Семёрка Воронов

Казу потребовалось два дня после того, как Виктория покинула хирургическую каюту, чтобы решиться подойти к ней. Он топчился около двери её каюты, не зная как начать разговор. Выдохнув, он резко открыл дверь. Виктория сидела за столом и собирала...карточный дом? Но неожиданность его появления, заставил её вздрогнуть и её творение развалилось. Виктория посмотрела на него с упрёком. — Обязательно было так врываться? Бреккер, хромая, подошёл к ней. — Это всего лишь карточный дом. — Это всего лишь час моей жизни, потраченный насмарку. — парировала она, убирая карты в стопку. — Я хочу тебе кое-что показать. — У меня всё хорошо, спасибо, что спросил, — ответила она, поднимая взгляд. — А как у тебя дела? Его губы изогнулись в улыбке. — Замечательно. — Он неловко встал рядом с ней и отложил трость. — Может присядешь? Нога болит? — С ней всё в порядке. Вот, посмотри. — Он разложил перед ними план тюремного сектора, нарисованный Уайленом. На большинстве рисунков Ледовый Двор был изображен сверху, но тюрьма была нарисована сбоку — в поперечном разрезе, так что были видны все этажи здания. — Так... — кивнула Виктория, проведя пальцем прямую линию от подвала до крыши. — Шесть этажей вверх по дымоходу. Как думаешь, Инеж справится? — Ты сможешь это сделать? Её тёмные брови взметнулись вверх. — Всмысле? Почему я? — Инеж успела рассказать мне о твоих успехах в скалолазании, — ответил он. — Ты не сказала, что она научила тебя своим навыкам. — Не было возможности упомянуть, — её ответ был коротким. — Есть ли другие варианты? — Нет. Этот путь — единственный, который даёт нам элемент неожиданности и прямой доступ к нужному сектору. Все остальные входы — это самоубийство. — А почему всё-таки я? — она настаивала, и в её голосе зазвучало что-то помимо усталости — стальное, холодное непонимание. — Инеж более способна. Она легче, быстрее, у неё нет свежего шрама через половину торса. Логичный выбор — она. — «Потому что, я предпочту, чтобы твоё тело предалось праху, чем позволю фьерданцам заполучить тебя живой и осквернять твоё тело», — пронеслось у него в голове. Мысль была внезапной, яростной и такой откровенно собственнической, что его самого передёрнуло от отвращения. Но она была правдой. Жестокой, неудобной, животной правдой. Мысль о том, что она может быть схвачена вновь, что её могут пытать, сломать, осквернить… она вызывала в нём не холодный расчёт, а слепую, первобытную ярость. Ярость, которую он не мог позволить себе проявить тогда, в гавани, и которая теперь требовала выхода в контроле. В максимальном, железном контроле над ситуацией. И над ней. Он заставил себя поднять на неё взгляд. Его лицо было маской, но глаза, эти голубые, ледяные глубины, горели напряжённо. — Потому что, — начал он, тщательно подбирая каждое слово. — для этого подъёма нужна не только ловкость. Нужна сила. Сила, чтобы выдержать давление в узком пространстве. Сила, чтобы не сорваться, если рука дрогнет. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул к её плечам, затянутым в простую рубашку, к рукам, которые только что строили хрупкие миры из карт. — Инеж — тень. Она идеальна для тихого проникновения. Но эта шахта… это не тихое проникновение. Это борьба. Стихией, с пространством, с собственным телом. Для борьбы нужен огонь. Нужна ярость. Нужна… — он чуть замолчал, — …выносливость Гриши, который знает, что значит толкать себя за грань. Ты проверила эти грани не раз. Инеж… её гении в другом. Он солгал. Инеж справилась бы. Возможно, даже лучше. Но это была не вся правда. Вся правда была в том, что если что-то пойдёт не так в этой чёрной, ледяной трубе, он хочет быть уверен, что тот, кто там окажется, обладает не только навыком, но и его абсолютным, безоговорочным доверием. А доверять он, вопреки всему, мог только ей. Даже если это доверие было отравлено страхом и обидой. Он видел, как в её глазах идёт борьба. Гордость, желание доказать, что она нужна, спорили с рациональностью и болью. Она смотрела на чертёж, на эту вертикальную линию, которая теперь была не просто маршрутом, а испытанием, билетом обратно в самое пекло. — Если я сорвусь, — наконец сказала она тихо, не глядя на него, — вы все провалитесь. Всё дело. — Ты не сорвёшься, — ответил он, и в его голосе не было ни капли сомнения. Это был приказ. Заклинание. Обещание, которое он давал не ей, а самому себе. — Если я скажу, что не могу туда подняться, ты скажешь Инеж это сделать? А если она не сможет, ты скажешь Шпекту развернуть шхуну и вернуться в Кеттердам? — Тогда придумаю что-нибудь другое. Не знаю точно, что именно, но я не упущу этот шанс. — Ну, раз Инеж тебе рассказала, значит... Каз, ты же знаешь, что я не смогу отказаться. Так почему ты спрашиваешь? — «Потому что