Семёрка Воронов

Виктория посмотрела вверх, в темноту. Высоко над ней маячил небольшой серый лоскуток вечернего неба. Лезть шесть этажей вверх в темноте, со скользкими от пота ладошками и адским пламенем, пылающим внизу. Без страховки и с тяжелой веревкой. — «До чего я дошла...» Подниматься наверх лучше всего с голыми руками, но стены мусоросжигателя были слишком горячими, чтобы она могла себе это позволить. Поэтому Уайлен и Джеспер помогли ей достать перчатки Каза из баков. Девушка на секунду замешкала. Каз бы сказал ей просто надеть перчатки и делать всё, что потребуется, чтобы выполнить работу. Тем не менее она чувствовала себя до странного виноватой, когда натянула на руки эластичную чёрную кожу, – будто прокралась в его комнату без разрешения и прочитала письма, валяясь на чужой кровати. Раньше ей было всё равно на то будет ли он злиться, если бы она так сделала. А сейчас даже как-то не по себе. У перчаток не было подкладки, а на кончиках пальцев находились едва заметные разрезы. — «Для ловкости рук, – догадалась она, – чтобы чувствовать монеты или карты и лучше взламывать замки. Касание без касания. Знакомо». Времени на то, чтобы привыкнуть к слишком большим перчаткам, не было. И с глубоким выдохом полезла. Виктория поджала пальцы в своих ботинках, наслаждаясь знакомым ощущением родной обуви, бесстрашная и готовая действовать. Жар – это пустяк, всего лишь небольшое затруднение. А вес семидесятифутовой верёвки, обвязанной вокруг её тела? Она – Инферни. Огонь её стихия. Ей доводилось бывать в ситуациях и похуже. Коснувшись пальцами камня, она зашипела от боли. Невыносимый жар кирпичей чувствовался даже сквозь перчатки. Без них её кожа мгновенно покрылась бы волдырями. Но делать нечего, надо было держаться. Равкианка полезла вверх: сначала подняла руку, затем ногу, затем снова руку. Выискивала каждую трещинку, каждую зацепку на скользких от сажи стенах, как её учила Инеж. Пот ручьём стекал по спине. Её одежду и верёвку намочили водой, но толку от этого было мало. Всё тело покраснело, наполнилось кровью, словно она медленно варилась в собственной шкуре. Ступни пульсировали от жара. Казались свинцовыми, неуклюжими, будто принадлежали кому-то другому. Девушка попыталась сконцентрироваться. Она доверяла своему телу. Знала его силу и на что именно оно способно. Виктория снова подняла руку, заставляя свои конечности работать, пытаясь найти ритм, но обнаруживала лишь неловкие синкопы, от которых её мышцы дрожали каждый раз, когда она тянулась вверх. Она нащупала следующую зацепку и впилась в неё пальцами. — «Может я и манипулирую огнём, — подумала она. — Но это не освобождает меня от смерти на костре». Нога соскользнула. Её стопы потеряли контакт со стеной, а желудок поднялся к горлу, когда она почувствовала тяжесть своего веса и верёвки. Девушка схватилась за камень и втиснула пальцы в трещину. Перчатки Каза набухли вокруг её влажных пальцев. Она снова начала нащупывать ступнёй хоть какую-то опору, но лишь скользила по кирпичу. Затем и вторая нога начала соскальзывать. Девушка глубоко вдохнула обжигающий воздух. Что-то не так. Она рискнула опустить взгляд. Далеко внизу сияли алым угли, но то, что она увидела на собственных ногах, заставило её сердце пуститься галопом. — «Твою мать...» Подошвы её обуви – её идеальных ботинок, – начали плавиться. Хорошо что лезвие, встроенное в каблук не начало плавиться. До поры до времени. — «Всё нормально, – сказала она себе. – вспомни, как говорила Инеж. Схватись иначе и перенеси вес на плечи. У тебя получится». Но её ноги горели огнём. Увидев, что