Семёрка Воронов

Болело всё. И почему комната двигалась? Виктория медленно пришла в себя, её мысли были в полном беспорядке. Она помнила прикосновение ножа Омена и как пыталась залезть на контейнеры, как кричали люди, пока она висела в воздухе, удерживаясь лишь на кончиках пальцев. — «Спустись, Инферно!» Но Каз вернулся за ней, спас своего Гриша. Должно быть, они добрались до «Феролинда». Девушка попыталась повернуться, но боль была слишком острой, поэтому она просто чуть отклонила в сторону голову. Нина дремала, сидя на табурете, втиснутом за стол, и еле держала Викторию за руку. – Нина, – прохрипела она. Казалось, будто её горло осушило от мощного похмелья. Нина резко проснулась. – Я не сплю! – выпалила она и окинула Викторию затуманенным взглядом. – Ты проснулась. – Быстро выпрямилась. – О святые, ты проснулась! А потом Нина разрыдалась. Виктория попыталась сесть, но ей едва удалось поднять голову. – Нет, нет, – возразила Нина. – Не шевелись, тебе нужен отдых. – С тобой всё хорошо? Ты плачешь так, будто уже отправила меня в загробный мир, — сказала Виктория, слегка приподняв бровь. Девушка сквозь слёзы рассмеялась. — Да. Я не знаю, что со мной не так. Просто убивать людей гораздо проще, чем пытаться вернуть их к жизни. Виктория моргнула, и они обе рассмеялись. — Ой-ой-ой, — простонала она. — Не смеши меня, это ужасно больно. Нина поморщилась. — А ты как себя чувствуешь? — Не отбросила копыта, это уже успех, — небрежно пошутила Виктория, но, заметив недовольный взгляд Сердцебитки, закатила глаза. — Больно, но терпимо. Хочу пить. Нина поднесла ей кружку с ледяной водой. – Свежая. Вчера шёл дождь. Виктория осторожно сделала глоток, пока Нина держала ей голову. — Как долго я отсыпалась? —  Три дня, почти четыре. Джеспер сводил нас с ума. Не помню, чтобы он хоть две минуты просидел спокойно. – Девушка резко встала. – Нужно сказать Казу, что ты очнулась! Мы думали… — Подожди. — Виктория схватила её за руку. — Мы… Не могли бы мы сказать ему чуть позже? Сейчас у меня нет настроения с ним связываться. Нина присела и недоуменно посмотрела на неё. – Конечно, но… – Хотя бы не ночью, – Виктория замолчала на секунду и прищурилась. – Сейчас же ночь, да? – Да. Недавно минула полночь. – Вам известно, кто напал на нас в гавани? — Пекка Роллинс. Он нанял «Чёрных Пик» и «Портовых Лезвий», чтобы помешать нам отплыть от Пятой гавани. Виктория нахмурилась, гадая, какое отношение ко всему этому имеет Роллинс. Его отправили в «Хеллгейт». Она бы не удивилась, если бы он заплатил кому-то, чтобы его туда отправили. – Как он узнал, откуда мы будем отплывать? – Мы пока не выяснили. – Я видела Омена… – Он мёртв. Каз убил его. – Правда? – Каз убил многих. Ротти видел, как он пошёл за «Черными Пиками», которые загнали тебя на контейнеры. Если не ошибаюсь, он сказал так: «Крови было достаточно, чтобы перекрасить сарай в красный цвет». Виктория закрыла глаза. — Как в сказке... — Он боялся за тебя. — Каз ничего не боится. Хотя... если что-то случается, он теряет контроль, хотя и делает вид что всё продумано. — Видела бы ты его лицо, когда он принёс тебя ко мне. — Конечно, если я умру, некому будет расплатиться за порченное имущество, — усмехнулась Виктория. Затем она увидела суровый взгляд Нины. — В гляделки поиграем? Нина покачала головой, глядя на девушку. — Вот дура. — Как Матиас? — весело парировала Виктория. — Тоже идиот. Как думаешь, сможешь немного поесть? Виктория покачала головой. Есть не хотелось. – Попытайся, – настаивала Нина. – От тебя мало что осталось. — Сейчас я просто хочу отдохнуть. Инеж не спит? Нина фыркнула. — Конечно, уснёт она тут. Она на нервах, как и все остальные. — Позови её. Я хочу быть с вами двумя. В женском кругу. Нина на мгновение заколебалась, прежде чем встать и подойти к двери. Тишина каюты после ухода Нины обрушилась на Викторию звонкой волной. Боль была тяжёлым, тёплым, пульсирующим грузом в левой части груди, под рёбрами. Каждый вдох давался с усилием, как будто её лёгкие были сжаты в тисках. — «Три дня». Она проспала трое суток в этой качающейся клетке, пока мир шёл дальше. — «Он боялся за тебя». Виктория заставила себя усмехнуться в темноте. Каз Бреккер не боялся. Он контролировал. Страх был слабостью, а он не позволял себе слабостей. Или… может, он просто упаковывал их так глубоко, что даже сам начинал верить в их отсутствие. Но что-то в его голосе в тот миг, в железной хватке, которая вырвала её из объятий смерти… в этом было что-то отчаянное. Не