Семёрка Воронов

Когда дрюскель позволил себе недоброжелательный выпад в адрес Равки, Виктория отошла дальше по коридору, изобразив на лице идеальную маску обиженной девушки — капризно поджатые губы, опущенные ресницы, лёгкое дуновение. Пусть Нина разбирается с этим фьерданским медведем. У неё это получается лучше — у Сердцебитки был особый талант одновременно ненавидеть их и одного любить с такой силой, что это пугало даже видавших виды Воронов. Но Виктория видела то, что, возможно, не замечали другие. В глазах Нины, когда та смотрела на Хельвара, горел не только гнев. Там тлело что-то другое — холодное, глубокое, давнее. Месть? Или просто усталость от постоянной борьбы с собственным сердцем? Виктория не знала. И предпочла оставить этот узел завязанным — не ей его распутывать. Этот кусок принадлежал Сердцебитке. Пусть Нина сама решает, как его откусывать. Виктория бродила вдоль стен, украшенных гобеленами с фьерданскими рунами. Притворяясь заинтересованной, она на самом деле сканировала пространство, запоминая расположение дверей, посты охраны, слабые места. Культура этой страны — да, была интересна. Суровая, жёсткая, как их климат. Но их ненависть к Гришам… Она вызывала смех. Горький смех человека, который перестал удивляться чужой глупости. — «Если мы для них что-то противоестественное, — усмехнулась она про себя, — то я боюсь представить, какие им в детстве книжки давали читать». Она опрокинула бокал одним долгим глотком. Обжигающая сладость стекла по горлу, и она почувствовала, как напряжение в плечах чуть отпустило. — «Самое тупое, что можно сделать перед смертью — это быть трезвым», — философски заметила она внутреннему голосу. Тот согласно кивнул. Взгляд скользнул по гостям. Мундиры дрюскелей — пуговицы блестят, подбородки задранны. Дипломаты из других стран — скучающие, надменные, приехавшие пожинать политические сливки. И девушки. Молодые, красивые, в шелках разных цветов — «Зверинец». «Экзотические птицы», что продавали за деньги. Инеж когда-то была одной из них. Мысль обожгла холодом, пробежала по позвоночнику дрожью, от которой не спасал даже алкоголь, перед глазами до сих пор плыл образ, как стражники уводят сулийку на удостоверение личности. Виктория сжала пустой бокал так, что тонкое стекло жалобно скрипнуло. — «Будь осторожна, Инеж. Пожалуйста». А потом она нашла его глазами. Каз. В дурацкой фьерданской форме, которая сидела на нём так, будто он родился в ней, чтобы потом возненавидеть всё, что она символизирует. Он смотрел на неё. Сквозь толпу, сквозь маски, сквозь всю эту ледяную фальшь. И как ни странно — как ни безумно — его присутствие… успокоило. Якорь в шторме. Точка опоры. Оставался последний шаг — найти Бо Юл-Баюра. Но они были близко, так близко. И когда всё закончится, когда учёный будет у них, когда тридцать миллионов перекочуют в карманы Воронов, а Ледовый Двор останется за спиной... тогда она скажет ему. Что кольцо Ланцова вернётся в Равку. Что планирует не разговор с Николаем, который будет самым трудным в её жизни. Что она выбирает не долг, не безопасность, не статус. Что она выбирает его. — «Только эта правда будет с глазу на глаз, а не на клочке бумаги. Я и так уже отправила ему челобитную со скрытым замыслом». — Сударыня, вам скучно? Бархатный голос за спиной прозвучал как раскат грома в ясном небе. Виктория медленно обернулась. Перед ней стоял дрюскель. Молодой. Красивый той холодной, породистой красотой, которую так ценят на севере. Форма сидит идеально, взгляд самоуверенный, улыбка — приглашающая. — «Какая я удачливая… Словила флэш-рояль», — сарказм плеснул через край. Похоже, у них с Ниной был коллективный