происходит, она почувствовала себя хуже, будто подошва плавилась вместе с её плотью. Виктория сморгнула пот с глаз и поднялась ещё на несколько дюймов. Откуда-то сверху донесся бой Эльдерклока. Половина? Или только четверть? Нужно лезть быстрее. Она должна быть уже на крыше и привязывать верёвку. Девушка оттолкнулась от стены, и её нога скользнула по кирпичу. Она зависла в воздухе, ударившись всем телом об стену, и лихорадочно попыталась найти точку опоры. На этот раз её никто не спасет. Ни Инеж, которая пришлп бы ей на помощь, ни сети, которая смягчила бы падение, ни Каз... Только огонь, её верный помощник, который был готов забрать её. — «Огонь воспроизвести умею, но не тушить его». Виктория откинула назад голову в поисках того лоскутка неба. Оно по-прежнему казалось невероятно далеко. Насколько? Двадцать футов? Тридцать? С тем же успехом между ними могли пролегать мили. Она умрёт медленно, мучительно, сгорев на углях. Они все умрут – Каз, Инеж, Джеспер, Нина, Уайлен, Матиас… и это будет её вина. Нет. Нет, не будет. Она поднялась ещё на фут, – «Это Каз привёл нас сюда», – а потом ещё на один. Заставила себя найти следующую опору. Каз и его жадность! Виктория не чувствовала себя виноватой. Отнюдь. Она просто разозлилась. На Каза, за то, что придумал эту безумную работу, на себя, за то, что согласилась на неё. — «Для подъёма надо выносливость Гриши, который знает, что значит толкать себя за грань? Гад...» Но если бы она отказалась на отрез, поддавшись своему страху. Каз бы отправил в это пекло Инеж. От мысли, что здесь могла быть она, Виктория ещё больше разозлилась на него. Они не часть его команды больше, и действуют свободно. Но почему они до сих пор слушались его, словно они никогда не покидали его? Почему она это сделала? Для того, чтобы узнать больше о юрду-парем от Бо Юл-Баюра для будущего и защиты Равки? Или чтобы узнать о судьбе своей матери и о том, как Ван Эк был с ней связан? Или потому, что, несмотря на свою рациональность и планы, она всё ещё следовала своим чувствам к этому засранцу из Бочки и доверяла его «гению»? Виктория щёлкнула замком, и звук показался ей громче любого аплодисмента. Наконец-то тишина. Не та, что царила на сцене перед выступлением — трепетная, полная ожидания. А пустая. Глубокая. Та, что наступает после финального поклона, когда ты остаёшься один на один с отголосками чужих восторгов и собственным опустошением. Она механически расстегнула рубашку и стянула её, бросив на койку. Осталась в простой чёрной майке, тонкая ткань которой подчёркивала знакомую тяжесть в груди — не физическую, а ту, что гнездилась где-то под рёбрами и сжимала сердце холодной рукой. Длинная юбка, неудобная и чуждая, обвивала ноги. — «Ненавижу юбки». Кеттердам. Город-ловушка. Она сбежала сюда на первом попавшемся корабле, ведомая лишь одним инстинктом — прочь. Прочь от Равки, от кафтанов, от долга, который давил тяжелее любых оков. Проводник, встреченный у разбитой «машины» на краю Каньона, не задавал вопросов. Он просто забрал её и посадил на судно. Куда? Неважно. Лишь бы не назад. И вот уже три месяца она здесь. Чужая. В городе, где твоя цена равна сумме на твоём счету или силе в твоих руках. Она нашла и то, и другое. Керчийский язык, выученный в Малом Дворце, стал ключом к тёмным переговорам в порту. А её дар… её дар стал товаром. Кривляка Поппи привёл её в этот убогий театр. Директор, толстый, потный мужчина с глазами, как у акулы, увидел её огонь — в танцевальной, обманчиво лёгкой игре пламени на ладонях — и увидел в этом звонкую монету. Он выделил ей эту клетку без окон. Это