Семёрка Воронов

Комната Виктории наверху «Клуба Воронов» была тихой капсулой в бурлящем море ночного Кеттердама. Внизу, за толстыми балками перекрытий, гул голосов и звон стекла были едва слышны, словно отголоски другой жизни. Здесь, среди знакомых стен и старой мебели, пылью и воспоминаниями. Она села за простой дубовый стол, вынув из ящика лист плотного пергамента. Паркер — изящная вещица из чёрного лака с золотым пером — лежал тяжёлым намёком в её руке. Нужно было написать. Сообщить, что с Матиасом всё в порядке, что первая часть выполнена. Простая часть. Сложность началась дальше. Как сказать человеку, который доверяет тебе, который подарил кольцо с изумрудом и часть своего будущего, что ты не вернёшься? Что вместо этого ты отправляешься в самое сердце вражеской территории, в неприступную ледяную гробницу, чтобы выкрасть создателя оружия, способного перевернуть мир? Правда была подобна взрывчатому веществу — она могла разрушить всё. А ложь… ложь оставляла горький привкус на языке, похожий на ржавчину. Она не могла написать: «Дорогой Николай, мы с Инеж задерживаемся, потому что собираемся в Фьерду, чтобы вломиться в самую неприступную тюрьму мира и похитить безумного химика, пока его не превратили в орудие геноцида. Наш заказчик — Ян Ван Эк, человек, который, возможно, убил мою мать. Его сын — наш друг. Не волнуйся». Она не могла. Не только потому, что он, как король, был обязан остановить это безумие. Но и потому, что как человек… он бы побежал за ней сам, бросив корону и все дела. А она не могла позволить ему рисковать собой из-за её старых долгов и новой авантюры. — «Не могу сказать ему про Ледовый Двор. Про юрда-парем. Про Ван Эка…» Имя пронеслось в сознании, как холодный ветер. Ян Ван Эк. Слух о том, что Уайлен — его сын, отозвался внутри неё ледяной дрожью, которая прошла по спине и заставила сжаться пальцы на пере. Это имя было призраком из её детства. Оно звучало в устах её матери — с смесью холода и надежды, когда денег не хватало даже на хлеб. — «Старый друг… он поможет…» — А потом мать уехала в Кеттердам — и не вернулась. Четырнадцатилетняя Виктория и Марго остались одни в холодной квартирке, пока за ними не пришли солдаты Второй Армии и не протестировали. Исчезновение матери всегда было тёмным пятном, а имя Ван Эка — единственной ниточкой, ведущей в эту тьму. — «Был ли он причастен? Знает ли правду? А теперь… теперь я, можно сказать, работаю на него.» Мысль была отвратительной. Она отбросила её, заставив себя сосредоточиться на письме. Ложь должна быть изящной, правдоподобной. «Николай, Надеюсь, это письмо застанет тебя в хорошем настроении и не слишком погружённым в скучные государственные отчёты. Пишу, чтобы ты не волновался — наша вылазка в Хеллгейт завершилась полным успехом. Матиас Хельвар на свободе, цел, невредим и, кажется, даже не слишком испорчен тюремной кухней. Однако мы с Инеж приняли решение немного отложить наше возвращение в Ос Альту. Слишком уж быстро пролетели дни в море, а здесь, в Кеттердаме, мы вновь окунулись в водоворот старых дружб и воспоминаний. Позволь нам эту маленькую слабость — насладиться обществом нашей прежней стаи ещё некоторое время. Мы будем осторожны, как две лисы в курятнике дозорного, обещаю. Передай всем, что я скучаю. Зое — что её снобизм мне даже начал сниться. Толе — чтобы не съел все запасы дворцовой кухни в моё отсутствие. Мы скоро вернёмся. А пока — пусть трон не слишком давит на благородную голову. Искренне твоя, Виктория P.S. Если превратишься в зануду, пока меня нет, клянусь, я тебя побью, даже если это можно будет считать покушение на жизнь царя. Не забывай, кто ты есть.» Она подула на чернила, дала им высохнуть и аккуратно сложила письмо. Ложь легла на бумагу гладко, но в душе оставила горький осадок. Она надеялась, что Николай, с его врождённой проницательностью, прочтёт между строк её