бы бури ни бушевали снаружи, здесь, в этой комнате, он её не отпустит. Её пальцы, всё ещё слабые, инстинктивно сжались на ткани его футболки — не чтобы удержать, а чтобы убедиться, что он реален, что он рядом, что это не сон и не очередная иллюзия уставшего сознания.Она ответила ему, забыв на мгновение о своих руках, о чужой девушке в её кресле, обо всём на свете. Его пальцы на её шее были тёплыми и уверенными — не сжимающими, а будто удерживающими её в мире, где существовали только они двое. Большой палец медленно, почти неосознанно скользнул по линии её челюсти, заставляя её кожу покрыться лёгкой дрожью. Когда они наконец разъединились, он не отстранился, а прижал её лбом к своему плечу, его дыхание было тёплым у неё в волосах. —Всё будет хорошо, — прошептал он. — Я обещаю. Просто давай мне иногда тебя кормить. И целовать. Ладно? Она не ответила. Просто кивнула, уткнувшись носом в его твёрдое плечо, и впервые за весь день почувствовала не ледяную пустоту внутри, а тёплое, живое спокойствие. Даже если мир за дверью стал шатким и незнакомым, здесь, на этом ковре, с ним, всё ещё можно было укрыться. И это было самое главное. Илья, закончив ужин, собрал пустые контейнеры в пакет с сосредоточенным видом хирурга, завершающего операцию. Есения, наблюдая за ним, приподнялась с дивана. — Давай я хоть палочки донесу до урны, — предложила она, уже протягивая руку к разбросанным на столике предметам. — Сиди, — не оборачиваясь, сказал Илья. — Твой черед настанет, когда доктор разрешит поднимать больше грамма. — Илья, я не из хрусталя, — вздохнула она, но всё же попыталась встать. В этот момент он обернулся. В его руке оказался рулон широкого скотча, оставшийся от какой-то упаковки. Он посмотрел на неё, потом на скотч, и на его лице появилось самое серьёзное выражение, какое только можно представить в такой ситуации. — Есения, клянусь моим титулом чемпиона мейджора, — произнёс он медленно и чётко, — если ты сейчас же не ляжешь обратно, я обмотаю тебя этим скотчем от шеи до щиколоток и завяжу сверху бантик. И отнесу так в постель. Выбор за тобой. Она замерла, глядя на него. В его голубых глазах не было и тени шутки, только непреклонная решимость. Она фыркнула, но всё же покорно опустилась на кровать, укутавшись в одеяло. — Деспот. — Заботливый деспот, — поправил он и вернулся к уборке. Монотонный шум его движений, тёплый уют одеяла и сытость сделали своё дело. Есения начала дремать, её веки тяжелели, мысли путались, уносясь куда-то в безопасную полудрёму. Она уже почти провалилась в сон, как вдруг из глубины комнаты донёсся сдавленный, яростный шёпот, полный самого искреннего раздражения: — Ёбаная лампа, сука... Её глаза раскрылись. В полумраке она увидела, как Илья, присев на корточки, пытается поднять ту самую злополучную лампу в стиле лофт. Видимо, она снова оказалась у него на пути. Он держал её как обезвреженную гранату, а на его лице было написано чистейшее отчаяние человека, воюющего с неодушевлённым предметом. Есения не смогла сдержаться. Из её груди вырвался тихий, сонный смешок, который она попыталась прикрыть ладонью, но было поздно. — Смешно тебе? — его голос прозвучал прямо над ней. Она не успела даже пикнуть, как он вмиг оказался рядом, и его пальцы обрушились на её самые уязвимые места — бока и рёбра. — А-а-а! Илья! Нет! — она вскрикнула от неожиданности и щекотки, извиваясь под одеялом. Защищаясь, она схватила первую попавшуюся подушку и начала отчаянно отбиваться ею, смеясь и задыхаясь. — Прекрати! Ну только не опять! Пользуясь моментом, она попыталась откатиться на безопасное расстояние к другому краю кровати. Но в пылу борьбы её нога безнадёжно запуталась в крае простыни. Всё произошло слишком быстро. Одно неловкое движение — и она с глухим, неприятным стуком съехала с матраса, приземлившись носом прямо на ковёр. В комнате повисла тишина, нарушаемая только её тихим, шокированным всхлипом. Смех, борьба и усталость смешались в опасный коктейль — в котором не было ни осторожности, ни расчёта, только живое, спонтанное тепло момента. — Есь! — паника в голосе Илья была мгновенной и искренней. Все шутки исчезли. Он подскочил, поднял её с пола и усадил на край кровати, его руки быстро ощупали её голову, плечи. В его взгляде мелькнула не только тревога, но и резкая вспышка злости — не на неё, а на себя, за то, что позволил ситуации выйти из-под контроля —Где болит? Шея? Голова? Нос, да? Дай посмотреть. Она сидела, слегка ошеломлённая, прикрывая лицо ладонью. Из носа не пошла кровь, но он уже начинал распухать, обещая к утру внушительный синяк. Боль была больше обидной, чем острой. Убедившись, что ничего не сломано и нет серьёзных повреждений, Илья выдохнул. Но его лицо было строгим. Он пригрозил ей указательным пальцем, поднеся его к самому её лицу. —Всё. Всё, птенчик. С этого момента ты передвигаешься по комнате только под моим конвоем или ползком. Поняла? Сиди. Не двигайся. Он быстро надел тапочки. —Я сейчас. За льдом. И, бросив на неё ещё один полный смеси вины и досады взгляд, он выскочил из номера. Есения осталась сидеть на кровати, одной рукой придерживая начинающий пухнуть нос, а другой всё ещё сжимая ту самую подушку-орудие своей защиты. Стыд, досада и абсурдность ситуации смешались в ней в один клубок. И, сквозь боль и шок, она снова тихо фыркнула. Потому что это было чертовски смешно. И невыносимо мило, что он так переживает.И несмотря на боль, смущение и нелепость произошедшего, где-то глубоко внутри Есения почувствовала странное, почти детское спокойствие. Даже если мир вокруг неё шатался, рядом с Ильёй она всё ещё могла найти своё место.