Семёрка Воронов

Тяжёлая дверь «Клуба Воронов» захлопнулась за спиной Каза, отсекая шум и смрад Кеттердама. Умиротворённое положение в зале была спокойное, и от того ещё тяжелее. Он поднялся по лестнице, и каждый скрип ступеней под его весом отдавался в пустых залах эхом былых голосов, былого смеха. Его комната наверху была не убежищем, а командным центром: кровать, загнанная в угол, как второстепенная мысль, и стол, заваленный чертежами, картами и другой бухгалтерской волокитой, о которой он даже не думал. Трость с набалдашником в виде вороньей головы с глухим стуком прислонилась к стене. Первым делом — перчатки. Медленно, пальцá за пальцем, он стянул чёрную кожу, обнажив кисти. Тонкие, ловкие пальцы вора и карточного шулера, одну руку украшал шрам — неровная белая полоса поперёк костяшек, память об уличной драке, которую он вёл ещё мальчишкой, чтобы выжить. Он бросил перчатки на комод, затем, резкими, почти агрессивными движениями, сбросил с себя пальто, пиджак, жилет. Рубашка, пропитанная холодным потом ночных улиц, полетела на спинку стула. Мысли, однако, не отставали. Они вертелись вокруг цифры: тридцать миллионов крюге. Цена, за которую Ян Ван Эк хотел купить создателя юрда-парема из Ледового Двора. Цена безумия. Цена, которая превращала план из рискованной аферы в самоубийственную миссию. Фьерданская тюрьма. Каменный гроб во льдах. — «Никто не сбегал». — Эти слова жгли изнутри сильнее любого страха. На комоде стоял керамический таз с водой. Окунул в неё грубый лоскут ткани, выжал и провёл мокрой прохладой по шее, под мышками, по груди. Ледяные капли скатились по торсу. Холод на секунду приглушил жар в висках, заставил шестерёнки в голове крутиться чуть медленнее, но точно. Сухим краем полотенца он вытер кожу насухо, ощущая знакомую стянутость. Чистая рубашка, чёрный жилет — доспехи повседневности. Потом его пальцы нащупали в кармане брюк нечто твёрдое и холодное. Он вытащил булавку с рубином в обрамлении золотых лавровых листьев. Уголки его губ дрогнули в кривой, безрадостной усмешке. Фамильная реликвия Ван Эка. Старик, конечно, подозревал, что картина Де Каппеля год назад исчез с его стены благодаря талантам Инеж, знаниям Виктории и его собственному плану. Но подозревать — не значит знать. А эта булавка, тихо похищенная во время переговоров, была немым напоминанием: Грязные Руки всё ещё здесь. И он всё видит. Булавка со звоном упала в потайной ящик сейфа, заняв место среди других безымянных трофеев. И тогда его рука, будто помимо воли, потянулась к карману сброшенного пальто. Пальцы нащупали гладкий металл, знакомые гравировки. Медальон. Каз сел за стол, отгороженный от мира грудой бумаг и чертежей. Он положил медальон на ладонь. Металл давно принял тепло его кожи, но всё равно казался чужим. Он водил подушечкой большого пальца по холодной поверхности, следуя за контурами символа Святой, в которую верила она. Её лицо всплыло перед ним с болезненной чёткостью. Не то, каким он видел его в последний раз — искажённым разочарованием. А другое. В Без-Джу. Когда яд Овал погрузил его в кошмар, и он, задыхаясь, вынырнул из тьмы, благодаря ей. Её лицо, склонившееся над ним, с морщинкой беспокойства между бровей, смотрело на него без привычной насмешки. Только сосредоточенность. И… что-то ещё. Что-то, от чего ему тогда захотелось снова закрыть глаза. Потом — церковное крыло в Равке. Разрушенная, залитая пепельным светом после битвы. Её пальцы, осторожные, невероятно тёплые, обвили его кисти. Её губы. Сначала на его костяшках — тихий, почти невесомый поцелуй. Потом на шее — точка жгучего прикосновения, от которой по всему телу пробежала дрожь. И в последнюю очередь — мимолётное, едва ощутимое касание её губ его губам. Искра. Которая обожгла его до пепла. И тогда из-под этого пепла, из самых тёмных глубин памяти, поднялся Джорди. Мальчишка с распахнутыми глазами, тонущий в ледяной воде. И