Threads of Destiny/Нити судьбы

Ателье «Le Vœu» впервые за много лет не пахло лавандой и порядком. Воздух был тяжелым, спертым, будто Сокджин запер внутри не только себя, но и весь вчерашний вечер — жар кожи, хруст ленты, бархатистый голос, произносивший: «Ваше отражение — это я». Джин не прикоснулся к образцам ткани. Не подошел к манекенам. Он сидел на полу в центре мастерской, спиной к холодному дубовому столу, и смотрел на свои руки. На них все еще виднелись бледные, розоватые полосы — отпечатки шелковых лент, которые он так яростно натягивал на Намджуна. Он отмыл мел, но ощущение чужого тепла под пальцами не смывалось. На столе, предательски мигая, лежал телефон. Черный экран был немым укором. Намджун не написал. Не позвонил. Не прислал «график примерок», о котором так деловито говорил Сокджин. Эта тишина была хуже любых слов. Она была продолжением игры, ходом, который Сокджин не мог просчитать. Значит ли это, что Намджун ждал от него первого шага? Или он просто давал ему утонуть в собственных мыслях? «Вы бежите, Сокджин-щи. Опять». Сокджин сжал ладони в кулаки, пока ногти не впились в кожу. Он не бежал. Он отступил для перегруппировки. Он — Ким Сокджин, а не испуганный ученик. Он поднялся, почувствовав, как затекли ноги, и подошел к огромной доске для эскизов, прикрытой плотной тканью. Под ней скрывался начатый неделю назад проект — вечерние платья для парижского дома. Безупречные, холодные, технически безукоризненные линии. Раньше они приносили ему чувство глубокого удовлетворения. Теперь они смотрелись как чужие. Его рука, будто сама по себе, потянулась к углу доски и сорвала ткань. Затем он взял ластик и одним резким, грубым движением смахнул половину нарисованного силуэта. Мелкая пыль посыпалась на пол. На чистом месте он схватил угольный карандаш. Он не думал. Он позволял руке двигаться. Линии выходили не четкими и расчетливыми, а размашистыми, почти яростными. Это не была одежда. Это была анатомия. Контур широких плеч, который он измерил вчера. Изгиб позвоночника, по которому провел пальцами. Дуга ребер, ощутимая под шелком. Он рисовал Намджуна. Но не того Намджуна, что стоял на подиуме. Он рисовал того, кто видел его насквозь. Глаза на эскизе получились слишком живыми, слишком знающими. Они смотрели прямо с бумаги, и Сокджину снова захотелось отступить. Внезапный, резкий стук в дверь мастерской заставил его вздрогнуть и провести жирную черту прямо через рисунок. Сердце глухо ударило о ребра. Он. Это мог быть только он. Кто еще придет без звонка в десять вечера? Сокджин не двигался, затаив дыхание. Стук повторился — не настойчивый, а твердый, как констатация факта. — Сокджин-щи. Я знаю, что вы там. Голос Намджуна, приглушенный дверью, все равно прозвучал как удар хлыста. Не было в нем ни торжества, ни насмешки. Была та же спокойная, неумолимая уверенность. Сокджин посмотрел на испорченный эскиз, на свои дрожащие, запачканные углем пальцы. Он не мог открыть. Не в таком виде. Не будучи собранным. Но дверь была тонкой линией между его прежней жизнью и тем, что происходило сейчас. И он понял, что Намджун будет стоять там до утра, если понадобится. Он медленно подошел к двери, не поправляя волосы, не меняя испачканный углем передник. И открыл. Намджун стоял на пороге. На нем не было дорогого пальто, только простой черный свитер и темные брюки. В руках он держал не бумажный стакан, а небольшую старую книгу в кожаном переплете. Он выглядел… обычным. И от этого еще более опасным. — Вы не прислали график, — сказал Намджун, его взгляд скользнул по лицу Сокджина, по саже на щеке, задержался на испуганных глазах. — И я понял, что вы либо передумали, либо зарылись в свою скорлупу так глубоко, что забыли, как выглядит воздух снаружи. Я решил проверить. — Я работал, — хрипло