Что скрывается в тени

      Чан не может спать. Совсем. Его гложет изнутри. Куда бы он ни пошел, что бы ни делал — он опустошен. Экран телевизора отражается в глянцевой поверхности стола. Чан ловит себя на том, что опять отключился. Нужно сбросить это наваждение — еще немного, и страх и паника окутают его. Он встает и медленно бредет в ванну. Вода обычно помогает. Чан включает кран и наблюдает, как струи стекают по пальцам, оплетая и рисуя узоры. Это завораживает.       Чан поднимает взгляд и смотрит на свое отражение, что встречает его тяжелой ухмылкой. Хочется стереть ее с лица, смыть навсегда. Еще один вздох. Это просто такой день. Очередной день, где Чан одинок.       Возвращаясь в комнату, он выходит на балкон. Хочется вздохнуть полной грудью. Но даже это кажется бессмысленным, будто ему не нужен кислород вовсе. Чан переводит взгляд и с интересом рассматривает редкие парочки, что бредут не спеша, наслаждаясь моментом. Он так не может. Ему нужно бежать вперед.       Если бы он курил — сейчас бы был идеальный момент. Телефон в его кармане вибрирует. Чан смотрит на экран. Оповещение из группового чата. Минхо улетел из города на рабочую встречу, и теперь Хан снимает каждый свой шаг. На экране фото кота, что клубком свернулся в кресле, но, вытянув лапу, держится когтем за обивку. Зачем он скидывает это в общую переписку? Чан не задумывается.       Ему хочется ощущать себя живым. Без привязки к людям. Почувствовать все те эмоции, которые он видит в чужих глазах, но никогда в отражении своих. Хандра достигла апогея, и Чан кивает сам себе. В такие моменты он знает только одно лекарство. Он сбегает из квартиры, набрасывая на плечи куртку. Туда, вниз, на улицу.       Выходя из душного здания, Чан на автомате тащится по аллее. Еще дальше, теперь направо. Его ноги знают маршрут. Он разглядывает вывески, отмечая новые места. Пока не встает у знакомых ступеней. Вход утопает в зелени, мягкий свет лампочек манит, обещая уют. Чан толкает двери, и колокольчик на входе мелодично звенит в пустом зале.       — Извините, мы уже закрыты, — из-под барной стойки выглядывает смуглое лицо. — Чани! Сколько лет, чувак!       Стив, а это именно он, несмотря на то, насколько увеличились его плечи, кидается навстречу Чану.       — Привет, приятель, — голос звучит глухо, скребя горло. Но Чан рад этой встрече.       — Давно тебя не было. Не пойми меня неправильно, я рад! Но я соскучился. Неужели нельзя было прийти просто так. Хоть раз!       Стив сжимает его в объятьях. Чан мог бы услышать как трещат его кости. Но это невозможно, Стив уже кричит рядом с его ухом:       — Белла, иди сюда! Белла! Посмотри кто здесь!       Стив разворачивает Чана лицом к выходу из кухни и, как трофей, обмахивает его с головы до ног.       — Бан Чан собственной персоной. Мой мальчик, давно тебя не было.       Чан смущенно улыбается, видя ее лицо. Она все так же ослепляла и манила, сотканная из света. Первое время он думал, что его влечет к ней, как к сирене. Будто она прекрасный мираж. Но потом он понял: Белла скорее была для него как мать. Ей он об этом говорить не собирался, иначе рука у нее тяжелая. Но она видела, как он тянется к ее теплу. И грела его словом и поддержкой.       — Простите, что так давно не приходил. Я тоже скучал.       — Если ты не приходил — значит, была причина.       Чан смущенно кивает и тянется к ее рукам после тычка в спину от Стива. В кольце этих рук комфортно. Он щурится, как кот. Белла гладит его голову, перебирая пряди, и слегка качает из стороны в сторону. Чану приходится согнуться, чтобы быть с ней на одном уровне, но он все равно чувствует себя маленьким мальчиком рядом с ней.       — У тебя все хорошо, милый?       — Я не знаю, — глаза начинает щипать, как от непролитых слез, но Чан знает — в них сухо. Он не испытывает ничего. Ничего и осознание неправильного выбора. Снова.       — Ты голодный?       Чан отрицательно мычит и отстраняется. Белла заглядывает ему в глаза, и он не знает, что она там найдет.       — Ты совсем не спишь, милый. Выглядишь, как будто тебя загримировали под вампира. Такие же синяки под глазами.       — И такой же бледный, — Стив подает голос снова из глубин бара. — Что, житие тяжкое покоя не дает?       Чан устало смеется себе под нос.       — Ты не так далек от истины.       — Я пойду посмотрю, что у нас осталось. Располагайся.       Белла упорхнула на кухню в поисках ужина. Они все знают, что Чан здесь не для этого. Ему безразлична еда. Когда он забрел сюда первый раз, то его внимание привлек исключительно рояль.