Каз оттолкнул её. Отшвырнул, как когда-то отшвырнул спасательный круг, потому что страх быть прикоснувшимся, быть уязвимым, был сильнее желания. Сильнее её. Он сжал свободную руку в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Боязнь прикосновений. Не болезнь, а тюремщик. И тоска. По ней. По Виктории Ялтаевой, которая с её сарказмом, который бьёт по самому чувствительным местам, а с её пониманием — теплее любого огня. Она умела слушать тишину между словами и видеть мир не схемами и вероятностями, а красками и ветром, который он давно разучился чувствовать. Острая, физическая боль сжала его грудную клетку. Он закрыл глаза, но это только сделало воспоминания ярче. Её смех, когда они с Джеспером устраивали очередной безумный трюк, — звонкий, заразительный, от которого даже у него в уголках рта непроизвольно дрогнула бы мышца. Блеск её карих глаз, когда она ловила его на противоречии. И снова — призрак того поцелуя. Обещание мира, в котором он мог бы быть другим. Мира, который он сам же и разбил. — «Союз-полумер», — назвала она это, уходя. Союз урезанных возможностей. Согласие на вечную дистанцию. Он не мог. Не может. Но и жить с мыслью, что она ушла навсегда… С резким движением он швырнул медальон в верхний ящик стола. Металл глухо стукнулся о дерево. Хватит. Сейчас нельзя. Не сейчас, когда на кону жизни, миссия и тридцать миллионов. Он потянулся к папке с чертежами Хеллгейта — убогими, отрывочными, бесполезными. Чтобы вытащить оттуда Матиаса, нужен не план. Нужно чудо. И команда, которой у него больше нет. Инеж ушла к своей свободе. А Виктория… Виктория улетела на кораблях корсаров, к своему королю, к жизни, где не было места для человека в перчатках. Мысль о том, что для этой миссии нужны были они, вонзилась в сознание, как лезвие. А это значит снова встретиться с Викторией. Её дерзость, её абсолютная, бесшабашная отвага, которая балансировала на грани глупости и гениальности. Работать с ней снова. Чувствовать, как в самой гуще опасности она ловила его взгляд и ухмылялась, словно говоря: «Ну что, Каз, ещё живы?» Это была опасная, сладкая, отравленная мысль. Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль и наваждение. Боль в висках вернулась, старая знакомая. У него есть Джеспер. Уайлен. Нина. И будущие непроходимые стены Ледового Двора. Больше ему ничего не нужно. И ничего не будет. Он развернул самый подробный из имеющихся планов тюрьмы, взял карандаш. Его рука двигалась твёрдо, вычерчивая линии, расставляя метки. Работа. Только работа. Всё остальное — шум. Шум, который когда-то звучал как смех, а теперь стих навсегда. На следующее утро в «Клубе Воронов» царила та особая, звенящая тишина, которая бывает только в пустых залах, где по ночам кипят азарт и порок. Свет, пробивавшийся сквозь окна, выхватывал из полумрака пустые столы для карт, блеск медных деталей и столбы медленно оседающей пыли. Каз стоял у стены, спиной к свету, превратившись в чёткий, неподвижный силуэт. Его аура холодной сосредоточенности заполняла пространство куда эффективнее, чем любой шум. Перед ним, на разной степени готовности к чему-то серьёзному, расположились Джеспер, Уайлен и Нина. Джеспер лениво перекидывал с ладони на ладонь пару игральных костей. Уайлен сидел на краю стола, нервно теребя край жилетки, его глаза, широко раскрытые, метались между суровым лицом Каза и дверью, будто ожидая, что вот-вот ворвётся беда. Нина стояла, скрестив руки на груди, — поза одновременно защитная и вызывающая. Её лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами, выдавшими бессонные ночи, проведённые в размышлениях о каменной клетке на острове. — Представилась возможность, — начал Каз, его голос, низкий и ровный, разрезал тишину без всяких предисловий. — Это самая крупная, самая прибыльная работа, за которую мы когда-либо брались. — Прямо в яблочко! Но, полагаю, большой риск? — спросил Джеспер, на