нюх на охотников. Или дрюскели сами чуяли Гриш, как собаки — дичь. Но она не для того выжила в Каньоне, Равке, Кеттердаме и на море, чтобы спалиться на первом же фьерданском вечере. — Нет, что вы, — она улыбнулась, опуская ресницы. Голос приобрёл ту самую сладкую, тягучую ноту, которой она соблазняла директора театра на прибавку к жалованью. — Я просто наслаждаюсь мероприятием. А вы наслаждаетесь? Солдат усмехнулся, его взгляд скользнул по её фигуре — слишком откровенно, слишком собственнически. Виктория мысленно добавила ещё один пункт в список — «Понятно... Самец». — Такая красивая незнакомка, да ещё и стоит в одиночестве… — он сделал шаг ближе. — Хотелось бы вас развлечь. Вы одна из приглашённых гостей?.. Не хотите прогуляться со мной подальше от шумной толпы? Его рука легла ей на талию. Тёплая, тяжёлая, уверенная. Виктория почувствовала, как её пальцы сами собой сжались в кулак — старый рефлекс, въевшийся в кости. «Одним движением можно сломать ему запястье. Двумя — вырубить. Тремя — спрятать тело». Но она заставила себя расслабиться. Быть до тошноты кокетливой она умела не хуже, чем стрелять огнём. К тому же, внутренний голос — тот самый, что спасал её в десятках переделок — настойчиво шептал: «Этот самоуверенный щенок может знать. Он может вывести тебя к цели». Многообещающая ухмылка тронула её губы. — Конечно, — промурлыкала она, вкладывая в одно слово столько обещаний, сколько фьерданский лексикон, вероятно, вообще не мог вместить. — Как я могу вам отказать, милейший? Она взяла его под локоть, и её пальцы на мгновение задержались на твёрдой ткани мундира — разведка боем. Мышцы напряжены, но движения ещё не отточены. — «Новичок. Хорошо». Краем глаза она скользнула в сторону зала. Каз смотрел на неё. Его лицо было бесстрастным. Но глаза… В этих ледяных глубинах сейчас плескалось что-то, похожее на штормовое предупреждение. Виктория коротко моргнула и почти незаметно подмигнула. Она вышла из зала, чувствуя спиной его взгляд, тяжёлый и горячий, как раскалённый металл. Коридоры были лабиринтом. Холодным, тёмным, бесконечным. Дрюскель вёл её уверенно, петляя между статуями и колоннами, уводя всё дальше от бальной залы. Виктория считала повороты. Запоминала приметы. И думала о том, что этот мальчик, вероятно, ведёт её не на романтическую прогулку, а в какой-нибудь укромный уголок, где можно делать вещи, о которых не принято говорить вслух. — «Живой я ему не дамся. Надо будет — убью», — спокойно констатировала она. Пожить в Кеттердаме — отличная школа принятия неизбежности. Убивать страшно только в первый раз. А потом это становится… просто действием. Как дышать. Как зажигать огонь. А этот конкретный дрюскель — не просто враг. Это самый лакомый кусок: молодой, наверняка обученный, возможно, даже из хорошей семьи. И судя по его самоуверенности — новичок. Такие делают ошибки. Путешествие длилось недолго. Наконец он остановился в небольшой нише, скрытой от посторонних глаз массивной каменной колонной. И, не теряя времени, прижал её к холодной стене. Виктория ахнула коротко и театрально. Ожидаемо. Предсказуемо. — Ты очень красива… — его шёпот обжёг ухо. — Я никогда подобных не встречал… Его взгляд упал на оранжевый шёлк её платья и усмехнулся. — Равкианская лиса? — Ну не выдра же, — парировала она с невозмутимой серьёзностью. Его ладонь легла ей на щёку. Пальцы были холодными, кожа — гладкой, без мозолей. Тактик, а не боец ближнего боя. — «Интересно, — подумала она, терпеливо снося вторжение в личное пространство, — как далеко он готов зайти? Потому что у меня есть предел, и мы к нему стремительно приближаемся». — Не встречал равкианку красивее