Возьми мою руку, возьми и всю мою жизнь тоже.

В тот момент, когда Ин-хо заходит в лифт, он понимает, что совершил ошибку. Пространство переполнено, пропитано сильным мускусом — кислым, острым, все они конкурируют друг с другом, едва сдерживая его. В большинстве дней он ждал следующего раза. В большинстве дней он избегал толпы, шума, давления доминирования, витающего в воздухе, словно жар. Но затем он его видит. Ги-хун. Прижавшись к дальнему углу, с напряженной спиной и взглядом, устремленным куда-то к полу. Невысокий, не ростом, а тем, как он сжимается, почти незаметно уменьшаясь под тяжестью комнаты. От него исходит запах дискомфорта волнами. Не страх. Не совсем. Но напряжение, которое сжимает в животе. Ин-хо чувствует, как в его собственной груди что-то резко напрягается. Он не думает. Просто двигается. Он протискивается в лифт, игнорируя удивленные взгляды и прищуренные взгляды других альф. Пусть хмурятся сколько угодно. Ему все равно. Особенно когда Ги-хун так выглядит . Он проталкивается сквозь стену из плеч, пока не оказывается прямо перед ним, намеренно заполняя собой пространство. Затем, спустя мгновение, — медленно, уверенно — он упирается ладонью в стену рядом с головой Ги-хуна. Щит. Барьер. Заявление. Движение едва заметно, но Ги-хун всё равно вздрагивает. Он поднимает взгляд, широко раскрыв глаза. Эти глаза — тёмные, мягкие, полные чего-то, что Ин-хо не может назвать — перехватывают ему дыхание. На мгновение всё замирает. Ги-хун смотрит на него так, словно его разоблачили. Или спасли. А может, и то, и другое. Его губы приоткрываются, зажатые между словами и удивлением. Он с трудом сглатывает. И боже, какой запах! Оно не приукрашено. Не покрыто приторными цветочными узорами или сахарной вуалью вещей, которые учат носить омег. Нет искусственного блеска. Нет представления. Просто Ги-хун. От него пахнет чем-то тихим — камнем после дождя, теплом, прилипшим к льняным полотнам в сумерках, нежной кожей после сна и последним вздохом. А под всем этим скрывается нечто более сладкое. Кремовое, мягкое. Нежное, словно воспоминание, а не ощущение — что-то, что его тело помнит, даже если разум этого не помнит. Оно пронизывает его, как бальзам, как воплощенная в жизнь тоска. Знакомое. Безошибочное. Словно оно всегда предназначалось для него. Сейчас оно приглушено, потускнело под слоями стресса и публичного поведения, словно прячется. Но оно есть. Всё ещё есть. Слегка извиваясь на периферии чувств Ин-хо, тонкое и упрямое. И это просачивается под его контроль, словно нить, зацепившаяся за гвоздь. И тут Ги-хун поднимает руку. Его пальцы слегка касаются ожерелья на шее. Словно пытаясь удержать равновесие. Взгляд Ин-хо сужается. Он не может оторвать от него глаз. Этот маленький жест, это знакомое прикосновение — его дар, его метка — и вдруг ему хочется прижать Ги-хуна к стене и обнюхать его так, чтобы ни один другой альфа в здании даже не подумал приблизиться к нему, посмотреть на него. Вместо этого он сжимает челюсти. Контроль. У него это есть. Ему это необходимо . Но его сердце бешено колотится. Кожа кажется слишком стянутой. Его тело, настороженное и пылающее, начинает пульсировать чем-то более низким, чем просто желание. Инстинкт. Что-то более примитивное. Более древнее. Он не осознаёт, что тяжело дышит, пока двери не открываются. Ги-хун выскальзывает первым, голова все еще опущена, плечи все еще напряжены. Ин-хо следует за ним медленнее, размеренно. У него болит все тело. Не от толпы. А от сдержанности. Он успевает добраться до машины до того, как всё действительно происходит. Сначала это просто одышка — легкое беспокойство в груди, — но затем земля резко наклоняется вбок. Конечности кажутся чужими. Неуклюжими. Он захлопывает за собой дверь и прогибается в водительском кресле, словно гравитация вспомнила о его существовании. У него не перестают дрожать руки. Он неуклюже вставляет ключ в замок зажигания. Двигатель оживает с рычанием, и он резко поворачивает ручку, наполняя салон таким холодным воздухом, что он должен был бы укусить. Но этого не происходит. Холод хлещет по коже и стекает по воротнику, но внутри он горит. Медленный, лихорадочный румянец разливается от горла до грудины. Его рубашка влажно прилипла к позвоночнику. Пульс стучит, словно пытаясь предупредить его. Его дыхание прерывистое, поверхностное. Бесполезное. Что это ? Он крепче сжимает руль, надеясь сосредоточиться, прояснить ситуацию, найти что-то надёжное, за что можно ухватиться. Но его костяшки пальцев без крови и скользкие, и всё, что он видит — за каждым морганием — это Ги-хун. Ги-хун испуган, губы приоткрыты. Запах Ги-хуна всё ещё отдаётся в его памяти, словно полусформированное воспоминание. Он крепко зажмуривает глаза. Прийти домой. Собраться с силами. Раздеться. Принять душ. Поесть. Подумать. Подышать. Забыть. Но он не может. Мысль ускользает, как вода сквозь треснувшее стекло, и остается лишь потребность. Нелогичная. Неразумная. Даже не та, которую он мог бы назвать. Просто жар, разгорающийся в углублении его груди, медленный, яркий и ужасающий. Что-то глубоко внутри него пульсирует от этого. Что-то, что говорит: Возвращайся. Это не столько мысль, сколько зов. Низкий, размеренный и древний. Найди его. Ты оставил его одного. Его руки дергаются. Челюсти сжимаются. Он уже почти собирается включить задний ход, но тут же останавливается. Дорога домой размывается по краям. Он даже не помнит, как запер машину, когда приехал — только щелчок двери за его спиной, тишина, которая встречает его, как всегда. Свет включается автоматически. Чистый, мягкий, золотистый. Его квартира — высотное здание, отделанное стеклом, такие, о которых пишут в дизайнерских журналах: полированное дерево и минималистичные линии, каменные столешницы и скрытые отделения, гладкие углы вместо тепла. Там ничего не пахнет. Он специально так делает. Он не хочет, чтобы какой-либо запах оставался. Он одним движением снимает пальто. Затем галстук. Пальцами расстегивает пуговицы, идя по коридору, почти не останавливаясь. Он горит. Не от обычной болезни — он знает, что такое лихорадка. Но эта другая. Более глубокая. Более древняя. Что-то древнее, глубоко вонзившееся в ребра. Нет. Не сейчас. Не тогда, когда он в самом разгаре — в разгар ухаживаний, когда Ги-хун смотрит на него этими глазами, когда он ожидает… Но его запах уже меняется. Преображается. Насыщенный янтарным ароматом, резкий, пронизанный мускусом инстинкта. Он просачивается в воздух, как пар сквозь трещины в асфальте, медленно и неудержимо. Он чувствует, как он вытекает из него. Густой. Опьяняющий. Тяжелый, как дождь перед бурей. Из его уст вырывается звук — полустон, полурычание — и он сильно прижимает ладонь к груди, словно пытаясь заключить в клетку разгорающийся там огонь. Словно небольшое давление могло бы удержать его от того, чтобы он разгорелся, не подступил к горлу и не выплеснулся наружу в виде зубов и желания. С момента его последнего гона прошел почти год. Но вот такой ? Такой, который ударит сильно и быстро, как искра спички? Давно уже нет. Не десять лет. С тех пор, как она появилась. Его жена умерла десять лет назад. Десять лет. И всё же его тело помнит. Весь этот ужас обрушился на него так сильно и так быстро, что вызвал редкую реакцию: шоковый застой. Его организм наполнился инстинктами и потребностями, отчаянными и бесцельными, подобно тому, как раненое животное мечется, пытаясь убедиться, что оно еще живо. Врачи объяснили это с клинической точки зрения — как горе может привести к хаосу в цикле альфа-самца, — но ничто из сказанного ими не уменьшило этого дикого, унизительного ощущения. Они объясняли это как научные факты. Но никакое объяснение не могло смягчить эту дикость. Этот стыд. Это чувство опустошения и подавленности. После этого всё просто... остановилось. Больше никаких рутин. Уже много лет. Его тело, как и голос, как и душа — затихли. Словно поняв, что больше не к кому обратиться. Ничего, по чему стоило бы тосковать. В конце концов, они вернулись. Неуверенно. Тускло. Может быть, два раза в год. Коротко и безжизненно. Он брал выходной, закрывал жалюзи и ждал, пока это пройдет. Ни огня. Ни тяги. Только воспоминание о чем-то, что когда-то горело. Но вот это… Это не то же самое. Это жар, насыщенный и расплавленный, поднимающийся волнами. Это воздух, пропитанный запахами, и напряжение мышц и костей, словно часы внутри него заведены слишком туго. Это его тело вспоминает, для чего оно предназначено — и кого оно хочет. Ги-хун. Ебать. Он снимает рубашку и бросает ее в корзину для белья, босиком направляясь в единственную комнату, которая когда-либо казалась ему родной : спальню. Комната небольшая, но уютная — с полками из темного дерева, наполненная тихим, сосредоточенным вниманием. Книги. Стопки книг. Не для демонстрации. Читаются и перечитываются, корешки потрескались от воспоминаний. На дальней стене, под широким окном, стоит проигрыватель. Это старая модель, тяжелая и изысканная, за которую коллекционеры борются в интернете. Он потратил целое состояние на ее реставрацию. На полке с пластинками осталось место, где раньше стояла одна его любимая