мгновение замирая с костями в кулаке. — Колоссальный, — подтвердил Каз, не моргнув глазом. Он медленно спустился по паре ступеней, отделявших его небольшое возвышение от основного зала, и опёрся ладонями о зелёное сукно карточного стола. — Если мы оступимся, мы умрём. Или что похуже. — Что за работа? — выдохнула Нина, не разжимая рук. В её голосе звучало любопытство. — На мировой рынок вот-вот поступит новое оружие, — сказал Каз, и его взгляд, скользнув по лицам, устремился в пыльное окно, будто он видел за ним грядущие катастрофы. — Если это случится, Тенистый Каньон и всё, что с ним связано, покажутся нам невинной детской забавой. Последствия почувствует каждый уголок этого мира. Это наркотик. Юрда-парем. Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в сознание. — Он вызывает зависимость с первой дозы. А если его примет Гриш… его сила увеличивается в сотни, если не в тысячи раз. Он перестаёт контролировать не только силу, но и себя. Нина замерла, её дыхание стало чуть слышным в тишине. Джеспер перестал играть с костями, зажав их в кулаке. Уайлен побледнел ещё больше. — Химик, создавший эту отраву, попытался сбежать в Керчию, поняв, что натворил, — продолжал Каз, поворачиваясь к ним всем. Его профиль в косом луче света казался вырезанным из тёмного гранита. — Но фьерданцы оказались проворнее. Они схватили его. Теперь он ждёт суда в их руках. Если у фьерданцев появится технология производства юрда-парема… они превратят его в оружие. И тогда всё, на чём держится хрупкий баланс этого мира — сила Гришей, армии, политика — рухнет. Вопросы? Он бросил вызов своим взглядом, который в итоге остановился на Уайлене. Парень сглотнул, но спросил первое, что пришло в голову: —Кто… кто этот химик? — Его зовут Бо Юл-Баюр. Шуханец. Предпочёл услуги Керчии своей родине, отправил образец в Торговый совет в надежде на защиту. А когда осознал истинные последствия… было уже поздно. Он попросил помощи, пытался скрыться. Но фьерданцы настигли. И теперь он в Ледовом Дворе. — Каз оторвался от стола и сделал шаг вперёд. — Наша задача — вытащить его оттуда. Цена — тридцать миллионов крюге. В зале повисло гробовое молчание, нарушаемое лишь далёким стуком колёс по мостовой снаружи. Тридцать миллионов. Цифра была настолько нереальной, что даже Джеспер не мог придумать шутки. — Ледовый Двор, — наконец проговорила Нина, и в её голосе прозвучала не надежда, а холодный, аналитический ужас. Она складывала пазл, и картина выходила чудовищной. — Тебе понадобятся не только мы. Верно? — Да, — холодно подтвердил Каз. В его взгляде вспыхнул расчётливый блеск. — Мне нужен проводник. Кто-то, кто знает Ледовый Двор вдоль и поперёк. Его планировку, распорядок, слабые места. И на эту роль… идеально подходит твой фьерданец, Нина. Нина закатила глаза, её губы сжались в тонкую, разочарованную линию. Она уже знала, к чему он клонит. — Матиас Хельвар никогда не согласится помогать. Даже если ты чудом вытащишь его из Хеллгейта. Его честь… — …нуждается в правильном рычаге, — перебил её Каз. Его голос стал тише, но от этого только опаснее. — У каждого человека есть свои слабости. Жадность. Гордость. Боль. Ты, как никто другой, должна это понимать. — Им движет честь, Каз! — вспыхнула Нина, разжимая руки. — Его нельзя купить. Его нельзя запугать. Он не ты! — Возможно, когда-то это и было так, — парировал Каз, и в его словах прозвучала ледяная уверенность. — Но прошли месяцы, Нина. Долгие месяцы в Хеллгейте. Я сомневаюсь, что там осталось много места для чистой чести. Тюрьма меняет людей. Особенно такая. Нина тяжело вздохнула, закрыв глаза на мгновение. Когда она открыла их, в них читалась решимость человека, готового раскрыть свои козыри. — Хорошо, Каз. Раз уж мы заговорили о помощи… Я отправила письмо. Двум нашим старым знакомым. Призраку и Инферно. Имя, словно разряд тока, пронзило воздух. Взгляд Каза помрачнел, стал тяжёлым и