беспокойство, а не обман. Отложив конверт, она тяжело вздохнула. Мысли снова вернулись к Уайлену. Бедный, неловкий Уайлен, с его большими, честными глазами. Он не был виноват. Но мысль о том, что она должна скрывать свои подозрения, работать рука об руку с сыном человека, который, возможно, приложил руку к исчезновению её матери… Это было тяжело. — «Как бы я ненавидела её, — пронеслась мысль в её голове. — мне хочется знать что с ней случилось...» Пытаясь отогнать тяжёлые мысли, она потянулась к волосам и вытащила шпильку. Тёплый груз каштановых прядей рассыпался по плечам. Она подтянула ноги к себе на стул, устроившись по-домашнему, и принялась водить кончиками пальцев по острому, холодному наконечнику шпильки. Этот ритуал успокаивал. Она не услышала, как дверь тихо приоткрылась. Не заметила, как в проёме возникла высокая, тёмная фигура. Каз стоял и смотрел. Он видел, как под слабым светом лампы её волосы, теперь прямые и длинные, струились по спине тёмным водопадом. Видел, как её пальцы, тонкие и сильные, играют с остриём шпильки — старый, знакомый жест глубокой задумчивости или беспокойства. Что-то в этом зрелище — её уязвимость, её погружённость в себя в его пространстве — заставило его сердце сделать неровный, болезненный удар. Шпилька со звонким стуком упала на пол, выскользнув из неожиданно ослабевших пальцев. Виктория вздрогнула и резко подняла голову. — Каз! Я не слышала… Что-то случилось? Он сделал шаг в комнату, плечом притворив дверь. — Всё спокойно. Просто… хотел поговорить. Перед завтрашним отплытием. Его взгляд скользнул по столу, задержавшись на аккуратном конверте с печатью. — Отчитываешься Ланцову? — в его голосе прозвучала знакомая, сухая усмешка, но в ней не было прежней язвительности, только усталая горечь. Виктория кивнула, быстро сунув письмо в ящик. — Ему важно знать, что мы живы. И что… мы задержимся. — Надеюсь, не упомянула наш следующий… туристический маршрут к ледяным красотам Фьерды? Она фыркнула, и это был почти её старый, беззаботный звук. — Конечно, солгала. Чем меньше он знает, тем крепче спит. Каз не сводил с неё глаз. Его взгляд скользил по изменённой линии её волос, по новым, более строгим чертам лица, которые появились после месяцев на море. — Работа Портного? — спросил он, кивнув на её волосы. — Решила, что пора для перемен. Море… оно смывает старое. Иногда вместе с завитками, — она ответила с лёгкой улыбкой. — Они вернутся. Всё всегда возвращается когда-то. Он медленно кивнул, и его взгляд стал пристальным, изучающим. — Ты не изменилась. Всё такая же… — он запнулся, словно подбирая слово, и в конце концов выдохнул: — …красивая. Слово повисло в воздухе, неожиданное и искреннее. Виктория почувствовала, как по щекам разливается лёгкий румянец. Она склонила голову набок. — А ты стал ещё успешнее. «Клуб Воронов» процветает. Скучал по моим выходкам? Уголок его губ дрогнул. — Мне хватает хаоса, который устраивает Джеспер. Но… твой хаос был всегда предпочтительнее. В нём была… логика. Они смотрели друг на друга, и тонкая паутина невысказанного дрожала между ними. Шум из клуба казался теперь бесконечно далёким. Виктория сняла оборону. Её голос стал тише, мягче, лишённым привычной колкости. — Я тоже по тебе скучала, Каз. Он замер. Казалось, он перестал дышать. Его пальцы сжали набалдашник трости так, что кожа перчаток натянулась. Он сглотнул, и движение его кадыка было резким, почти болезненным. Виктория увидела, как в его глазах мелькнула паника — та самая, что гнала его прочь от прикосновений. И тут же — что-то ещё. Тоска, глубокая и бездонная, как шахта. Он закашлялся, отводя взгляд, давая себе секунду, чтобы восстановить контроль. Когда он снова посмотрел на неё, в его глазах была уже знакомая, ядовитая усмешка, но она не дотягивала до самой глубины. — Так сильно, что сбежала и обручилась с королём? — он выстрелил фразой, желая