пластинка. Он до сих пор помнит её: обложка потрёпана по краям, аннотации, написанные молодым почерком. Теперь её нет. Её отдали. Ему . Он опускается в кожаное кресло у окна, сжав челюсти, пот стекает по спине, словно шепот стыда. Кожа кажется ему неправильной — слишком натянутой в плечах, слишком рыхлой в суставах. Каждый нерв натянут, словно струна, дергается и звенит. Все тело потрескивает, словно ожидая искры. Это унизительно. Он не чувствовал себя так уже много лет — словно снова мальчик, застрявший в своей первой рутине, ничего не понимающий, нуждающийся и голодающий. Его бедра подергиваются, пока он сидит, боль в животе — как оголенный провод. Он проводит рукой по лицу и медленно выдыхает, пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь другом. Но все его мысли заняты лифтом. Эта хрупкая фигурка, прижавшаяся к нему. То, как пальцы Ги-хуна инстинктивно, словно для утешения, скользнули к его ожерелью. То, как его глаза закрылись. То, как его запах — мягкий и приглушенный от напряжения — все еще доносился до него . Молоко. Сон. Отопление. Дом. Рука Ин-хо обхватывает его бедро. Он тяжело дышит. Он не двигается — пока нет. Просто сидит, дрожа, и смотрит в отражение в окне, словно в нем может содержаться ответ. Его собственное лицо смотрит на него в ответ, размытое и напряженное. Сердце бешено колотится в груди, громко и неритмично. Он заставляет себя думать — о встречах, отчетах, допусках к секретной информации. О завтрашнем расписании. Но память — предатель. Взгляд Ги-хуна, встретившийся с его взглядом в кафетерии на прошлой неделе, был широко раскрыт и полон неуверенности. Скромный склон головы. Румянец под ушами. То, как свет в лифте позолотил его черты лица, словно сусальное золото. И боже — эта татуировка. Низко на спине. Дерзкая, глупая и незабываемая. Рука Ин-хо двигается, прежде чем он даст на это разрешение. «Хотя бы разок», — говорит он себе. Небольшое баловство. Милость. Достаточно, чтобы не дать нервам расшататься. Кожаные трусы скрипят под ним, когда он ерзает, бедра раздвигаются, словно распахнутые ворота. Он спускает трусы низко — ровно настолько, насколько это необходимо, — его член уже раскалился от жара, отяжелел от небрежности, влажный на кончике, словно он тоже думал о Ги-хуне. Его ладонь обхватывает его, и дыхание перехватывает, словно натянутая нить. Нет ритма. Нет соблазна. Только трение — только грубое движение, поднимающееся по валу, быстрое, неловкое и полное желания. Другая рука вцепилась в подлокотник, словно пытаясь привязать себя к миру, в то время как инстинкт изнутри, дико и вопит, терзает его. И, конечно же , он думает о Ги-хуне. Мерцание его ресниц при моргании. Изгиб его шеи, нежной и бледной, словно созданной для обнажения. То, как прерывается его дыхание при испуге, как расцветает его аромат, если Ин-хо прижмется ближе — сладкий, теплый, этот головокружительный подтекст стресса, сна и кожи. У Ин-хо сжимаются челюсти. Его бедра приподнимаются, словно он гонится за призраком. Он представляет, как Ги-хун поддается ему, оказывая малейшее сопротивление, прежде чем смягчиться, прежде чем растаять. Его голова запрокинута назад, шея обнажена, рот приоткрыт в знак капитуляции. Его запах густо витает в воздухе. Эта едва заметная, греховная татуировка низко на спине словно приглашение, на которое должен был ответить только Ин-хо. Из него вырывается стон — прерывистый, сдавленный. Его хватка ослабевает. Кульминация пронзает его, внезапная и жестокая, извергаясь на костяшки пальцев, на живот, словно признание. Всё его тело сжимается, вырываясь из него волна за волной, пока он не остаётся задыхающимся. Он откидывается на спинку кресла, ошеломленный и опустошенный, пот стекает по его коже. Одна дрожащая рука безвольно опускается вдоль тела. Другая все еще обнимает его, словно защищая, не желая отпускать. Потраченный. Но это не успокоило. Даже близко нет. Он с трудом поднимается и смотрит в свой ноутбук. Верно. У него ещё есть время. Если он переедет сейчас, может быть, никто не будет задавать вопросов. Может быть, он сможет исчезнуть на несколько дней, и это не обернется катастрофой. Он открывает электронную почту. Пишет первое письмо в отдел кадров с просьбой о предоставлении срочного отпуска. Несколько дней, ничего больше. Он сохраняет бодрый, формальный тон. Никаких подробностей. Отправляет письмо. Затем второй — Джун-хо. Привет. Я знаю, что на этой неделе была моя очередь. У меня возникли непредвиденные обстоятельства. Можешь вместо меня навестить маму? Только один раз. Я тебе буду очень благодарен. Он