тебя. — Его большой палец погладил её скулу. — Ты ведь не Гриш? Виктория позволила улыбке расцвести медленно, как распускающийся бутон. Соблазнительно. Многообещающе. — Ну а ты как думаешь? Он улыбнулся в ответ. Вторая рука скользнула с талии на бедро, сжала ткань, кожу под ней. — «Ещё пять сантиметров — и я ему врежу». — Даже если ты Гриш, — выдохнул он, приближая губы к её шее, — ты самая загадочная и разжигающая страстные чувства. Я давно за тобой наблюдал… но ты была с той каэльской девушкой. А когда ты наконец осталась одна… я решил попытать счастья. — Думаешь, смог? — её голос звучал ровно, но внутри уже запускался механизм холодной ярости. — А ты сомневаешься? Губы дрюскеля коснулись её шеи. Тёплые, влажные, настойчивые. — «Бедолага, — почти с жалостью подумала Виктория, чувствуя его губы у своей шеи. — Как же тебе не повезло родиться фьерданцем и попасться мне в день, когда у меня такое паршивое настроение». Она позволила себе ещё секунду этой фальшивой близости. Потом — хватит. Её рука, лежавшая на его запястье, вспыхнула оранжевым. Солдат отшатнулся с шипением, тряся обожжённой кистью. На коже вздувался красный волдырь — точный след её пальцев. Он смотрел на ожог, потом на неё, и в его глазах непонимание медленно сменялось ужасом. Виктория беззаботно пожала плечами. — Ты сказал, что я разжигающая. Я всего лишь подтвердила. — «Дрюсье!» — прошипел он по-фьердански, и это слово прозвучало как ругательство, проклятие, приговор. Она взмахнула рукой, уже готовой ударить снова, но дрюскель оказался быстрее. Сильнее. Вывернул её запястье резким, профессиональным движением, заставив вскрикнуть от боли. Заблокировал вторую руку, прижал её тело к стене, лишая возможности использовать дар. Толкнул лицом вниз, на холодный каменный пол. — Лежать, ведьма, — выдохнул он, заламывая ей руки за спину. Щекой на ледяном камне, Виктория усмехнулась. — «Всё идёт по плану. Ну, почти по плану. Лучше ничего не придумаешь». Он связывал ей руки. Плохо. Дилетантски. Верёвка скользила, узел был слишком свободным. Она чувствовала, как дрожат его пальцы — от адреналина, от страха, от осознания, что он только что поймал настоящую ведьму. — «Он что, серьёзно?» — насмешка обожгла изнутри. — «Этому их учат в академии дрюскелей?» Она позволила ему закончить. Дождалась, когда он ослабит хватку, чтобы перевести дух. Собрав все силы, она резко рванула корпус в сторону, заставляя его потерять равновесие. Он рухнул на пол, и она, не теряя ни секунды, взмахнула ногой — каблук её туфли встретился с его переносицей с отвратительным хрустом. Дрюскель застонал, схватившись за лицо. Между пальцев хлынула кровь. Виктория одним движением ладони пережгла верёвку, вскочила на ноги. Её взгляд упал на кинжал у его пояса. — О, какая прелесть, — она вытащила клинок из ножен. Холодная сталь блеснула в темноте. — Спасибо за подарок. Она прижала его ногой к полу, нависая сверху. Солдат дёрнулся, но она надавила сильнее, вжимая его грудную клетку в камень. — Для фьерданского солдата ты очень слаб, — сказала она с искренним разочарованием. — Мне стыдно за тебя. Правда. Неужели в дрюскелле теперь берут всех подряд? — Но давай поговорим о другом, — она присела на корточки, уперев ногу ему в грудь. — Может, ты скажешь мне, где находится химик по имени Бо Юл-Баюр? Шуханец. С очень умными глазами и очень плохими решениями в жизни. — Гори в огне, ведьма! — выплюнул он. — Твоё любимое ругательство, да? — она склонила голову, разглядывая его с холодным любопытством. — Оригинальностью вы, фьерданцы, не блещете. В голове проносились варианты. Крики привлекут внимание. Угрозы он не боится — упрямый, тренированный