ранить, защититься. Но в голосе, под слоем сарказма, слышалась горечь настоящей, непроходящей обиды. Улыбка сползла с её лица. — Я ни перед кем не обязана отчитываться за свой выбор. Особенно перед тобой. — Конечно, прошу прощения, ваше высочество. Не смел задеть чувства будущей королевы Равки. — Ты пришёл сюда, чтобы устроить сцену? — её голос стал холодным, резким. — Позволь напомнить, это был твой выбор. Если бы ты тогда преодолел свой страх и сделал шаг… всё могло быть иначе. — Если бы… если бы я выдержал тогда твоё испытание, — его голос был глух, он говорил не глядя на неё, — ты бы осталась? — Конечно, осталась бы! — воскликнула она, вскакивая со стула. Гнев, боль, разочарование — всё вырвалось наружу. — Я же дала тебе шанс! Всего пять минут! Но ты… тебя снова забрало прошлое. Джорди. — Она сделала шаг к нему, заставляя его встретить её взгляд. Её глаза, полные огня и боли, искали в его глубине хоть крупицу раскаяния. — Пока меня не было… думал ли ты обо мне? Жалел ли? Она стояла теперь прямо перед ним, близко, нарушая все его границы, и не отводила взгляда. Она хотела видеть всё. Каждую трещину, каждую искру боли, каждую каплю правды. Голос Каза, когда он заговорил, был низким, хриплым от напряжения, словно слова вытаскивали из него клещами. — Я думал о тебе. Постоянно. Чаще, чем следовало. Чаще, чем это было… полезно. Он поднял руку. Рука в чёрной перчатке. Он придвинул её к её щеке, так близко, что она чувствовала излучаемое тепло и тончайшую текстуру кожицы, но не коснулся. Его взгляд был мучительным, полным невыносимого противоречия между желанием и запретом. — Прости, что оттолкнул тебя. Прости, что позволил страхам… прошлому… диктовать мне. Но ты же знаешь, как и я… что между нами ничего не может быть. Он произнёс это как приговор. И она кивнула, потому что это была правда. Горькая, несправедливая, но правда. Её собственная рука поднялась, потянулась к его скуле. Ей дико хотелось снова ощутить под пальцами его кожу, ту самую, что видела только во сне. Но она остановилась. Вместо этого её ладонь легла ему на плечо, на грубую ткань. Точка контакта через ткань. — Я тоже… — прошептала она. — Как ни старалась… я не могла тебя забыть. Николай… он прекрасный человек. Он добр, уважает меня, заботится как настоящий… джентльмен. — Она делала паузы, подбирая слова, которые звучали как оправдание перед самой собой. — Но он не ты. Ты… другой. Я представляла, как бы это было… мы вместе. Много раз. Даже во сне… Она прикусила губу, смущённая этой внезапной, сокровенной откровенностью. А потом её взгляд упал вниз, на её собственную руку, на изумрудное кольцо, которое вспыхнуло в свете лампы холодным, неумолимым зелёным огнём. Напоминание. Обещание. Преграда. Она словно ошпаренная отдернула руку с его плеча и отступила на шаг, создавая дистанцию. — Но ты прав. Между нами ничего не может быть. Я не могу так поступить с Николаем. Не хочу быть той, кто разбивает сердца из эгоизма. Как бы тяжело это ни было. Его глаза проследовали за её движением, и его взгляд на мгновение задержался на кольце. Казалось, этот зелёный камень выжигает в его радужке дыру. Он сжал челюсти, и мышца на скуле заиграла, выдавая усилие воли. И тогда он сделал нечто неожиданное. Медленно, с почти болезненной осторожностью, он снова поднял руку. Не чтобы коснуться её лица, а чтобы аккуратно, нежно заправить прядь её волос за ухо. Кожа перчатки лишь слегка, эфемерно коснулась её щеки. Это был жест такой нежности и такой беспомощной тоски, что у Виктории перехватило дыхание. В этом одном движении было всё, что он не мог сказать, и всё, чего они не могли себе позволить. — Я согласен, — его голос был тихим, хриплым, будто пропущенным через тернии. — И я не буду просить тебя. Так… будет лучше. Он отступил, и пространство между ними снова стало физическим, ощутимым. Тело Виктории кричало от