задержал взгляд над кнопкой отправки. Затем добавляет: «Извини». Затем удаляет его. Затем перепечатывает текст и нажимает кнопку «Отправить». Это всё, на что он способен. Потому что оно снова вернулось. Этот жар. Эта низкая, извивающаяся пульсация в животе, извивающаяся и разворачивающаяся, словно змея, под ребрами. Она тянет его невидимыми нитями — перехватывает дыхание, по коже пробегают мурашки от голода. Он сильно, мучительно прижимает ладонь к боли, но давление лишь раздувает пламя. Он горит. Его кожа скользкая. Перед глазами ореолы. Воздух кажется слишком густым, чтобы дышать, он насыщен потребностью, воспоминаниями, им самим. Его трусы, мокрые от пота и недавнего стыда за прикосновение, падают на пол, оставляя за собой след. Дверь ванной комнаты распахивается вместе с его плечом. Холодная вода обрушивается потоком. Кусок зимней воды на летнюю кожу. Его тело выгибается под ней, дергается от жжения — но он остается. Он прислонился к плитке одной дрожащей рукой, а другую поджал к ребрам, словно прикрывая рану. Его кожа покраснела под ледяными брызгами, дыхание перехватило в горле. Это должно потушить огонь. Но это лишь усиливает чувство голода. За ребрами у него пылает кровь, а от холода кожа становится кристаллической. Острая. Жаркая. Он держится, может быть, три минуты, прежде чем сдаться. Всё ещё мокрый, он, спотыкаясь, выходит наружу. Оставляет за собой лужи. Не вытирается. Не одевается. Его тело блестит — влажное, покрасневшее, с пятнами. Вода стекает по позвоночнику, капает на грудь, прилипает к ресницам, как роса. Он идёт, не задумываясь. Лишь тихое гудение инстинкта тянуло его вперед, словно поводок на шее. В комнате нет никакого запаха. Холодный металл. Чистое постельное белье. Слабый запах антисептика из ванной. Все это неправильно. Слишком пусто. Слишком тихо. Слишком далеко от тепла, которого жаждет его тело. Ему не место здесь, по-настоящему, не тогда, когда Ги-хуна нет рядом, — но что-то внутри него трескается от этой тишины. Той самой тишины, которая терзает разум человека. И он следует за ней. Вниз к кровати, к тени комфорта, оставшейся позади. Он опускается на колени, словно молится — как какое-то жалкое, измученное жарой существо, умоляющее у алтаря, который не отвечает. Его ладони прижимаются к матрасу, словно впитывая тепло путем осмоса. Он уже знает, куда нужно дотянуться. Шарф. Тот, который он взял. Украл, правда. Спрятал в пальто, как будто это ничего не значило. Как будто его бы сейчас здесь не было, и он бы не тосковал по нему. Он роется под подушкой, как наркоман, пытающийся достать последнюю дозу. Когда он находит это, он с облегчением выдыхает. Его дыхание прерывается. Уже несколько дней не было тепло. Но это помогало — Боже, как помогало. Ночи, когда он не мог уснуть, шарф успокаивал его. Зная, что он лежит под подушкой, свернувшись там, где когда-то густо витал запах Ги-хуна, ему было легче закрыть глаза. Легче было не дрожать. Конечно, сейчас это уже поблекло. Но всё ещё там. Мягкое. Сладость, запрятанная в волокнах, цепляющаяся, как воспоминание. Чистое, нежное и мучительно его. Ги-хун. Его омега. Его… В тот момент, когда воздух попадает ему в нос, легкие Ин-хо растягиваются, словно их раздробили. Он задыхается, почти рыдает, сгибаясь пополам, как будто его ударили. Глаза щиплет. Тело расслабляется слишком быстро, словно оборвалась какая-то нить. Он зарывается лицом в него. Не пытается сдержать стон, который вырывается наружу. Он бурлит в горле, прежде чем он успевает его остановить — жалобный, жалкий, надрывный. Он делает еще один вдох, жадно желая его, почти дрожа от него. И тут он чувствует этот запах — под ароматом Ги-хуна скрывается что-то ещё: его собственный. Едва уловимый, но безошибочно узнаваемый. Тот, на который он пускал слюни во сне, тот, что впитался в подушку, в его пот. Они двое, переплетенные. Его омега и он сам, сплетённые воедино запахом и инстинктом. Он стонет. Кусает губу так сильно, что чувствует привкус меди. Он сильнее прижимает нос к ткани, словно она вот-вот его засыплет. Он не целует ее, по-настоящему, но его рот открыт, влажный, приоткрыт к ткани, словно он мог бы попробовать ее на вкус, если бы очень постарался. Его альфа-самец мурлычет от такого сочетания — довольный, собственнический. Близко. Настоящий. Нет. Он это знает. Но его тело этого не знает. Его инстинкты этого не понимают. Он заползает на кровать, словно во сне. Дрожит. Глаза стеклянные. Ноги едва двигаются, но он справляется. Он падает на матрас, прижимая шарф к груди, словно это может спасти ему