Что скрывается в тени

      Чан сконцентрирован. Он не отвлекается на голоса, шум и движение. Все, что он хочет, — почувствовать не холодные клавиши рояля, а ощутить пылающий огонь под пальцами.       Но мысль бьётся в голове: он упускает что-то важное. Это раз за разом забирает его внимание, не давая погрузиться на самое дно. Как будто страхующий трос, обвязанный вокруг него, давно натянулся и кто-то дергает его на том конце. Призывая вернуться.       Чан поднимает голову и видит перед собой телефон, но экран не горит: звонок прервался. Как давно — он не знает. Рука тянется перезвонить. Но сколько времени? Это вообще уместно? А может Сынмин и вовсе уснул — от того и разговор завершен? Мыслей слишком много, но все сводятся к одному.       — Динамик искажал звук, и я решил насладиться твоей игрой лично, — голос все ближе. — Надеюсь ты не против?       На плечи опускаются ладони, удерживая на поверхности. Чан расслабленно выдыхает и откидывается на чужое тело, глядя снизу вверх.       — Надеюсь, ты заплатил за билет?       — Я заплатил за кофе.       — Стив сделал тебе кофе? — Улыбка растягивает губы. Чан никогда не поверит в эту лояльность.       — Еще нет, но деньги взял.       — Я тебе сказал — утром придешь и выпьешь. Вредно кофе ночью пить.       Стив незаметно расположился в углу с ноутбуком, казалось, не замечая ничего вокруг.       Недовольно цокая, Сынмин опускается на сиденье рядом. Пальцы легко пробегают вдоль клавиш, едва касаясь. Задень хоть одну — и созданная гармония разрушится. Чан жалеет потерянного тепла, поэтому теснится ближе, прижимаясь коленом.       — Ты чудесно играл.       Он смотрит в его лицо так, будто видит в нем ответы на вопросы всего мира. Сосредоточено. Удерживая. Чана ведет от жажды получить все, что ему дадут. Сбежать от реальности, сжимая эту изящную руку, что переместилась на бедро, невесомо поглаживая. Он молча наблюдает, как вырисовывают узоры поверх его брюк, а после возвращается под свет этого интенсивного взгляда.       Сынмин на пробу сжимает сильнее, и Чан чуть слышно втягивает воздух, а после сглатывает, что не остается незамеченным и видно, как контроль шатается. Язык мажет по пересохшим губам, к которым Сынмин тут же прилипает. Чану хочется больше провокации и пока все, что он мог себе позволить — это продолжать. Их взгляды сталкиваются.       — Ты голоден? — Сынмин откровенно хрипит, поэтому приходится откашляться. — Я знаю, тут недалеко есть хороший китайский ресторанчик.       — О, да. Я очень голоден, — Чан играет бровями и заходится хохотом, когда лицо напротив искажает гримаса скепсиса. — Да ладно, ты сам меня буквально пригласил в эту ловушку.       Он со смехом поднимается и машет Стиву.       — Приятель, мы уходим.       — Жду вас завтра на предоплаченный кофе.       — Почему «предо»? — Сынмин тормозит по пути на выход.       — Ну, ты ведь оплатил только одну чашку, — меланхоличный тон Стива идет в разрез с тем, с какой яростью он нажимает на клавиши.       — Эй, каждый платит сам за себя? Так это не свидание?       Чан картинно дует губы, но Сынмин любуется этим гротеском.       — Мне дует, закрывайте двери.       — Пока, Стив.       На улице поднялся ветер и Чан осознает, что он в одной толстовке, которая не спасает его. «Долгие прогулки придется отменить».       Они молча идут по улице, притираясь плечами, и с каждым шагом свежий воздух отрезвляет все больше. Чан с грустью вспоминает то ощущение эйфории от флирта, что слетело с их тел, обнажив и явив миру все проблемы, спутавшиеся цепями по его ногам.       — Я слышу, как ты думаешь.       Оглянувшись вокруг, Чан понимает, что потерял счет времени. Его знобит от холода и мерзкого ощущения вины. Они стоят возле входа в здание жилого комплекса.       — Это не похоже на ресторан.       — Думаю, нам пора поговорить. Пойдем.       Чан идет следом, как на привязи. Цепи громыхают по ступеням.       Лифт бесшумно раскрывает двери, но Чан медлит. Сынмин слегка толкает его внутрь, а после заходит сам. Нажимает кнопку нужного этажа — и обнимает со спины, крепко прижимая.       — Ты дрожишь — так сильно замерз?       Вопрос зависает в воздухе, но ответа не требует. Замирая в руках, не анализируя то, как заходится сердце от дыхания на его шее, Чан просто наблюдает.       — Наш этаж.       Стоя на пороге, Чан не может сдержать удивленного возгласа. Вся квартира как на ладони, только выступ возле панорамных окон скрывает часть пространства. Проходит внутрь, словно он в неизведанной еще им галерее. Первым делом направляется в угол, что заставлен картинами, и вдыхает полной грудью. Уловимый и столь знакомый ему запах краски и лака придает уверенности. Чан чувствует: Сынмин стоит здесь же.       — Ты работаешь здесь?       — Чаще всего, — в голосе едва уловимая гордость, что его дом — нравится.       Чан оборачивается к рабочему месту, но картина на мольберте скрыта в тени ночи. Сынмин не включил свет, и они довольствуются отблесками города, что живет свою жизнь за окнами.       — Садись на диван, я сделаю чай.       Мягкость обволакивает и тут же хочется откинуть голову на подушки. Кажется, что он устал, но под веками нет и намека на сон, а тело в напряжении.       — Или можешь принять горячий душ — я дам запасные вещи.       Силуэт тенью возвышается над ним, протягивая что-то, скорее напоминающее пушистое облако, но Чан не шевелится, выбирая смотреть.       — По-моему у меня даже где-то есть вещи Минхо, если тебе будет комфортнее, — тон становится выше, Сынмин нервничает.       Чан сгорает от желания стереть эти неуверенные ноты из его голоса. И физически необходимо разгладить эту складку меж нахмуренных бровей. Он протягивает руку, и улыбаясь, забирает плед.       — Спасибо. Ничего не надо.       Тень уходит на кухню, щелкая по пути кнопку включения и мягкий свет заливает кухонный уголок. Чан любуется крепкой спиной и руками, что колдуют над стеклянным чайником с заваркой. Ему сейчас так уютно.       Чашки звенят — поднос опускается на журнальный столик перед ними.       — Нужно подождать, — Сынмин садится, но держит дистанцию, которую тут же сам и нарушает, укладывая руку на его лицо. — Ты по-прежнему дрожишь — совсем не согрелся?       Чан знает, что это вовсе не холод, а эмоции. Точно пустота внутри вдруг начала заполняться слишком быстро — и тело, не готовое к этому, трясется от силы этой волны.       И он делает выбор, раскрываясь.       — Согрей меня.       Словно ожидая этих слов, Сынмин врезается в него, собственнически притягивая к себе. Чан дышит им, утыкаясь в висок, но этого мало.       — Думаю, лечь будет удобнее.       Отстранившись, ему дают пространство, и Чан забрасывает ноги, растянувшись на спине во весь рост, издавая тонкий звук наслаждения от ощущения комфорта, что тут же переходит в полустон облегчения, когда сверху его придавливает тяжесть. Сынмин ощущается как барьер между Чаном и всем остальным миром. Рука зарывается в его волосы, царапая кожу и глаза тяжело держать открытыми. Он поворачивается, удобно утыкаясь в тонкую кожу на шее, и засыпает, похороненный в этом тепле.