***

      Чан умел и любил играть. Это то, что принадлежало только ему. Он переносил все переживания в ноты, а после разыгрывал их, рассказывая о том, что наболело. Минхо редко приходил к нему в такие моменты, но Чан знал, что он был дома и слушал, сидя у окна, бесконечно переживая. Чан рассказывал о своих страхах, первой любви, восторге, тоске, зависти чужим отношениям. Они никогда не обсуждали тональность очередного вечера. Но Минхо всегда становился мягче, пусть и едва заметно. Он тщательно скрывал, что в те дни ощущал Чана хрупким и уязвимым, поэтому окутывал его заботой. Говоря о том, что услышал и понял.       Но после переезда из родного дома Чану играть было негде. Он оставил возможность говорить о своих истинных эмоциях там, за порогом, уехав с Минхо в другой город за большим будущим. Но, раз за разом вычеркивая в своем списке желаний очередной выполненный пункт, Чан чувствовал, что упускает что-то важное.       Он всегда знал, что рядом с ним был Минхо. Был Хан. Была его семья. У него была поддержка и любовь. Но Чан все равно был неудовлетворен, потому что их внимания ему не хватало. Он был жаден. И никто из них не мог утолить его жажду. Чан бежал вперед, достигал, приобретал. Встречался, казалось, что влюблялся. Но был недоволен, и все приводило к тому, что Чан оставался один с самим собой. Он вырывался и вновь бежал. А совершая одни и те же ошибки, вновь выдыхался, и становилось невыносимо больно.       В очередной раз этих темных дней он и пришел сюда, как если невидимая сила притянула его в это место. Насильно заполняя брешь внутри, музыка лечила его, вплетаясь и захватывая сознание. Чан даже не запоминал, что он играет. Казалось, что, отдав рукам на откуп право быть ведущими, он давал возможность своей боли выплеснуться наружу, уступив место мелодии.       Боясь и восторгаясь появившейся возможностью, Чан потерял счет времени, играя, казалось бы, бесконечно. Но всего лишь до утра. Очнувшись, словно от гипноза, и ощущая на себе взгляд, Чан понял, что ему предстоит долгий разговор. Стив смотрел на него с любопытством, устроившись за столиком за его спиной.       Чан помнит ту смесь страха и неловкости, что захлестнули его. Но руку помощи ему протянула Белла, что вышла из кухни с завтраком на подносе.       — Я приготовила на троих. Хорошо, что ты закончил сам, а то до тебя было не докричаться.       — Да, чувак. Ты был в трансе.       Чан осторожно приблизился к ним, как напуганный зверек, которому ласковая рука протягивает лакомство.       — Вы кричали мне?       — На самом деле нет. Я уснула еще до того, как Стив закрыл кафе. А встаю я рано, тесто замесить нужно много времени, а открываемся мы в девять. Да ты ешь, ешь, — Белла подкладывает ему на тарелку порцию блинов. — А Стив опять всю ночь играл в свои онлайн-игры.       — Эй, у нас начался турнир.       — Что за турнир такой, где всю ночь спать нельзя? Как ты сегодня работать будешь?       — Не первый раз ведь, — Стив подмигивает ему.       Чан чувствовал, как расслабляется, сидя в этой компании.       — Тебя как зовут?       — Бан Чан.       — Я Стив, а это Белла.       Ее улыбка ослепляла, и Чан был уверен, что родители назвали ее так исключительно после того, как увидели ее очарование.       Белла и Стив — пара друзей, что открыли это кафе как напоминание об их домах в Италии. Сначала это была маленькая кофейня, расширяясь раз за разом. Сегодня же это уютный ресторанчик с непередаваемой атмосферой жаркого Рима. Днем они работают здесь, а после поднимаются на второй этаж, где и живут. Доход позволяет им арендовать все здание полностью. Чан знает это, потому что Стив на редкость болтлив. Но он не против. Это малое, что он может дать взамен, когда всю ночь мучил их своими сырыми мелодиями. Свое внимание и робкую дружбу.