жизнь. Его член снова встал — толстый, покрасневший и подергивающийся между бедрами, отчаянно жаждущий трения, влаги, тепла. У него текут слюни. Он начинает двигаться, даже не осознавая этого — бедра прижимаются к кровати, к собственной руке, тяжело дышит, прижимаясь к шарфу. Это не грациозно. Не контролируемо. Просто грязно. Свободной рукой он так крепко сжимает шарф, что у него болят костяшки пальцев. Он задыхается, прижимаясь к нему, с открытым ртом и слюной. Его губы размазывают слюну по хлопку. Она прилипает к щеке. "Ги-хун", - проныл он, едва слышно. Голос дрогнул на середине фразы, и он всхлипнул на вдохе. Его рука скользит между ног, и он стонет в тот момент, когда кожа соприкасается с кожей. Он дергает себя неловкими, дрожащими движениями. Никакого ритма. Никакой изящности. Только потребность чувствовать. Его костяшки пальцев ударяют по основанию члена с каждым отчаянным рывком, бедра поднимаются, тело обвивается вокруг шарфа, словно он прижимается к телу Ги-хуна. Запах лжет ему. Он внушает, что Ги-хун близок, ниже его, нуждается в нем, теплый и податливый. Он говорит, что это правда, что это реально. Что если он кончит достаточно сильно, то проснется в постели, которая пахнет ими обоими. "Черт возьми", - стонет он. "Пожалуйста, черт возьми, пожалуйста..." Он не знает, о чём просит. О прикосновениях, прощении, близости. Обо всём этом. Слезы подступают к глазам. Он пытается моргнуть, но они все равно текут по щекам, горячие и тихие. Его губы снова находят шарф, он влажно облизывает его, челюсть отвисла, и он жалобно стонет. Он проводит им по лицу, как по коже Ги-хуна, задыхаясь от рыданий. Комната могла обрушиться вокруг него, но он бы не остановился. Он сейчас плачет, настоящими слезами, и все равно не может остановиться. Ему больше не стыдно. Он не может себя контролировать. Просто эта боль в груди, это жжение в животе, этот голод, который он не знает, как утолить. Он почти чувствует это. Ги-хун под ним, задыхаясь, раскрасневшийся, шепчет его имя этим надломленным, благоговейным голосом. Говорит ему «да». Говорит ему больше. Это неправда. Но это достаточно близко к правде, чтобы его погубить. Он сжимается сильнее, крича в подушку, в шарф. Измученный, лихорадочный, дикий. Мир сужается до трения в кулаке, вкуса хлопка, запаха его омеги, который остается ровно настолько, чтобы свести его с ума. И он позволяет этому случиться. Позволяет этому увлечь его, как сильное течение, как лихорадочный сон, из которого он никогда не хочет просыпаться. Потому что здесь, когда запах Ги-хуна сильно ощущается в горле, а слезы текут по щекам, он хотя бы может притвориться, что он не один. По крайней мере, он может притвориться, что его любят. Он крепко зажмуривает глаза. Пытается остаться в этом сне. Но это недолговечно. В тот же миг, как он снова прикасается к себе, что-то внутри него словно разрывается. Не трещина, не дрожь — а настоящий разрыв. Разрыв настолько внезапный и полный, что он задыхается. Он резко дергает свой член с такой силой, что это пугает даже его самого — слишком сильно, слишком грубо, словно он пытается наказать себя за то, что хочет. Словно он может силой вырвать эту боль. Но она не проходит. Она только нарастает. Ухудшается. Изгибается, ужасная и живая. И тут его осенило — жестоко и безошибочно. Плотная, жгучая пульсация у основания. Пульс, жестокий и жадный. «Нет…» — выдавил он из себя, задыхаясь. Но это уже происходит. Узел раздувается, выпячиваясь наружу, прежде чем он успевает подготовиться. Резкий хлопок давления и жара, отвратительный и невыносимый. Его бёдра резко дернулись от кровати в резком спазме, член беспомощно покачивался. Его бёдра бездумно раздвинулись, дрожа, словно он умолял. Словно его тело пыталось подготовиться к чему-то, чего даже не существует. Он стонет — пронзительно и безжизненно, почти до рыданий. Его грудь поднимается и опускается в отчаянных, прерывистых вздохах, слюна скапливается в уголке рта. Ему все равно. Он наугад вытирает ее, затем снова, неряшливо и отчаянно, хватает себя за горло. Его пальцы дрожат, скользят по скользкой, все еще влажной жидкости после прошлого раза. Он даже не пришел в себя — даже не успокоился. Но его организму всё равно. Это требует. Запах Ги-хуна все еще витает в воздухе — слабый, но цепляющийся, словно призрак в горле. Он заставляет его застонать, долгий и низкий, губы дрожат, пытаясь сдержать этот звук. Он прижимает ладонь к бугорку узла, пытаясь отодвинуть его назад, протолкнуть вниз. Но он не двигается. Он упрямо пульсирует под его рукой — опухший, нежный, настойчивый. Он