***

      — Если бы я хотел увидеть рассвет, то включил бы ютуб.       Сынмин фыркает от смеха, притягивая его ближе.       — Проснулся уже.       — Нет, серьезно. Ты знаешь о существовании в мире такой штуки, как шторы? — Чан со стоном отворачивается от окна, с головой зарываясь в одеяло.       Они лежат на огромной кровати, но в какой момент они переместились сюда — Чан не помнит. Зато память с удовольствием подкидывает ему образы, как он всю ночь жался к горячему телу, сплетая конечности, стараясь быть еще ближе. Проникнуть внутрь, освоиться там, изменив ДНК, и остаться навсегда.       Диалога вчера не получилось, но Чан не был расстроен. Серьёзные разговоры — причина ментальной импотенции всех его отношений. Пустые слова и обещания. Только то, что хотят услышать от тебя. Никогда — то, что хочешь сказать. Но прошедший вечер показал, что его слышат и без слов. Читают, как открытую книгу.       — Ты всегда по утрам так активно думаешь или сегодня особенный день?       Чан хмыкает в ответ.       — Поделишься?       — Мне кажется, ты подозрительно просто считываешь меня.       — Просто ты носишь свои эмоции близко к коже. Достаточно дотронуться — и вспыхиваешь. Любой, у кого есть глаза, сможет это увидеть.       — Это плохо? — голос звучит глухо, а дыхания не хватает — под одеялом душно. Чан выныривает на свет, сталкиваясь с сосредоточенным лицом носом. Сынмин смотрит в потолок, массируя висок. — У тебя болит голова?       Удивленный взгляд устремляется к нему, а выражение лица тут же смягчается.       — Привет.       — Привет.       — Все хорошо, не переживай. И нет, не плохо. Мне и лучше — так ты ничего не сможешь от меня утаить.       Сложно выдержать прямой контакт, но Чан не отводит глаз. Сынмин красив. В стремлении убедиться, что это реальность, рука сама идет вперед, лаская острые линии скулы, пробегая по виску вверх, легко касаясь лба, и спускаясь ниже, к губам. Чан очерчивает их контур, нажимая на нижнюю, слегка оттягивая.       Сынмин молчаливо позволяет делать с ним что угодно, послушно поддаваясь на ласку. Рука, что лежит на плече, подрагивая, сжимает сильнее. Дыхание становится прерывистым, и Чан ведет ниже. Обхватывая шею, надавливает большим пальцем под челюстью, заставляя запрокинуть голову сильнее. С чужих губ срывается жалобный скулеж, и Чан не выдерживает, припадая к коже под ухом, выцеловывая дорожку.       — Такой вдруг чувствительный.       — А ты вдруг такой смелый.       — К кому-то вновь вернулась способность говорить? — Чан отрывается от своего занятия, рассматривая как его ладонь смотрится на светлой коже.       — Мое горло не желало со мной сотрудничать.       — Жаль, что ты смог победить. Мне нравятся эти милые звуки, что ты издаешь.       Чан хочет его. Так сильно. Он закрывает глаза, чтобы дать себе время успокоиться. Это не помогает: горячее тело влечет, и хочется одного — подмять под себя и тягуче медленно трахаться, ловя ртом рваные выдохи. Сынмин делает выбор за него, толкая свободной рукой в грудь, и, освобождаясь от плена, садится на кровати.       — Мне нужно в душ.       Чан откидывается обратно на подушки и жмурится, прислушиваясь к ощущениям внутри. Он не чувствует отказа. Наоборот, ему нравится их игра. Он наблюдает, как Сынмин роется в ящике комода, являя оттуда чистое белье и полотенце. У него стоит и, похоже, этот факт нисколько его не смущает. Оглядываясь, он задерживается на его теле. Чану лестно видеть этот пожирающий взгляд.       — Не скучай тут без меня.       Дверь ванной почти закрылась, но Чан кричит следом.       — Можно мне подрочить, пока тебя нет?       Замок щелкает, а за ним следует глухой стук об дверь. Чан смеется, но смех переходит в стон, когда рука случайно касается члена.       — Надо было идти первым.       В попытке отвлечься, Чан решает найти свой телефон. Он не помнит, доставал ли он его вчера, но, судя по сброшенной возле дивана одежде, не помнит он многое.       Состояние транса не было для него в новинку. Чан и раньше отключался, ведомый инстинктами. Такое бывает, если его мозг перегружен, а стресс струится по венам. В этот момент важно, кто рядом с ним. До этого абсолютный уровень доверия был только у Минхо. Вчера же Чан добровольно отдал контроль Сынмину. И не ошибся. Эта забота, что окружила его, пьянит. Ощущение, что, сжимая руку, его не держат, а дарят свободу — в новинку.       Чан поднимает джинсы и выуживает телефон из кармана. На экране горят входящие от Минхо. И ни одного от Санхи. «Белла пишет, что ты сегодня у них Что-то случилось? Мне жаль, что я не в городе Так, стоп. С кем ты ушел? Чан Возьми трубку Я убью тебя Стив описал кого-то удивительно похожего на нашего Сынмини Чан Чааааанааааааааа Чан Чанаааааа Чан Я буду звонить тебе пока не надоест Все надоело Чааанааааа Пожалуйста напиши мне как сможешь я переживаю Придурок»       Чан улыбается, листая этот поток сообщений.