непроницаемым, как сталь. — Только не говори, что ты написала им с просьбой приехать и помочь. — Я верю в твои планы, но не верю в их безупречность. Хеллгейт, а затем Ледовый Двор? Это не налёт на склад Пекки. Да, они нам нужны. — Нина выпрямилась, её голос приобрёл вызывающие нотки. — Разница в том, что просьба о помощи исходит от меня, а не от тебя, Каз. Это не моя вина, что ты упустил свой шанс с Викторией. И уж точно не моя вина, что она предпочла тебе стабильность с Ланцовым. Слова ударили с снайперской точностью. Мышца на скуле Каза дёрнулась, челюсти сжались так, что, казалось, вот-вот хрустнут кости. Боль, острая и унизительная, пронзила его, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Он не позволил. Он не мог позволить. — Мне не нужна Виктория, — его голос прозвучал ледяным, ровным, но под тонким слоем льда чувствовалась опасная рябь. — И уж точно не нужно, чтобы ты указывала мне, с кем работать. Нина лишь скрестила руки ещё увереннее, и в её глазах вспыхнул открытый вызов. — Правда? А мне кажется, ты не справишься, Каз. Тебе нужно любое преимущество. И они — лучшее из того, что у нас когда-либо было. Взгляд Каза метнулся к Уайлену. Тот наблюдал за перепалкой, широко раскрыв глаза, его пальцы нервно барабанили по колену. Он видел, как в голове подрывника складываются логические цепочки. — Виктория и Инеж… — медленно, взвешивая каждое слово, проговорил Уайлен. — Они… они лучшие. Если мы хотим сделать это и выжить… они нам нужны. Это просто факт. Взгляд Каза зацепился за Джеспера. Стрелок изогнул бровь и ухмыльнулся. — Мне только в радость с ними работать. Губы Каза сжались в белую ниточку. Признать это вслух было горше самой сильной отравы. Но Уайлен, даже Джеспер, как всегда, упирались в неудобную правду. Они были лучшими. И она… мысль снова работать с Викторией, слышать её смех, видеть, как её пальцы творят огонь, вызвала в нём мучительную смесь тоски и панического страха. Страха перед тем, что он снова увидит в её глазах разочарование. Или, что хуже, равнодушие. Он повернулся к Нине, и его выражение стало каменной маской, за которой бушевала буря. — Хорошо. Если ты думаешь, что это поможет — пусть приезжают. Но чтобы ты понимала: это ничего не меняет. Ни в чём. Нина позволила себе лёгкую, почти невидимую усмешку. Она знала, как он страдает. Но знала и то, что его гордыня — самый прочный панцирь и самая большая его слабость. — Не волнуйся, — сказала она небрежно. — Письмо я отправила давно. Они уже должны быть в пути. Глаза Каза расширились на долю секунды, в них мелькнуло чистое, необработанное изумление. — Что? И в этот самый миг, словно подстроенный самой судьбой, тяжёлые двери «Клуба Воронов» с громким скрипом распахнулись. На пороге стояли две фигуры, залитые уличным светом. Одна — прямая, спокойная, с лицом, на котором читалась привычная внимательная собранность. Другая — чуть впереди, с широкой ухмылкой, раскинув руки в театральном жесте. — Ну что, птенчики, скучали без нас?! — звонко, торжествующе прозвучал голос Виктории. Последующие несколько секунд были хаосом. Джеспер, с радостным воплем сорвавшись с места, первым ринулся вперёд. Он обнял сначала Инеж, подняв её на пару дюймов от пола, затем развернулся к Виктории. — Виви! Чёрт возьми, да ты ли это! — закричал он, хватая её в охапку и закрутив в бешеном вихре. Когда он наконец поставил её на ноги, его взгляд мгновенно оценил перемены. Каштановые волосы, некогда вьющиеся до плеч, теперь были идеально прямыми и ниспадали тёмным водопадом почти до лопаток. Лицо стало более очерченным, загорелым, а фигура в чёрных брюках и облегающей рубашке — более стройной, почти подтянутой. — Морской воздух тебе к лицу, Вив, — вынес он вердикт с широкой улыбкой. — Выглядишь так, будто готова либо покорить мир, либо спалить его дотла. — Если бы ты питался сухарями и солониной три рейса подряд, тоже бы приобрёл такую аристократическую