издает рыдание — дрожащее, пропитанное потребностью. Слезы подступают к глазам. Грудь сжимается от напряжения, пытаясь дышать. Так быть не должно. Его узел не должен быть открытым — ни в одиночестве, ни без партнера, к которому можно привязаться. Это унизительно. Это больно. Это всё, чего он так долго не позволял себе чувствовать. И всё же. Он не может остановиться. «Ги-хун», — умоляет он, полускуляя, полуплача. Голос у него дрожит. В нем живет альфа-самец, неистовый от потребности. Слепой к логике, глухой к стыду. Все, чего он хочет, — это тепла, веса и подчинения. Мягкого тела, к которому можно прижаться, в которое можно впиться, которое можно наполнить. Но здесь никого нет. В голове у него слышалось лишь эхо голоса Ги-хуна. Фантомное прикосновение руки, которая могла бы его успокоить. Губы, которые сладко заставили бы его замолчать, прошептали бы что-то бессмысленное ему в шею. Кто-то, кто позволил бы ему плакать. Вместо этого он один — дрожит, истекает соком, опухший и рыдает, уткнувшись лицом в простыни. Он никогда так сильно никого не желал. Никогда так сильно не страдал из-за этого. Ин-хо напрягается сильнее, словно пытаясь вложить смысл в движение, словно один лишь ритм способен извлечь что-то реальное из мучительной пустоты внутри него. Его челюсть сжата, каждый вдох содрогается от стиснутых зубов. Он снова крепко зажмуривает глаза и позволяет воспоминанию вернуться — Ги-хун рядом, теплый, тихий и мягкий. То, как он сжался, ища безопасности. То, как его рука поднялась к этому ожерелью, словно по мышечной памяти. Словно он знал, что оно защитит его. Словно оно что-то значило. Да, это так. Эта мысль сильно ударила Ин-хо, заставив что-то сжаться в груди. Его бедра резко поднялись, и тело сжалось под натиском ощущений, когда он снова кончил, издавая низкие, гортанные стоны, словно их вытаскивали из самых глубин его души. Оргазм пронзил его позвоночник, как щелчок кнута — короткий, ослепляющий и совершенно недостаточный. Узел не размягчается. Даже близко. Его рука продолжает двигаться, неумолимо. Давление стало почти жестоким, издевательством над удовольствием. Его костяшки пальцев побелели в местах сжатий, кости затвердели под покрасневшей кожей. Другой рукой он шарит в поисках шарфа. Он снова приходит. Резко и яростно. Его тело выгибается над матрасом, бедра дрожат, живот напрягается. Но все же — все еще — его узел крепко держится, пульсируя горячим и непреклонным. Недостаточно. Он рыдает, или что-то похожее на рыдание — тихий, прерывистый звук, словно его продирают сквозь зубы. Он не останавливается. Не может остановиться. Его запястье дрожит, движения неловкие, отчаянные. Шарф прилип к щеке, влажный от пота, слюны и жара, от которого он задыхается. Его разум разваливается на части. Всё болит. Это слишком много, слишком долго и недостаточно. Его тело гонится за чем-то, чего нет, — что-то преследует его. Ги-хун. И наконец, наконец, узел начинает развязываться. Всё происходит не сразу. Оно медленно, мучительно спадает, нежными пульсациями, от которых мышцы подёргиваются с каждым отступающим толчком. Всё его тело обвисает. Конечности расслаблены. Сердце трепещет. Пальцы соскальзывают с его члена, теперь уже шершавого, скользкого и бесполезного. Он дышит так, словно только что бежал, спасая свою жизнь. Шарф всё ещё там, прилип к его лицу, словно рука, которая не отпускает. Он насквозь промок. Он смотрит в потолок, пустой и бледный, словно тот может дать ответы. Но он видит лишь эхо собственной неудачи. У него ещё даже не начался период гона. И он уже чувствует себя опустошенным. Запах Ги-хуна все еще витает в комнате, словно призрак — непоколебимый, неоспоримый. Он удерживает его на земле, да, но он также заставляет его истекать кровью. Мягкая боль, свернувшаяся глубоко в животе, напоминает ему обо всем, чего у него нет. И где-то под пеленой освобождения, жара, желания, в его костях холодным и несомненным становится истина: Ему оказалось хуже, чем он думал. Его тело уже сделало свой выбор. Уже решено, что Ги-хун — его. ____________________________________________________________ Дни тянутся медленно. Они тянутся долго и извилисто, и Ин-хо, шатаясь, проходит сквозь них, полагаясь лишь на инстинкт. Лихорадка не спадает — она тлеет. Туман не рассеивается — он сгущается, становится сиропообразным и странным, скапливается за глазами. Когда он спит, сон никогда не бывает глубоким. Когда он бодрствует, ему всегда мало. Он либо дрожит навзрыд, либо опустошён насквозь, трясётся и кружится голова, жадно пьёт воду, словно боясь