***

      Сынмин крутится в постели: она нагрелась и раздражает каждую клеточку его тела. Он давно лег, но мысли в его голове не дают найти покой. Пытаясь побороть этот вихрь образов и понимая, что заведомо проиграл, Сынмин тянется за телефоном, открывая мессенджер.       С того момента, как они с Чаном начали их робкую переписку, он ловил себя на ощущении подъема. Ему хотелось большего, но, боясь передавить, балансировал на грани, подбирая слова. Сынмин не хотел быть причиной краха чужих отношений. Но хотел, чтобы Чан выбрал его. Не взамен, а лично.       Их переписка, которая сначала пестрила смешными картинками, обсуждениями просмотренных фильмов, незначительной болтовней и робкими фотографиями видов из окна, постепенно переросла в детальные фотоотчеты и ночные разговоры о сокровенном. Это жгло Сынмину сердце, его потряхивало от желания быть ближе, залезть под кожу, вдохнуть и заполнить легкие чужим запахом. Он не боялся захлебнуться, а стремился к этому.       Чан открывался постепенно, явно не понимая, что любое сказанное им слово вызывает животный интерес, а каждая фотография была обласкана взглядом множество раз. Сынмин мягкой поступью приближался все ближе, но порой его терпение доходило до грани. Чаще всего это происходило в моменты, где он пересматривал чужие фото. Его любимое — селфи, где Чан позировал в кадре, прикрывая свое лицо ладонью, показывая крупно свои измазанные черным углем пальцы. Длинные, изящные пальцы. Сынмин проклинал тот день, когда посоветовал ему посмотреть видеоурок. Но обожал Чана, который от слов перешел к действию и весь вечер своего единственного за две недели свободного дня потратил на рисование.       Во-первых, он провел его один, без Санхи, забрасывая Сынмина фото и видео с процессом урока. Почему он к нему не присоединился, Чан тактично умолчал. Но Сынмин удовлетворенно урчал, глядя на сосредоточенного парня, что пытался понять, с какой силой нужно давить на уголь, и думал, что творчество всегда останется между ними, как их тайный язык.       Во-вторых, у Сынмина по итогу того дня появился рисунок углем в рамке, что ему со смехом вручил Минхо для всех, и селфи, что сводило его с ума, только для него. Разглядывая эти руки, Сынмин зверел. Он хотел эти пальцы на себе, представляя, как они впиваются в кожу, оставляя черные разводы. Как сжимают его горло — нежно, но достаточно сильно. Как крепко держат, прижимая к полу. Сынмин смотрел на эту черноту и видел наяву, как Чан разрушает его, обращаясь с телом так, будто сам создал.       Но они явно были не в одной точке, и Сынмин каждый раз нырял вглубь себя в поисках ресурса, дабы в очередной раз расширить границы его терпения.       Телефон неприятно ослепил ярким светом, и Сынмин смахнул панель настройки, убирая яркость. На секунду ему показалось, что рядом с именем Чана мелькнула точка, показывающая, что он в сети. Но, вернувшись в приложение, он Чана онлайн не обнаружил. Ведь он, скорее всего, в отличие от Сынмина, славно спит дома.       «И желательно один». Мысль ядовитая, и Сынмин отмахивается от нее, как от мухи. Привычным движением он листает их переписку, перечитывая любимые и смешные моменты. Он натыкается на жалобы Чана о том, как Хан накормил его острой лапшой, и впору засмеяться, но в голове встает образ пухлых губ, что горят и привлекают взгляд. Сынмин вспоминает, что на этот случай у него есть чужая фотография, которую он может воспроизвести по памяти, но хочет увидеть сам. Но, смахивая меню, случайно путает кнопки и нажимает на кнопку вызова. На экране тут же возникает его лицо, а комнату наполняет звук гудков.       — Черт!       Сынмин сбрасывает, в надежде, что Чан не заметил в моменте его маленького провала. Завтра он придумает повод, почему звонил ему. Главное чтобы сейчас все прошло без стыдливых объяснений.       Экран загорается чужой аватаркой, и телефон насмешливо вибрирует. Сердце сбивается с ритма, но Сынмин принимает вызов.       — Привет?       — Привет.       — Почему у тебя так темно, я тебя не вижу.       Сынмин оббегает взглядом лицо, отмечая темные круги под глазами, и вглядывается в фон.       — Ты не дома?       — Ты мне звонил — что-то случилось?       — Я первый спросил.       Санхи позвал его на ночное свидание? Слишком романтично, на него не похоже. Сынмин цепляет взглядом больше деталей.       — Мне не спалось, и я решил проведать своих давних друзей.       — В два часа ночи?       Чан задумчиво смотрит в ответ, словно пытаясь вглядеться в тьму. Но от Сынмина там — размытый контур — он видит это на маленькой иконке своего вызова. Ощущение, что Чан говорит сам с собой.       — Хочешь, я тебе сыграю?       Сынмин моргает от неожиданности. Он не знал. Эти руки покорили не только его, но и холодные клавиши. Занимательно. В горле пересыхает, и с трудом удается прохрипеть:       — Конечно.       Чан устанавливает его на опору и словно теряет интерес. Он абсолютно точно не здесь, а погружен в музыку, что рождается под его пальцами. Сынмин с восхищением наблюдает за тем, как он отдает себя в процессе. Как склоняется голова, трепещут ресницы полуприкрытых глаз. Он наблюдает, как Чан создает свой шедевр.       Понимание пронзает его. Сынмин отводит глаза к картине, что стоит среди мастерской. Образ складывается. Ангел, что стремится к своему зрителю, являя собой несокрушимую силу и новую веру. Творец, призывающий к поклонению. Полностью написанный им по образу Чана. Сынмин завороженно смотрит на свой телефон. Он изобличил свои чувства красками еще до того, как смог осмыслить. Он поклонялся и любил его давно, так яростно и сладко, что одних красок стало не хватать. Сынмину мало воспроизведенного образа и благоговения перед ним, он захотел заявить о себе. Рассказать, как крепка его вера и привязанность не только используя кисть, но и с помощью слов.       И сейчас, смотря на то, как Чан рассказывает ему, как глубоко увяз в борьбе со своими демонами, Сынмин улыбается так сильно, что его щеки начинают болеть. Все это время он был привязан к нему ведь видел в нем ровню. Он смотрел в него как в отражение. Ему плевать на чужие отношения. Он хочет его. Выбрав Чана — он выбирает себя.       Они одинаковые, значит, Чану нужно раскрыть эту же мысль. Сынмин цепляется за откровение, отмечая рваный ход мелодии. Она словно набирала истеричный темп, напоминая бешеный вальс, и тут же спускалась к мягкому звучанию, что ласкало слух. Будто автор борется, но не всегда побеждает.       На фоне мелькает человек — он поднимает стулья. Сынмин напрягается, но тут же отпускает. Он в ступоре. Ведь это Стив. Минхо познакомил их, когда они столкнулись на улице. Мысль бежит вперед, и он понимает, где это место. Они там были. Сынмин может найти его по памяти. Он вскакивает с кровати и в спешке цепляет на себя одежду. Что он скажет — решит позже.       Сейчас Сынмин хочет одного — быть рядом. И забрать свое.