«Доброе утро. Да, я у Сынмина»

      Не хочется писать больше, поэтому он блокирует телефон. Но он тут же загорается входящим вызовом.       — А ты ранняя пташка.       — Дела, дела. Решаю вопросы, дабы тебе, между прочим, облегчить работу.       — Пташка еще и деловая.       — Фу, прекрати, — голос звучит рассеянно, словно Минхо разговаривает на бегу. — Зачем это все Сынмини.       — Я у него дома — очевидно его все устраивает.       — Потрахались уже?       — Нет.       — Бережешь свой цветочек?       — Меня учили: только после пятого свидания.       — Сдохнешь от перевозбуждения.       — Ты куда-то бежишь?       — В машину сел. Но серьезно, что ты там делаешь? — Минхо обманчиво легко задает вопрос, но Чан хорошо его знает и замечает смену интонации.       — Он пришел за мной.       — Ты этого хотел?       Чан откидывается на спинку. Он правда хотел.       — Я знаю, что если доверюсь — он поведет меня. Туда, где будет хорошо.       — А как быть с тем, что есть сейчас?       Погруженный в разговор, Чан не заметил, как шум воды стих, разглядывая полотно перед ним. Сходство потрясающее.       — Художник показал никчемность моей жизни. Все что было… Было привлекательно в тени, понимаешь? Но свет решает, знаешь. Он все сжег — ничего не осталось.       Минхо вздыхает, и Чан может с точностью воспроизвести его лицо в эту минуту. Как он оглядывает свои руки, набираясь смелости. И как яростно бьется пульс на его шее.       — Ты должен научиться светить сам. Твое светило уйдет — опять упадешь во тьму?       — Слишком сложная философия для такого утра.       — Так вы все-таки потрахались?       — Нет, но до разговора с тобой я планировал дрочить на запах его простыней.       — Я был не готов к этому ответу.       — Пока, Минхо. Не переживай за меня. Теперь я в порядке.       — Теперь?       — Я отключаюсь, — Чан со смехом нажимает кнопку отбоя, прерывая возмущенные крики.       Тянет вернуться к картине, впитывая образ, но его отвлекают холодные пальцы, что обжигают кожу контрастом.       — Я забрал у тебя все, что было не твоим, чтобы ты наконец-то выбрал себя.       Чан растекается под нежными прикосновениями.       — Тоже хочу в душ, — но вопреки словам даже не шевелится.       — Полотенце и одежду я положил. Щетку там возьмешь новую.       Со вздохом Чан поднимается не глядя на Сынмина, боясь остаться рядом еще ненадолго. Но спотыкается, ударяясь пальцами об дверь, когда в спину прилетает:       — В душевой аккуратнее, не поскользнись на моей сперме.       Чан его обожает.

***

      — Вообще, приходить так рано на завтрак — дурной тон.       — Не ворчи, а лучше передай мне те крылышки, — Сынмин ведет носом, вдыхая аромат. — Как барбекю пахнет, реально. Что за маринад-то такой?       — Я же тебе говорил, они волшебны. Это их семейный рецепт, они им ни с кем не делятся.       — Я могу сказать, если вы уйдете.       — Лучше принеси мне мой предоплаченный кофе.       — А мне неоплаченный.       Стив, шепча себе под нос проклятия, отходит от их стола.       — Минхо не в городе?       — Улетел в Амстердам. Его друзья пригласили помочь с открытием выставки, — Чан отрывается от своего тоста, чувствуя, что следующую фразу он должен сказать прямо. — Я сегодня вечером к нему вылетаю. Согласился написать о них.       — Надолго? — Сынмин ловит его настроение и смотрит в ответ.       — Неделю. Хотели после открытия погулять по городу. В последнее время мы мало общались, мне его не хватало.       Окончание фразы звучит тихо, но твердо. Чану неловко признавать, что он так зависим от Минхо. Но ему важно, чтобы Сынмин это понял и принял.       — Санхи тоже летит? — фраза, брошенная между делом, давно рвалась на свободу и, наконец-то, прозвучала. Чан усмехается.       — Нет, он в Праге сейчас. Но это и не важно — с недавних пор мы не отслеживаем друг друга. — Сынмин вопросительно поднимает бровь. — Я попросил у него перерыв. Мне нужна была тишина, чтобы услышать свои мысли.       — Помогло?       Чан тянется к ладони, что беспокойно теребит салфетку, накрывая ее своей рукой.       — Вот ваш кофе и вафли.       — Я хотел блины, — Чан хочет отстраниться, но Сынмин хватается за него, переплетая пальцы.       — А я просил с сиропом.       — Вы — два дьявола.       Сынмин невозмутимо расставляет тарелки по столу.       — Ангелы забрели к тебе в закусочную, а ты еще и недоволен.       — Когда толпа придет за вами — я вас отдам. У меня дочерей нет.       — Давай решать проблемы по мере поступления. Сейчас актуально то, что я до сих пор не вижу нигде свой сироп.       Чан поглаживает большим пальцем тонкое запястье, и тянется к кофе, пряча улыбку. Пожалуй, он может к этому привыкнуть.