ответил Сокджин, не пуская его внутрь. — Над чем? — Намджун мягко, но настойчиво шагнул вперед, вынуждая Сокджина отступить. Он вошел и закрыл дверь за собой. Его взгляд обошел мастерскую и упал на испорченную доску. — Над этим? Сокджин молчал. Стыд, жгучий и острый, подкатил к горлу. Намджун подошел к доске. Долго смотрел на искалеченный эскиз, на дикие, гневные линии поверх идеальных платьев. — Вы нарисовали меня, — констатировал он. Не вопрос. Факт. — Это не вы, — быстро парировал Сокджин. — Это анатомический этюд. — Ложь, — Намджун обернулся к нему. — Вы нарисовали того, кто заставил вас чувствовать. И вы ненавидите меня за это. И себя тоже. Он подошел ближе. От него пахло ночным воздухом и старой кожей книги. — Зачем вы пришли? — прошептал Сокджин. — Чтобы снова сказать, что видите меня насквозь? Чтобы поиграть в психоаналитика? У меня есть работа. — Ваша работа мертва, — тихо сказал Намджун. Он протянул книгу. — Вот моя работа. Стихи Йонсу. 1934 год. В одном из них есть строфа: «И ты, заковавший молнию в шелк, боишься тишины после грома». Я прочитал это сегодня и подумал о вас. Сокджин не взял книгу. Он смотрел на протянутую руку, на темные прожилки на внутренней стороне запястья. — Я не боюсь тишины. Я создаю ее. — Нет. Вы создаете белый шум, чтобы заглушить собственный голос. — Намджун положил книгу на стол, рядом с испорченным углем. — Я пришел не для примерки, Сокджин-щи. Я пришел за ответом. На один вопрос. Сокджин чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он держался за край стола. — Какой? Намджун сделал последний шаг. Теперь между ними не было даже сантиметра. — Чего вы боитесь больше: что я уйду и оставлю вас с вашими прекрасными, безжизненными эскизами? Или что я останусь и заставлю вас создать то, чего вы хотите на самом деле? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неизбежный, как тот черный атласный ворот. Сокджин закрыл глаза. В темноте за веками он снова видел алые ленты на смуглой коже. Слышал собственное предательское сердцебиение. Он не мог ответить. Любой ответ был капитуляцией. Намджун, казалось, и не ждал слов. Он медленно поднял руку и кончиками пальцев стер угольную полосу с щеки Сокджина. Прикосновение было таким же неожиданным и обжигающим, как в студии. — Ладно, — тихо сказал Намджун. — Сегодня я возьму другой ответ. Он наклонился. И поцеловал Сокджина. Это не был стремительный, страстный поцелуй. Это было медленное, почти вопрошающее прикосновение. Проверка. Последний мерный щуп, опускаемый в глубину. Шелк против шелка, тепло против дрожи. Сокджин замер. Весь его мир сузился до этого точки соприкосновения, до запаха Намджуна, до тихого звука их дыхания. И затем, с тихим стоном, который вырвался из самого его нутра, он ответил. Его руки, все еще дрожащие, вцепились в свитер Намджуна, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться — или удержать. Когда Намджун отстранился, его глаза были темными, почти черными. — Вот ваш ответ, — прошептал он, его губы едва касались губ Сокджина. — Завтра. В студии. Мы начнем работу над кожаным бандажем. И на этот раз, Сокджин-щи, вы не будете работать с манекеном. Вы будете работать с человеком, который вас поцеловал. Подумайте, что для вас страшнее. Он повернулся и ушел так же тихо, как и пришел, оставив дверь открытой в темный коридор. Холодный воздух ворвался внутрь. Сокджин стоял, прижав пальцы к своим губам. Они горели. На столе лежала книга со стихами о молнии в шелке. На доске — испорченный эскиз, в котором теперь безошибочно угадывались черты Намджуна. Он посмотрел на открытую дверь. Путь к бегству был свободен. Затем он медленно, очень медленно подошел и закрыл ее. Щелчок замка прозвучал громко, как приговор. Игры не было. Был только выбор. И он только что его сделал.