фанатик. Боль… Боль он боится. Все боятся боли. Только не все это признают. Виктория неторопливо сняла туфлю. Её ступня, бледная и узкая, приблизилась к его лицу. Она нащупала пальцами ноги его сломанный нос — распухший, кровоточащий, хрустящий под кожей осколками кости. И сжала. Он не закричал. Только вздрогнул всем телом, и из его горла вырвался сдавленный, булькающий звук. Она держала несколько секунд — достаточно, чтобы боль пробила его самоуверенную броню. Потом отпустила. — А теперь ты будешь говорить? — спросила она тем же ровным, почти скучающим тоном. — И желательно быстрее. У меня, знаешь ли, времени не очень много. Я тут вообще-то на работе. Она отпустила. Он тяжело дышал ртом, его лицо превратилось в кровавую маску. — Я... ничего... тебе не скажу... — выдохнул он. — Я не знаю. А если бы и знал — не сказал бы. Такие, как ты, не должны существовать. Делай что хочешь. Я не предам свою страну. Виктория стояла над ним. Её поза была расслабленной, почти ленивой — одна рука на бедре, другая поигрывала трофейным кинжалом. Оранжевый шёлк платья сиял в полумраке как предупреждающий огонь. Она смотрела на поверженного солдата сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли жалости. Только холодное, изучающее любопытство. — Тебе когда-нибудь резали? Солдат дёрнулся, но Виктория наступила ему на голень — не сильно, но достаточно, чтобы напомнить, кто здесь контролирует ситуацию. — Я тебя спрашиваю, — повторила она, чуть склонив голову. — Тебе когда-нибудь протыкали плоть? До такой степени, что кажется — сейчас порвут все внутренности, выпустят кишки на этот холодный пол, и ты будешь смотреть на них, пока не перестанешь видеть? Виктория присела на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. Кинжал в её руке лениво поблёскивал, отражая тусклый свет. Она медленно, очень медленно прижала остриё к его животу — ровно в то место, где у неё самой когда-то распускался багровый цветок от ножа Пекки Роллинса. Ткань мундира чуть прогнулась под давлением металла. — Ты когда-нибудь чувствовал остриё вот здесь? — Она надавила чуть сильнее, и на сукне проступила тёмная точка. — Здесь умирают долго. Можно час, можно два. Кровь идёт медленно, но не останавливается. Ты чувствуешь, как жизнь вытекает по капле, и никак не можешь её удержать. Боль, от которой темнеет в глазах и хочется умереть прямо сейчас, лишь бы это прекратилось. Она переместила лезвие выше, к левой стороне груди. Под тканью угадывалось ровное, испуганное биение его сердца. — А здесь? Знаешь, когда нож входит под рёбра и касается сердца? Ты чувствуешь каждый удар. Свой собственный пульс. Сначала он бешеный, а потом начинает замедляться. Ты думаешь: «Ну вот, сейчас. Сейчас всё кончится». И самое страшное — ты даже немного рад этому. Её пальцы, державшие рукоять, не дрожали. — Вот это — больно, — сказала она, глядя прямо в его расширенные зрачки. — Я знаю. Я это чувствовала. Дважды. Оба раза выжила. Враги плохо старались. А я с тобой ещё по-человечески обращаюсь. Я не вырезаю на твоей шкуре географические карты. Не вытягиваю сухожилия, как нитки из ветоши. Даже не спрашиваю ничего сложного. Просто хочу знать, где прячется один маленький шуханский химик. Она улыбнулась — широко, почти дружелюбно. — А ты жалуешься. Ну разве это справедливо? Кинжал в её руке качнулся, ловя блик. Дрюскель смотрел на него, как кролик на удава. Его губы шевелились, пытаясь сформировать слова, но голос отказывался повиноваться. — Я… я не… — выдавил он наконец. — Тсс, — Виктория прижала палец к его губам. — Не торопись. У тебя есть время подумать. Целых десять секунд. Она откинулась назад, любуясь его