заглушить жар, сжимающий его живот. Он вспоминает о еде только тогда, когда у него перестают работать руки и ему приходится делать перерыв. В основном это протеиновые батончики, которые он почти не жует, и жадно пьет холодный сок, прижавшись лбом к стене. Он пьет прямо из бутылки, половину проливая себе на грудь. Ну и ладно. Неважно. Цель не в том, чтобы чувствовать себя хорошо — просто не умереть. К третьему дню острота ока спала. Голод всё ещё присутствует, но он изменился. Меньше похож на лесной пожар, больше на тлеющие угли. В теории, терпимо. Справиться можно, если не слишком много двигаться. Если дышать медленно. Если не думать о Ги-хуне. Его член — как открытый нерв, израненный и ноющий. Узел вспыхивает беспорядочно, неприятные вспышки жара в тишине его постели. Он больше не прикасается к нему. Он не может. Это слишком много, и это ничто. Ни трения, ни фантазии, ничто не может сравниться с тем, что ему нужно. К концу недели он совершенно измотан и беспокойен, свалился на диване, укрывшись одеялом и подложив под яички холодный компресс, словно какую-то мерзкую шутку. Боль теперь терпима. Желания — если и не исчезли — затихли. Но тоска? Эта тоска настолько сильна, что может укусить. И он уговорил себя сесть за руль. Просто поездка. Просто немного свежего воздуха. Он даже не утруждает себя расчесыванием волос. Накидывает толстовку, натягивает капюшон низко на глаза. Спортивные штаны. Без нижнего белья. Трение ремня безопасности почти невыносимо, но он стискивает зубы и прижимается к нему. Город проносится мимо в золотистых и темных полосах. Он припарковался напротив входа в метро, ​​которым Ги-хун всегда пользуется, когда едет домой. Просто наблюдает. Он низко ссутулился в кресле, одной рукой сжимая и разжимая руль, а другая дрожала возле бедра. С ним всё в порядке. С ним всё в порядке . —а затем он его видит. Ги-хун. Просто стоит там, как ни в чем не бывало. Мир даже не вздрагивает. Ин-хо резко вздрагивает, тело замирает на месте. Вся эта неподвижность превращается в электрический разряд. Его зрачки расширяются. Пульс учащается. Вид омеги действует как наркотик — резко и головокружительно. С Ги-хуном все в порядке. Он в безопасности. Одет в несколько слоев одежды, руки в карманах, щеки розовые от холода. Знакомая осанка, покачивание головой при ходьбе. Его фигура. Ги-хун останавливается у переулка, оглядываясь через плечо. Ин-хо затаивает дыхание, словно на него охотятся, и приседает пониже. Но Ги-хун просто присел на корточки, что-то роясь в сумке. Он что-то говорит, шевеля губами, тело все еще обращено к темному просвету в улице. Затем он улыбается — улыбка теплая и нежная — и продолжает идти. Ин-хо наблюдает за ним, пока станция метро не поглощает его целиком. Затем он ждет. Всё его тело поёт от усилий, затраченных на то, чтобы оставаться неподвижным. Непреодолимое желание следовать за ним. Прижать нос к следу Ги-хуна, преследовать его сквозь туннели и световые эффекты, зарыться в то место, где этот запах живет глубже всего. Но нет. Нет. Он стоит. В конце концов, любопытство берет верх. Он выскальзывает из машины, натягивает капюшон поглубже и переходит улицу. В этом переулке нет ничего особенного — мусорные контейнеры, кирпичные стены, едва слышное жужжание кондиционера, — но запах здесь очень сильный. Витает в воздухе, как благовония, как дым. Запах Ги-хуна. Сладкий. Знакомый. У Ин-хо чуть не подкосились колени. Он прислонился к стене, сжав кулаки, широко раскрыв ноздри. Один вдох, и его тело инстинктивно пытается развернуться, пытается что-то выведать. Омега близко, он должен быть близко… Он заставляет себя открыть глаза. И тут он это видит. Кот. Грязная, худая, один глаз затуманен и закрыт, другой тускло-зеленый, словно мраморный шарик, устремлен на него холодным безразличием. Ее шерсть — беспорядочная смесь серого и кремового, местами пятнистая, местами облысевшая, свалявшаяся, как ковер, оставленный под дождем. Уши потрепаны, поцарапаны, как старые любовные письма, разорванные и сложенные слишком много раз, истерты в складках, где когда-то чувствовалась привязанность. Она тоже ест. Что-то принес ей Ги-хун — как и следовало ожидать от Ин-хо. Аккуратно нарезанное мясо в неглубокой тарелке, наполовину завернутое в фольгу, чтобы не остыло, рядом с щербатой миской воды. Кот сидит над всем этим, отдыхая на сложенном клетчатом одеяле. Должно быть, это принес Ги-хун. Конечно же, принес. Она виляет хвостом, словно ей принадлежит переулок, улица, вся эта чертова ночь. Взгляды ин-хо. Он на мгновение забывает, что его состояние