называлось «гримёрной». Это называлось «милостью». — «Милость». Она усмехнулась в темноте, и звук вышел горьким. Работать до седьмого пота, до хруста в суставах, до кровавых мозолей на руках, чтобы потом выходить на сцену и быть фокусником. Диковинкой. Живой игрушкой для развлечения толпы, которая видела в её «Малой науке» лишь удачный цирковой трюк. А Дарклинг… он видел в ней оружие. Идеальное и послушное. Манипулировал, затуманивал разум обещаниями силы и значимости. Она сбежала и от него. Но к чему пришла? К тому, чтобы её сила снова служила чьим-то целям. Только теперь не величию Равки, а кошельку какого-то театрального крысовода. — Я устала, — шепот сорвался с её губ, такой тихий, что его поглотила тишина. Мысль, что терзала её последние недели, снова подползла, холодная и навязчивая. Просто… прекратить. Перерезать вены? Слишком страшно. Слишком долго. Слишком много крови, которую она видела. А вот сердце… Резкий, точный удар. Маленькая точка боли, а потом — ничего. Ни этой пустоты. Ни этой тоски по сестре, по дому, которого не было. Ни этого удушья от одиночества в самом центре шумного города. Просто тишина. Настоящая. Не та, что давит, а та, что освобождает. Она наклонилась, чтобы расстегнуть сапоги. Кожаные, на каблучке, неудобные — часть маскарада. Её пальцы скользнули под подол юбки, нащупали знакомый ремешок на бедре. Холодная металлическая рукоять карманного ножа успокаивающе лёгка в ладонь. Она всегда носила его с собой. Последний аргумент. Последний выбор. И тут её спину пронзил ледяной укол чужака. Чистого, животного ощущения присутствия. Армейская паранойя сработала раньше сознания. Мускулы напряглись сами собой. Она не повернулась, не выдала себя. Но всё её существо было подобно сжатой пружине, а разум — холодному, чистому льду. Чувство приближения нарастало, сгущалось за её спиной. Сейчас. Она резко выпрямилась и развернулась в одно движение, нож уже в руке, остриё направлено вперёд. Перед ней был мужчина. Он уже занёс свою трость, словно собирался парировать удар или нанести свой. В полумраке она успела заметить лишь тёмный костюм, резкие черты лица. Без раздумий, силой чистой воли, она сосредоточилась на металлическом набалдашнике трости — на причудливой голове ворона. И нагрела его. Докрасна. Мужчина резко ахнул, отдёрнув руку, будто его ужалили. Трость с глухим стуком упала на пол. — «Неужели инвалид?» — подумала она, пока он, шипя от боли, тряс обожжённой ладонью. Но в его движениях не было слабости калеки. Была сдержанная, опасная сила. Он попытался наброситься, но Виктория была готова. Её тело вспомнило каждое движение, каждую связку, вбитую в мышечную память изнурительными тренировками во Дворце. Уклон, захват, бросок. Он оказался крепким и умелым противником, его приёмы были грубее, но от этого не менее эффективными. Однако против вышколенной техники Второй армии, отточенной до рефлекса, этого было мало. Он промахнулся с размашистым ударом, и она использовала его инерцию, прижав его спиной к стене. Лезвие ножа холодным пером прикоснулось к его горлу прямо под линией челюсти. Ей пришлось встать на цыпочки — он был значительно выше. Теперь, в сантиметре друг от друга, она могла разглядеть его. Молодой. Очень. Примерно её возраста. Одет безупречно, даже в этой жалкой конуре: тёмный костюм-тройка, начищенные до блеска ботинки. И шляпа, сбившаяся набок в драке. — «Хорошая шляпа», — отметил про себя её эстетический вкус, всегда предательски живой. Не отводя от него глаз, она свободной рукой сняла шляпу с его головы и надела на себя. Глупо. Но пусть знает, кто здесь