расчёт, а импульс. Страшно подумать, во что могла бы превратиться эта ярость, если бы она не выжила. Мысль была одновременно пугающей и… странно тёплой. Она осторожно приподняла руку и положила ладонь на повязку на груди. Под бинтами пульсировала дикая, живая боль — доказательство того, что она жива. Нина сделала это. Нежность к подруге растопила часть льда в её груди. А потом мысли понеслись дальше, к тому, что ждало впереди. Пекка Роллинс. Старая крыса выбралась из своей норы. Его месть была предсказуема, но скорость… Кто-то дал ему информацию. Кто-то изнутри. В «Клубе Воронов»? Или Ван Эк решил подключить ещё одну банду и устроить им соревнование: «Кто быстрее возьмёт цель, тому и пироги». Леденящее подозрение начало ползти по её спине, но она была слишком слаба, чтобы схватить его и рассмотреть. Скрип шагов в коридоре за дверью заставил её снова открыть глаза. Это были лёгкие, быстрые шаги Нины и более тихие, но стремительные — Инеж. Уголки губ Виктории дрогнули в слабой, но искренней улыбке. — «Ну наконец-то». Дверь открылась, Нина вошла первая и впустила Инеж. Глаза сулийки расширились, когда она увидела в сознании Инферно. Виктория слабо улыбнулась. — Не удивляйся так. Меня, оказывается, не сломить одним лишь ударом ножа в живот. Инеж улыбнулась в ответ, но улыбка не дошла до глаз. Она отошла в сторону кровати напротив Нины и присела на край табурета. — Ты напугала нас, — тихо сказала Инеж. — Я так рада, что ты жива. Боялась, что это конец. Виктория протянула руку и взяла руку Инеж в свою, нежно сжимая её. — Ты не сможешь так легко от меня избавиться, — сказала она, стараясь говорить лёгким тоном. — К тому же, у меня слишком много долгов, чтобы умирать прямо сейчас. Нина закатила глаза, но села на кровать рядом с Викторией, взяв её за другую руку. Три девушки некоторое время сидели в молчании, тяжесть последних нескольких дней витал в воздухе. Наконец, Инеж заговорила: — Каз... плохо справляется с этим, — призналась она. — Он винит себя в том, что с тобой случилось. Он думает, что должен был лучше тебя защитить. Виктория покачала головой, слегка поморщившись от движения. — Это не его вина, — выдохнула она. — Я сама решила тогда разделиться с тобой. Думала повезёт. Инеж крепче сжала её руку. — Ты представить не могла, что произойдёт, — тихо сказала она. — Он...пытается не застрять внимание на тебе, уйдя головой в планы. Я знаю, его терзают чувство вины и ярость. Это не лучшее сочетание для него. Виктория фыркнула, хотя сердце ей сжималось от жалости к Бреккеру. — Вы же его знаете. Быть злым — его любимое занятие. — Да, возможно… — хмыкнула Нина. — Но на этот раз… Каз совершенно сошёл с ума… Джеспер рассказал, как Каз поступил с Оменом. Это было… жестоко. — Ну, он это заслужил, — Виктория махнула рукой. — Меньше врагов — больше кислорода. Нина содрогнулась при воспоминании о ярости Каза, о его невероятной жестокости. Она отбросила эту мысль и сосредоточилась на Виктории. — Теперь тебе нужно отдохнуть, — твердо сказала Нина. — Восстановление важнее всего остального. Каз справится с последствиями нападения. Он всегда справляется». Инеж согласно кивнула. — Нина права. Тебе нужно сосредоточиться на выздоровлении. Виктория вздохнула, но, обессилев, откинулась на подушки. Она знала, что они правы, но ненавидела это чувство беспомощности. Она ненавидела быть обузой для других. — Наверное да, — тихо сказала она. — Просто… мне не нравится быть той, кого нужно спасать. Знаете, мне не нравится показывать свою боль. Нина и Инеж обменялись возмущенными взглядами, обе прекрасно зная эту привычку. Не говорить о своей боли. Нина нежно погладила ладонь Виктории, а Инеж просто молчала, но выдохнула и покачала головой. Тишина снова окутала их, но на этот раз она была не такой одинокой. Её нарушали только скрип дерева корпуса, далёкие шаги на палубе и ровное, хоть и немного затруднённое дыхание Виктории. Инеж первой нарушила молчание, её голос был тихим, но твёрдым: — Говорить о боли — не значит показывать слабость, Вики. Это значит дать своим союзникам информацию. Читать мысли не умеем. Нина кивнула, её пальцы всё ещё нежно сжимали руку Виктории. — Да! Помнишь ту историю, которую Зоя рассказывала на тренировках? Про того Гриша Фабрикатора, который упал с крыши и сломал руку, но молчал до конца миссии, а потом выяснилось, что он два дня металлические осколки из кости таскал? Его потом три Целителя откачивали от заражения крови. Виктория слабо фыркнула. — И чем это