я искал повод поговорить с тобой два дня». — Я хотел убедиться, что ты понимаешь, с чем имеешь дело, и уже изучаешь планы. — Моя фантазия и богатое воображение смогли выжить вместе со мной. Будет ли испытание? — Да. Если ты потерпишь неудачу, мы все застрянем во фьерданской тюрьме. —М-м-м, — пробормотала девушка, отпивая чай из кружки, которая стояла рядом на столе. — И я умру. И тебе придётся объяснять Николаю смерть его ненаглядной. — Во-первых, ты не умрёшь. А во-вторых, доклад Ланцову — это наименьшая из моих проблем. Виктория тяжело выдохнула. — Меня беспокоит план побега в гавань. Мне не нравится, что есть только один выход. — И мне, — признался он. — Именно поэтому фьерданцы всё так и построили. Виктория фыркнула. — Умные дегенераты. — С этим не поспоришь. Наступила тишина. Виктория глянула на колоду карт. — Сыграем одну партию? Каз выгнул бровь. — Есть более важные дела. — От пару раундов игры, ничего не произойдёт. Каз кивнул. Плыть им ещё долго, поэтому время есть. Он присел на стул, Виктория села на поверхность стола и стала перемешивать колоду. — На что играем? — спросила она, раздавая карты. — На деньги? — А тебе хватит расплатиться? Виктория усмехнулась. — А кто сказал, что я собираюсь проигрывать? Первые минуты шли в тишине, нарушаемой лишь шелестом карт и скрипом корпуса. На мгновение он позволил себе забыть. Они снова были в «Клубе Воронов», в их старом, порочном мире, где единственными ставками были деньги и азарт. — Ты доверяешь Шпекту? Каз взглянул на неё. — Есть ли какие-либо причины этого не делать? —Нет, но если «Феролинд» не будет ждать нас в гавани… — Я ему достаточно доверяю. — Дай угадаю. Он тебе что-то должен? Бреккер кивнул и сказал: — Его выгнали из флота за нарушение субординации и отказали в пенсии. У него есть сестра, которая живет в Белендте, и ей нужна помощь. Я дал ему денег. Каз прищурился. — Я тебе не какой-то персонаж из детской сказки, который устраивает безобидные розыгрыши и ворует у богатых, чтобы раздать бедным. Ему нужны деньги, а мне — информация. Шпект знает маршрут флота как свои пять пальцев. — Я тебя достаточно хорошо знаю, Каз. Ты никогда ничего не делаешь бесплатно. Как например сейчас, — сказала Виктория, насмешливо глядя на него. — Тем не менее, если «Феролинд» перехватят, мы не сможем сбежать из Джерхольма. — Я нас вытащу. Ты же знаешь. — «Скажи мне, что ты знаешь». Ему нужно было, чтобы она произнесла это вслух. Это была не похожа ни на одну миссию, за которую он брался раньше. Все её сомнения были обоснованными, и он испытывал те же мысли. Перед отплытием у них была небольшая ссора, но она не позволила их неловким отношениям ухудшиться. Но Казу нужно было знать, что она не сомневается в нём, и что он сможет доставить их в Ледовый Двор и благополучно вывести всех. Бреккер делал это с другими командами, на других миссиях. Ему нужно было знать, что Виктория до сих пор верит в него. Но всё, что она сказала, было: — Я слышала, что это Пекка Роллинс напал на нас в гавани. Он же в «Хеллгейте», верно? Или я что-то не знаю? Каз был разочарован. — Они отпустили его. Он заплатил приличную сумму за освобождение. До этого момента он сидел спокойно. — И что дальше? Каз пожал плечами. — Он, наверное, хочет отомстить мне за своё публичное унижение, которое я устроил ему, и за мою ложь о его сыне. — Ну тогда он просто дурак, если попытается снова, — усмехнулась Виктория. Между ними повисла тишина. — Каз, не вини себя за то, что случилось… Бреккер повернул голову. Они были так близко, её колени были напротив его лица. Её карие глаза были того сосредоточены, пока она выбирала какую карту кидать. А её некогда прямые каштановые волосы снова вернулись в свою естественную форму в виде легких волн. Волосы Виктории были распущены, хотя обычно она собирала их в пучок с заколкой. Даже мысль о том, чтобы быть так близко к кому-то, должна была вызвать у Каза отвращение. Вместо этого он подумал: «Что, если я смогу дотронуться до неё?» — Я не чувствую себя виноватым. — Тогда зачем ты пришёл? Если мы могли обсудить всё всей командой. Чего ты хочешь, Каз? В голову легко приходили старые ответы: «Деньги. Успешная миссия. Чтобы голос Джорди навсегда замолк в моей голове». Но внутри него зарождался другой ответ, громкий, настойчивый и непрошеный. То, что он так долго пытался оттолкнуть, потому что это было правильным решением: «Ты, Тори. Ты». Он не ответил. Просто смотрел, как её пальцы выкладывают последнюю карту. Она сделала ход, который он просчитал, но позволил случиться. Игра закончилась. На её лице расцвела улыбка. Искренняя, полная чистого, беззлобного торжества. Она подняла на него взгляд, сияющий, и в нём не было ни тени прошлых обид или будущих опасностей. Только победа в