хозяйка. А потом она разглядела лицо. Бледная кожа, будто редко видевшая солнце. Острые скулы, которые могли резать бумагу. Небольшая, упрямая ямочка на подбородке. И глаза. Голубые. Не безжизненно-ледяные, а… глубокие. Как зимнее небо перед бураном. В них бушевала ярость, но под ней — холодный, невероятно сосредоточенный расчёт. И что-то ещё… что-то, от чего у неё на мгновение перехватило дыхание. — «У него такие глаза… Никогда в жизни не видела более притягательных. А взгляд злобный, как у моего деда, когда того в очередной раз вывели из себя. Он… очень красив. Даже жалко его убивать». Мысль была такой внезапной и неподходящей, что она внутренне вздрогнула. — «Когда-нибудь моя слабость к красивым лицам меня погубит», — пронеслось в голове с досадой. Но рука с ножом не дрогнула. — Кто ты? — её голос прозвучал низко и хрипло от напряжения. — И что ты здесь делаешь? Шпионишь за мной? Говори быстрее, у меня ужасное настроение, и я ужасно устала. Мужчина под её лезвием медленно, очень медленно выдохнул. Его взгляд не отрывался от её лица. — Поверь, я тебе не враг. Отпусти меня, и мы спокойно поговорим. Она изучала его секунду, две. В его глазах не было лжи. Была опасность, раздражение, но не обман. Что-то в его прямой осанке, в этом молчаливом вызове, который он бросал, даже будусь прижатым к стене, заставило её отступить. Не из страха. Из… любопытства. Она опустила нож, но не убрала его, и отступила к единственному в комнате стулу у туалетного столика. Села, положив лезвие на колено, нацелив на него. Он не спеша поднял свою трость, осмотрел почерневший от жара набалдашник, и в его глазах промелькнуло что-то вроде… досадливого уважения. — Начинай, — бросила она, подняв бровь. Он потёр горло, где осталась тонкая красная полоска от лезвия, не сводя с неё своего пронзительного взгляда. — Каз Бреккер, — представился он. — Владелец «Клуба Воронов». Я бизнесмен. И у меня для тебя деловое предложение. — «Каз Бреккер». Имя отозвалось где-то на задворках памяти — обрывки уличных слухов, истории, рассказанные шепотом. Не просто бандит. Интриган. Стратег. Человек, чьё имя вызывало страх и уважение в равной мере. Виктория наклонила голову набок, делая вид, что обдумывает. — А предложение включает в себя подобное крысе проникновение в мою скромную обитель? Уголок его рта дёрнулся. Было почти незаметно. — Я не крыса. — Охотно верю, — она не могла сдержать улыбки. — Хорошо. А что ты мне предлагаешь, Каз Бреккер? — Работай на меня. Она замерла. Предложение было прямым, грубым и неожиданным. Работать на Каза Бреккера? Это звучало как прыжок из одной клетки… в другую. Но эта новая клетка, казалось, была сделана не из картона и бархата, а из стали и тёмного дерева. — Звучит заманчиво… но… Почему именно я? — Ты — Гриш. И тебе, вероятно, понадобится защита. И, помимо всего прочего, средства для выживания здесь. — Его голос был ровным, лишённым эмоций, но в нём слышалась железная логика. Она заставила себя улыбнуться, играя в неведение. — Кто сказал, что я Гриш? Воронята чирикали? На его лице, наконец, появилось выражение — лёгкая, почти невидимая усмешка, скользнувшая по губам. — У меня есть свои источники, — ответил он. — Ты — Гриш. И, скорее всего, в бегах. У тебя необычная техника управления огнём, не такая, как у большинства Инферни. И скажи мне… Стоит ли тратить этот дар на потеху дуракам? Его слова попали точно в цель. Он видел не фокусника. Он видел силу, которую она сама пыталась обесценить. Голос внутри, тот самый, что час назад шептал о лезвии у сердца, затих, прислушиваясь. Виктория искоса