протеста, каждая клетка рвалась закрыть эту пустоту, прижать его к себе и никогда не отпускать. Но она стояла на месте. — Просто знай… я не твой враг. Никогда им не был. Виктория кивнула, чувствуя, как комок в горле мешает говорить. Она отвернулась, чтобы скрыть влажность в глазах, и облокотилась о стол, спиной к комнате. Ей нужна была другая тема. Любая. Чтобы не сломаться. — Что ты думаешь… Яну Ван Эку можно доверять? — спросила она, глядя в темноту окна. За её спиной он тяжело вздохнул. — Нет. Но награда… Когда я отказывался от такой выгоды? — Насколько я помню… никогда, — она усмехнулась беззвучно. — Ты его знаешь? — его вопрос прозвучал внезапно, прямо. — С чего ты взял? Он сделал несколько шагов, и теперь она чувствовала его присутствие где-то сбоку, не глядя. — После того как я назвал его имя… ты замолчала. Надолго. Тебя сложно вывести из равновесия новостями, и ты никогда не молчишь больше десяти минут, если тебе есть что сказать. Я тебя знаю. И я пришёл спросить об этом. Она обернулась. Его взгляд был пристальным, аналитическим. Он видел её насквозь. Всегда видел. Она поджала губы, её лицо стало задумчивым и мрачным. — Лично — нет. Но… я слышала это имя от матери. Давно. Она исчезла, когда поехала в Кеттердам просить у него помощи. «Старый друг», — сказала она. А потом… просто не вернулась. Мы с Марго остались одни, пока нас не нашли и не завербовали в армию. — Голос её был ровным, но в нём дрожала давняя, не отпускающая боль. — Она сказала это так… будто отчитывала заученную фразу. Я всегда думала, она просто сбежала от нас. Но теперь… теперь я не уверена. Даю руку на отсечение, что он как-то причастен к её исчезновению. Или к смерти. Она снова начала ходить, не в силах усидеть на месте. Даже через всю ненависть к матери, через всю обиду, подозрение было горьким и ядовитым. Каз наблюдал за ней, его брови сдвинулись в глубокой задумчивости. И тогда, зеркально отражая её беспокойную энергию, он тоже начал расхаживать по комнате. Его трость отбивала чёткий, тревожный ритм по половицам. — Ты думаешь, Ван Эк замешан? — он проговорил вслух, собирая факты. — Если это так… то теперь, когда мы знаем, что Уайлен его сын… ситуация становится в десять раз опаснее. Виктория резко остановилась и кивнула. Опасность, о которой он говорил, была уже не абстрактной. Она касалась плоти и крови их друга. Но отступить было нельзя. Жажда правды — о матери, о наркотике, о замыслах Ван Эка — была сильнее страха. Она встретила его взгляд, и в её карих глазах горел твёрдый, негнущийся огонь решимости. — Мы должны добраться до Бо Юл-Баюра. Я использую эту работу. Чтобы узнать правду. Обо всём. Каз смотрел на неё несколько долгих секунд. Он видел в ней не только ту девчонку, что доводила его до белого каления, и не только невесту короля. Он видел ту самую Викторию, что спасла его в Шухане, что стояла с ним плечом к плечу в Каньоне и в войне с Пеккой Роллинсом. Видел союзницу. И в этом взгляде было безоговорочное принятие её решения. Он подошёл и протянул руку. Его ладонь легла ей на плечо, сжимая его уверенно. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе вновь звучал стальной тон стратега, капитана, готового вести их в самую гущу бури. — Держим курс. А как только дело будет сделано… я сам отведу тебя на встречу с ним. С глазу на глаз. Обещаю. Она кивнула в ответ, чувствуя, как тяжёлый камень ответственности и отваги ложится на них обоих. В её голове уже строились планы, просчитывались риски, рисовались карты ледяных коридоров. Они стояли на пороге авантюры, которая могла стоить им всего. Но они стояли там вместе — два ума, две половинки сломанного целого, которые, даже не имея права на любовь, навсегда оставались самой опасной и надёжной командой друг для друга. И в этой тихой комнате, залитой мягким светом, было заключено их молчаливое соглашение: идти до конца.