лицом. Страх, пробивающийся сквозь военную выучку. Паника, разъедающая гордость. И где-то глубоко, на самом дне, — унизительное осознание собственной слабости. Внутренний демон довольно потянулся внутри, выпуская когти. Это было неправильно. Это было жестоко. Это было чертовски приятно. Не сама боль, не страдания — а контроль. Чистый, абсолютный контроль над ситуацией и над тем, кто ещё полчаса назад считал себя охотником, а оказался дичью. — Пять секунд, — пропела она. Виктория посмотрела на него. Похоже он останется верен стране. Виктория тяжело вздохнула. — «Фанатик. Бесполезно». Она отошла от него, и он тут же вжался в стену, словно пытаясь стать частью камня. Виктория смотрела на него сверху вниз — на разбитое лицо, на дрожащие руки, на мундир, который теперь был испорчен кровью и грязью. — «Ну, раз я для тебя злобное существо…» Она медленно взмахнула рукой. Знакомый прилив энергии прокатился по венам. Рядом с ней воздух сгустился, потемнел, обрёл форму. Высокий силуэт. Бестелесный. Безликий. И в то же время — пугающе знакомый. Глаза дрюскеля расширились до предела. — Дарклинг… — выдохнул он одними губами. Виктория усмехнулась. — «Спасибо, генерал. Вы и мёртвый умудряетесь быть полезным». Тёмная фигура шагнула к фьерданцу. Он не двигался. Не дышал. Просто смотрел на приближающуюся смерть, парализованный ужасом, который его народ вбивал в своих солдат десятилетиями. Виктория отвернулась и пошла прочь по коридору. Ей хотелось убить его. Очень. Но тогда она станет такой же, как они. Как те, кто сжигал Гришей на кострах и называл это правосудием. Она не даст им этой победы. — Это преподаст тебе урок, — бросила она через плечо и щёлкнула пальцами. Тьма исчезла. Коридор опустел. Дрюскель остался сидеть на полу, глядя в пустоту. Ему потребуется много времени, чтобы прийти в себя. Если он вообще сможет. Она шла по коридорам, сжимая в одной руке туфлю, в другой — трофейный кинжал. Мысли переключались на следующую цель. Нужно найти остальных. Нужно понять, где Юл-Баюр. Нужно… Из соседнего коридора вышли двое. Виктория мгновенно вжалась в тень статуи. Нина. И тот самый солдат. Тот, что оскорбил Равку. Они шли куда-то. Виктория бесшумно скользнула за ними, прячась за выступами стен, за ледяными скульптурами. Её босые ступни не издавали ни звука. Дыхание было ровным, почти отсутствующим. Она была тенью. Нина и дрюскель остановились у массивной двери. Виктория прищурилась, пытаясь разглядеть номер камеры, условные обозначения, хоть что-то… Чья-то рука сомкнулась на её локте и рывком втянула за ледяную статую. Она уже заносила кинжал для удара и замерла когда, увидела знакомые голубые глаза. Каз. Он прижал палец к губам. Она кивнула, опуская руку. Вдвоём они замерли за статуей, вжавшись в холодный мрамор, стараясь дышать как можно тише. Она чувствовала тепло его тела совсем рядом. Запах мыла и старой кожи. Напряжение в его плече, прижатом к её. Это было странно — находиться так близко к человеку, чьё прикосновение обычно вызывало панику, и чувствовать только...покой. Она, конечно, замахнулась на него для острастки — скорее по привычке, чем с реальным намерением ударить. Он даже не моргнул. Сердце колотилось где-то в горле. Но теперь — не от страха. От близости. От того, что он был здесь. Рядом. Снова. «Мы почти у цели», — подумала она. «Ещё немного — и я скажу тебе. Всё скажу». А пока — она просто стояла рядом с ним в темноте, чувствуя т епло его тела сквозь несколько слоёв дурацкой фьерданской формы, и ждала. Их миссия ещё не закончилась. Но конец был уже близко. Она чувствовала это каждой клеткой своей израненной, уставшей, но всё ещё готовой сражаться души.