взглянула на него. Она оценивала не только его слова, но и его самого. Осанку, взгляд, ту тихую, бездонную уверенность, которая исходила от него. — У тебя хватит денег на мои услуги? — Даже не сомневайся, — ответил он без тени хвастовства, как будто констатировал факт. — Но главное... Твоя жизнь обретёт смысл. А сила — пользу. Эти слова повисли в воздухе. Они были опасны. Они были именно тем, что ей было нужно услышать. Она опустила взгляд на нож на своём колене. Лезвие блестело в тусклом свете. Всего час назад оно было обещанием конца. Теперь… оно было просто инструментом. Как и она сама. Но инструментом, который, возможно, наконец-то попадёт в руки того, кто знает, как им пользоваться. Она подняла глаза и встретила его взгляд. В его голубых глубинах не было ни жалости, ни слащавых обещаний. Был холодный, взаимовыгодный расчёт. И в этом был странный, суровый комфорт. С ним не нужно будет притворяться. Не нужно будет улыбаться глупой публике. — Хорошо, — сказала она просто. Звук её собственного голоса, твёрдого и решительного, удивил её. Она встала, отложила нож на туалетный столик и протянула ему руку. Жест был деловым, но под ним билась тревожная надежда. Каз скользнул взглядом по её ладони, потом снова посмотрел ей в глаза. Он пожал её руку. Его хватка была крепкой, сухой и очень тёплой. Он заметил, как её взгляд на мгновение задержался на его кисти. — Ты брезглив? — спросила она, не выпуская его руку. — Считай, что да, — ответил он, и в его тоне прозвучала тень чего-то… неловкого? Он осторожно высвободил свою руку. — И зови меня Каз. — Виктория. Виктория Ялтаева. Он кивнул, коротко и деловито, как будто занёс её имя в невидимый реестр. — Собирайся. По дороге в мой клуб расскажешь мне о себе, а потом я познакомлю тебя со своим стрелком и шпионом. — Он сделал шаг к двери, потом обернулся. Его взгляд упал на его же шляпу, всё ещё сидяшую на её голове. — И ещё. Верни мне мою шляпу. Уголки губ Виктории дрогнули в первой за долгое время настоящей, не вымученной улыбке. Она сняла шляпу, подошла к нему и с некоторой театральностью водрузила её обратно ему на голову, слегка сдвинув набок. — Извини. Она классная. Он поправил головной убор. — Спасибо. Но больше не воруй. — А если попытаюсь снова? — она скрестила руки на груди, бросая ему вызов. Он посмотрел на неё, и в его взгляде промелькнула та самая стальная уверенность, что была в нём с самого начала. — У тебя не получится. Виктория фыркнула, собирая свои скудные пожитки в старый мешок. Что-то в нём было… Одним словом — «загадка». Опасная, ледяная, но бесконечно притягательная загадка. И после месяцев пустоты и тоски сама эта загадка казалась глотком чистого, холодного воздуха. — Посмотрим, — бросила она ему вслед, уже зная, что пойдёт за ним. Куда угодно. Потому что впереди, в его «Клубе Воронов», ждала не просто работа. Ждало дело. И люди. На самом деле, Виктория много раз пыталась украсть шляпу у него с того дня. Но ей это никогда не удавалось. Казалось, он этого ожидал. Хотя, это и было правдой. Каз всегда многого от неё ожидал. В ту ночь она доверилась Казу Бреккеру. И благодаря ему она нашла смысл. Он был прав. Он верил в неё, так же как и она верила в него. Но Виктория совершила ошибку, продолжая доверять ему и любить его. И, похоже, он тоже совершил ошибку, вернее, Каз и Инеж совершили ошибку. Эти ожидания привели её сюда, в удушающую тьму, оставили висеть между жизнью и смертью, как последний лист, отчаянно цепляющийся за осеннюю ветку. В конце концов, Каз Бреккер был всего лишь парнем, которого она, неожиданно для себя, полюбила, и