глупой карточной игре. Он смотрел на эту улыбку. На эти глаза, сверкающие, как тёплый коньяк на свету. На губы, приоткрытые в беззвучном ликовании. Всё внутри него сжалось и разом отпустило. Все баррикады, все расчёты, весь страх — растворились в этом мгновении. Существовали только она и невыносимое, давно похороненное желание. Он медленно поднялся. Она, всё ещё улыбаясь, смотрела на него с лёгким недоумением. — Каз? — тихо позвала она, улыбка начала таять. Он не дал ей договорить. Одним движением он наклонился и прижал свои губы к её. Мир сузился до точки. До ощущения её губ — тёплых, мягких, слегка приоткрытых от шока. Не было гавани, не было Джорди, не было ледяного ужаса прикосновений. Был только вкус чая на её губах, тепло её дыхания и оглушительная тишина. Он почувствовал, как она замирает, как всё её тело напрягается от неожиданности. И тогда — ответ. Сначала робкий, неуверенный. А потом — с той самой яростью и страстью, которые он всегда в ней знал. Её руки вцепились в ткань его пальто, притягивая его ближе, стирая и без того ничтожную дистанцию. Она отвечала на его поцелуй с такой силой, такой отчаянной жаждой, что у него перехватило дыхание. Это было падение и полёт одновременно. Ад и спасение. Именно в этот миг, в самый разгар этого огня, его инстинкты взбунтовались. Не страх перед прикосновением — этого...не было. А страх перед тем, что будет после. Перед этой бездной чувств, которую он только что распахнул. Перед её кольцом с изумрудом, которое сейчас, наверное, впивается ему в грудь. Перед её королём, её жизнью, её выбором, который он сам же и сломал когда-то. Он оторвался так же резко, как и начал. Отступил на шаг, его дыхание было сбившимся, губы горели. Она сидела, опершись о стол, её глаза были широко распахнуты, полные шока, непонимания, зарождающейся бури. — Почему? — выдохнула она. Всего одно слово, но в нём была вся их сломанная история. Он смотрел на неё, на её запыхавшееся лицо, на губы, покрасневшие от его поцелуя. Внутри всё кричало, чтобы он вернулся, чтобы забыл обо всём. Но он был Казом Бреккером. И он всегда выбирал отступление раньше, чем ему могли нанести ответный удар. — Потому что хотел, — произнёс он, и его голос прозвучал чужим, низким и безэмоциональным. Он повернулся, подхватил трость и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Прилив холодной ярости поднял его на палубу. Ветер, резкий и солёный, бил в лицо, но не мог сдуть жар с его губ. Он злился. На себя. На неё. На этот абсурдный, непрошеный мир, который снова подсунул ему её, чтобы напомнить о том, чего он не может иметь. Зачем? Зачем он это сделал? Они договорились. Они похоронили это. Он научился жить с тишиной, с пустотой, где когда-то было её присутствие. Он приспособился. А теперь… теперь она снова здесь. Живая, дышащая, играющая в карты и строящая карточные домики. Она прошла сквозь нож и выжила. И всё в нём, каждое отёкшее от старых ран место, кричало, что это правильно. Что она должна быть здесь. Рядом. Но не такой — не с кольцом на пальце и тенью другого мужчины в своей жизни. Он целовал её. И не почувствовал ничего, кроме всепоглощающего, ослепительного облегчения. Ни отвращения, ни паники, ни призраков. Только она. Его рука в перчатке судорожно сжала перила. Другая полезла в карман, нащупывая холодный металл медальона. Ярость, горячая и слепая, приказала выбросить его за борт. Пусть тонет, как должны были утонуть все эти бесполезные чувства. Но пальцы не послушались. Они сжали гладкую поверхность, и большой палец сам собой провёл по гравировке — по символу Святой. Напоминание о том, что он потерял. Из-за своей слабости. Из-за своего страха. Он потерял её. И теперь, когда она была так близко, эта потеря жгла в тысячу раз сильнее. Каз закинул голову, глядя на хмурое, беспросветное небо. Ему нужно было взять себя в руки. Сосредоточиться. Миссия. Ограбление. Выживание. Он должен был быть льдом. Расчётом. Хладнокровием. Но под этим ледяным панцирем, глубоко внутри, тлел новый огонь. Не ярость, а нечто более опасное. Надежда. Отчаянная, безумная, непростительная надежда. Потому что он поцеловал её — и не отшатнулся. Мир не рухнул. Значит, где-то там, в лабиринте его страхов, появилась трещина. И сквозь неё пробивался свет, похожий на её улыбку, когда она выиграла партию. Он с силой выдохнул, разжимая пальцы на перилах. Медальон остался в кармане. Тяжёлый, как вина, и ценный, как память. Он оттолкнулся от борта и направился к рубке. Нужно было собрать команду. Провести последнее собрание. Убедиться, что каждый винтик в его механизме работает безупречно. Потому что если что-то пойдёт не так, он потеряет не только миссию. Он потеряет её снова. И на этот раз — навсегда. А этого он не переживёт. Он знал.