худобу, — парировала Виктория, её глаза смеялись. Нина, с лицом, озарённым облегчением и радостью, подошла следом, обняв Викторию крепко. — Девочки, я так рада, что вы здесь! — выдохнула она, отстраняясь и внимательно глядя на них. — Были проблемы? Николай… он не создавал препятствий? Виктория махнула рукой, сделав лёгкую гримасу. — С Николаем всё в порядке. Он… отпустил. Настоящая проблема была с моей сестрой. Марго чуть на цепь не посадила, чтобы я никуда не уплывала. Отпустила только после клятвы на крови, что буду присылать весточки. Затем её взгляд упал на Уайлена, который нерешительно топтался на месте. — О, а вот и наш скромный гений взрывного дела! Привет, червячок, — игриво бросила она, протянув руку и безжалостно взъерошив его шевелюру. Уайлен покраснел до корней волос, смущённо почесав затылок. — П-привет, Виктория. Рад… рад тебя видеть. — Он бросил быстрый, нервный взгляд на Каза, всё ещё стоявшего неподвижной тенью у стола. — Нам… есть что обсудить. Именно тогда Каз решил сделать свой ход. Его трость отбила чёткий, властный стук по деревянному полу, заставив внимание обратиться к нему. Он коротко и почтительно кивнул Инеж, его взгляд скользнул по ней, будто оценивая актив на балансе, прежде чем намертво зацепиться за Викторию. Сердце его сделало что-то странное — то ли сжалось, то ли упало в пропасть. Она была здесь. В плоти и крови. И Джеспер был прав — время и море оставили на ней свой след. Она казалась… другой. Не просто физически. В ней было спокойствие, которого раньше не было. Уверенность, не требующая доказательств. И это делало её только опаснее. — Виктория, — произнёс он её имя, и оно прозвучало нейтрально. Он слегка склонил голову. — Я не ожидал, что вы присоединитесь. Но… рад, что вы здесь. Виктория медленно развернулась к нему, её ухмылка не исчезла, но в глазах появилась сложная смесь — озорство, стальная решимость и что-то ещё, глубоко запрятанное. Она окинула его взглядом с ног до головы, оценивая безупречный костюм, напряжённые плечи, непроницаемое лицо. — Не ожидал? — повторила она, приподняв одну бровь. Её голос зазвучал лёгко, почти небрежно. — Кажется, ты недооцениваешь нашу сентиментальность, Каз. Мы не могли оставить наших любимых друзей вляпаться в историю с тюрьмой без надзора. Она повернулась к Нине, и её улыбка стала мягче, искреннее. — Нина всё объяснила в письме. Матиас, Хеллгейт… Звучит как рецепт идеального фиаско. Но, если честно, когда нас это останавливало? На лице Нины расцвела улыбка благодарности и огромного облегчения. — Я знала, что могу на вас рассчитывать. И Инеж… — Она перевела взгляд на сулийку, которая молча наблюдала за всем происходящим, её проницательный взгляд скользил между Казом и Викторией, считывая невысказанное напряжение. — Спасибо, что вернулась. Я знаю, каково это — оставлять позади новую жизнь. Инеж ответила медленной, едва уловимой улыбкой, в которой читались и понимание, и твёрдая решимость. — Некоторые долги чести не имеют срока давности. И некоторые стаи стоит спасать, даже если ты уже вырвался из клетки. В комнате воцарилась новая тишина. Присутствие двух новых — и в то же время старых — сил изменило её химию. План, ещё минуту назад казавшийся гибельным безумием, теперь приобрёл очертания. Опасные, безумные, почти невозможные. Но очертания. Каз наблюдал за ними — за Викторией, которая снова засмеялась над какой-то репликой Джеспера, за Инеж, которая тихо что-то говорила Нине. Он сжал набалдашник трости. Боль, страх, тоска — всё это было никуда не делось. Оно горело у него внутри. Но поверх этого, холодным, ясным пламенем, разгоралось нечто другое. Расчёт. Они были здесь. Лучшие из лучших. И это меняло уравнение. Шансы всё ещё были против них. Но теперь это были шансы, а не приговор. Афера началась. И всё, что было между ними лично, теперь должно было уйти на второй план. Или взорваться прямо у них на глазах.