она позволила ему обречь её на эту участь. Но так, она спасла Инеж, и эта мысль приносила облегчение. Она даже ни в чём его не винит. Она позволила ему вести её, потому что не знала, куда хочет двигаться дальше. Деньги, приключения, эмоции, свобода, дом и семья. Она сказала, что хочет этого. И Каз ей это дал. Но в конце концов ей чего-то не хватало. Мира и гармонии в жизни. И тут в её жизни появился Николай Ланцов, который мог ей это дать. Но теперь Виктория понимает, что она не хотела этого мира, вернее, не с Николаем. А с Казом. Но этого никогда не произойдёт, потому что он преступник, и каждый день с ним может стать для неё последним. Она думает о Николае, как он отреагирует, когда узнает, что его невеста сгорела в дымоходе? Что случится с Марго, сломит ли это её или Антон поддержит её? Каково будет Зое? Каково будет Алине, Малу, Толе, Тамаре, Наде? Но куда ей идти? Какая жизнь ждала её после всего, что она пережила? У неё болела спина. Руки кровоточили. Мышцы ног дрожали от невидимой дрожь, и казалось, что кожа вот-вот отслоится от тела. Каждый вдох чёрного воздуха обжигал лёгкие. Она не могла дышать глубоко. Она даже не могла сосредоточиться на этом сером пятне неба. Пот стекал по лбу и щипал глаза. Если она сдастся, то сдастся ради всех них – ради Инеж, Джеспера и Уайлена, ради Нины и её фьерданца. Ради Каза. Она не могла этого сделать. — «Если ты не хочешь что-то делать — не делай», — твёрдо сказал ей в голове дедушка своим знакомым хриплым, пьяным голосом. — «Тебе решать, жить тебе или умереть». — «Святые… Я уже вспоминаю своего деда.», — подумала равкианка и закашлялась от дыма. Жар печи обволакивал Викторию, словно живое существо, пустынный дракон в своем логове, прячущийся от льда и поджидающий её. Она знала пределы своего тела и понимала, что больше ничего не может дать. Она сделала неудачную ставку. Всё было так просто. Осенний лист, может, и цеплялся за ветку, но он уже был мёртв. Вопрос был только в том, когда он упадёт. — «Отпусти». Инеж научила её лазить, доверять веревке, качелям и, наконец, верить в свои силы, верить, что если она прыгнет, то доберется до другой стороны. Будет ли она ждать её там? Стоит ли ей прыгать сейчас или просто подождать, пока тело не откажет? Виктория почувствовала влагу на щеках. Она плачет? Сейчас? После всего, что она сделала и что с ней сделали? Затем она услышала это — тихий стук, нежный барабанный бой без особого ритма. Она почувствовала его на щеках и лице. Она услышала шипение, когда он ударялся о угли внизу. — «Дождь». Прохладный и прощающий. Виктория запрокинула голову назад. Где-то она слышала звон колоколов, отсчитывающих три четверти часа, но ей было всё равно. Она слышала только музыку дождя, смывающего пот и сажу. Это было похоже на благословение, хотя она знала, что Каз просто назовет это погодой. — «Нет, Каз. Мне просто не повезло. Святые любят меня и защищают», — с энтузиазмом подумала Виктория. Ей нужно было двигаться быстро, пока камни не стали скользкими, а дождь не стал врагом. Она заставила мышцы напрячься, пальцы нащупать что-то, подтягивая то одну ногу, то другую, снова и снова. — «Я иду к вам, мои любимые. Вы увидите меня, и я увижу вас всех. Я не умру здесь. Я хочу познать этот мир. Я хочу чувствовать», — подумала Виктория. Дождь омывал её. Она любила дождь. Он подпитывал её желание подняться выше и двигаться дальше. Он делал её сильно. Девушка цеплялась за стену, но именно мысли о любимых людях, за которых она держалась, несли её вверх. Она не просто знаменитая Инферно. Она Виктория Ялтаева, и её будущее ждало её.