закончилось? — Его отправили в тыл на полгода, а его команде вкатили выговор за «отсутствие взаимовыручки». Молчание не делает тебя героем. Оно делает тебя проблемой, которую позже придётся разгребать с большими усилиями. — Вы двое сговорились, да? — Виктория закрыла глаза, но в уголках её губ дрогнула тень улыбки. — Собрание устроить на тему «Виктория Ялтаева и её вредные привычки»? — Кто, мы? Никогда, — с невинностью сказала Нина. — Мы просто делимся полезными советами по выживанию в коллективе. Например: если в тебя воткнули нож, принято об этом сообщать. Желательно до того, как потеряешь сознание от потери крови. — Запишу, — пробормотала Виктория. — В блокнотик с пометкой «очевидные вещи, о которых всё равно забываю»». — Это не очевидно для тебя, — мягко, но настойчиво заметила Инеж. — Ты всегда первой бросаешься в драку и последней признаёшь, что тебе нужна помощь. Виктория открыла глаза и посмотрела на потолок. — Так меня научили. Учила жизнь. Показывать слабость — значит давать другим рычаг. Давать рычаг — значит становиться уязвимой. А уязвимых… уязвимых либо ломают, либо используют, либо списывают со счетов. В её голосе прозвучала та самая, старая горечь, которую она обычно прятала под слоем сарказма. Инеж и Нина переглянулись. Они понимали. Каждая из них прошла через свою школу выживания. — Здесь… — начала Нина. — Мы хоть и преступники, но мы своя стая. Да, мы можем друг друга обокрасть в карточной игре или подставить ради удачной шутки. Но если дело доходит до крови… — Она замолчала, подбирая слова. — Я же не дала тебе истечь кровью. И Каз, со всем своим безразличием, вернулся за тобой. Даже Джеспер, который обычно в стрессовых ситуациях только шутит ещё громче, эти три дня ходил как привидение, лишь бы не сидеть на месте. Мы волновались. Все. Виктория молчала, переваривая её слова. Ощущение тепла от их рук было осязаемым, реальным. Это не была абстрактная «поддержка» — это было физическое напоминание: она не одна. — Знаешь, что самое сложное? — вдруг сказала Инеж, глядя куда-то в сторону, на горящую лампу. — Принять, что кто-то может волноваться за тебя не из-за твоей полезности, а просто потому что… ты есть. Для таких профессионалов, как мы, это самое непривычное. Виктория повернула голову, чтобы посмотреть на неё. — Философствуешь? Морской воздух на тебя тоже подействовал. Или фантомом Толя появился? — Нет, — Инеж встретила её взгляд. — Я просто констатирую факт. Ты для нас не просто Гриш. Ты — Виктория. Та, которая вечно ворчит, что Джеспер съел последний пирог. Та, что может отчитать Каза так, что у него дёргается глаз, но при этом единственная, чьему мнению о плане он действительно ждёт. Ты часть этого хаоса. И когда часть выпадает… вся система даёт сбой. Виктория чувствовала, как комок подступает к горлу. Она быстро моргнула, отгоняя предательскую влагу. — Чёрт, Инеж… теперь у меня ещё и от твоих речей сердце болит. Может, вы всё-таки позовёте Каза? У него хоть скупое общение, зато предсказуемое. Нина рассмеялась, а Инеж покачала головой, но улыбка тронула её губы. — Ладно, ладно, — сдалась Виктория, закрывая глаза. — Вы меня убедили. Буду… стараться меньше прикидываться небьющимся. Но только если вы пообещаете не превращать это в повод для еженедельных терапевтических бесед. — Обещаем, — торжественно сказала Нина, поднимая свободную руку. — Только в экстренных случаях. Например, при огнестрельных или ножевых ранениях. — Или при отравлении ядом древней Святой, — добавила Инеж. — Или после особенно неудачного пари с Джеспером, — не удержалась Нина. Виктория засмеялась. — Договорились. А теперь, ради всех Святых, дайте мне поспать. А то вы меня морально добиваете, а я в роли лежачей мишени. Инеж осторожно высвободила свою руку. — Спи. Мы рядом. — Она поправила одеяло. Нина наклонилась и быстро поцеловала Викторию в лоб. — Если станет хуже — толкни меня. Я буду чутко спать. Виктория лежала в полумраке, прислушиваясь к биению собственного сердца — неровному, но упрямому. Боль никуда не делась. Страхи и подозрения тоже. Но теперь к этому тяжёлому грузу добавилось что-то ещё. Что-то тёплое и неподатливое, как старый, потрёпанный шерстяной плед. Чувство, что её разломанные края всё ещё кому-то важны. Что её молчаливое страдание для кого-то — не тишина, а крик, на который стоит прийти. Она глубоко вдохнула, ощущая, как боль отзывается в груди острым, но уже привычным укором. — «Можно расслабиться». — была её мысль, перед тем как провалиться в сон.