гона терзает его уже несколько дней, лишая его внимания способности концентрироваться, как мотылёк, кружащийся вокруг пламени. Всё это исчезает. Он просто смотрит, мягкий и онемевший от абсурдной нежности всего происходящего. Гихун. Гихун и этот кот. Что-то в этом его потрясло. То, как омега остановился ради неё, нашёл для неё время, окутал её своим теплом. То, как щедро он проявлял эту заботу — словно это было проще, чем заботиться о себе. Ин-хо с трудом сглатывает. Его горло борется с нарастающей, незнакомой болью. Затем его пронзает что-то злобное и безумное — ревность. К кошке . К тому, что она получает время Гихуна, голос Гихуна, руки Гихуна. Его разум — это смесь феромонов, отчаяния и жгучей боли в члене, которая не утихает уже три дня. Он хочет сам лечь на это одеяло. Хочет, чтобы его покормили, позаботились о нем, укрыли в тихом месте и сказали, что он молодец. Он хочет заполучить Ги-хуна для себя. Инхо действует, прежде чем успевает передумать. Кошке это не нравится. В тот момент, когда он тянется к ней, она шипит — хрипло и дребезжаще — и царапает его запястье, едва не задевая. Ин-хо вскрикивает, всё равно хватает её, заворачивает в одеяло, словно в сетку, и поднимает из клетки. Она с негодованием кричит всю дорогу до машины, извиваясь в его объятиях, как скользкий демон. Он, спотыкаясь, переходит улицу, бормоча панические извинения существу, которое его не понимает. Он распахивает водительскую дверь, кладет ее и завернутое в одеяло одеяло на сиденье рядом с собой, а затем захлопывает дверь, словно только что пронес контрабанду. Наступает тишина. Кошка низко рычит, сверля взглядом. Ее здоровый глаз блестит, как осколок драгоценного камня. Хвост вздрагивает, выражая неописуемое оскорбление. Ин-хо пристально смотрит на неё. Затем он опускает лоб на руль и стонет. «Идиот», — бормочет он себе под нос. «Ты чертов идиот. Что, чёрт возьми, ты собираешься делать с кошкой?» У него кружится голова. Он чувствует запах Гихуна на одеяле. А теперь рядом с ним это... существо, осуждающе щурящееся, пахнущее сыростью, старой рыбой и добротой Гихуна. Это первое, что за последние дни помогло ему почувствовать себя увереннее. Он выглядывает в сторону. Кошка облизывает лапу, наблюдая за каждым его движением. Когда он не предпринимает никаких странных попыток, она медленно опускается вниз, потираясь щекой о одеяло. «Да», — горько бормочет он хриплым голосом, — «и ты, и я тоже». ____________________________________________________________ Он появляется у двери Джун-хо, словно человек на грани нервного срыва — капюшон надет, лицо раскраснелось, глаза дикие и блестящие, в руке висит только что купленная переноска для кошки, словно она весит килограммов сто. Кошка внутри издает низкий, предупреждающий звук, который не совсем похож на мяуканье. Проходит мгновение, и когда дверь наконец приоткрывается, Джун-хо выглядит... растрепанным. Не так, как будто только что проснулся, а скорее так, будто у него раскраснелась и взъерошена рубашка, а зрачки еще не успокоились. Из глубины квартиры доносится голос — что-то приглушенное, кто-то шевелится — и Джун-хо заметно напрягается. Прежде чем Ин-хо успел что-либо сказать, у Джун-хо дернулся нос, и лицо исказилось от отвращения. «Боже мой», — пробормотал он, слегка отшатнувшись. — «От тебя весь пол воняет». Ин-хо, несмотря на себя, поднимает подбородок, защищаясь. «Всё не так уж плохо». «От тебя воняет , хëн. С каких это пор ты гонишься?» — бормочет Джун-хо, затем смотрит на ящик, который держит Ин-хо. «Что это?» Ин-хо держит кошку, словно проклятое подношение. «Ты можешь взять её?» Джун-хо моргает, глядя на него. «Нет». «Ну же», — настаивает Ин-хо, переминаясь с ноги на ногу и теряя терпение. — «Всего на пару дней». «У меня гости». Ин-хо поднимает бровь, бросая взгляд мимо брата, но Джун-хо лишь ещё сильнее прислоняется к дверному косяку, загораживая обзор. «Ты выживешь», — говорит он, уже начиная закрывать дверь. «И она тоже». Пауза. «За кошками ухаживать проще, чем за золотыми рыбками. Не переживай». Дверь захлопывается со щелчком, прежде чем Ин-хо успевает возразить. Он еще секунду смотрит на нее, подавленный, затем поворачивается, держа в руках неловко висящий ящик, а кошка смотрит на него так, будто это его вина, что ее жизнь так изменилась. В каком-то смысле так и есть. Он вздыхает. Вот так он и оказывается в зоомагазине, прислонившись к тележке, пока любезный сотрудник помогает ему выбрать наполнитель для туалета, корм, миски, когтеточку, переноску и лежанку. Кот терпит всё это с безжизненным терпением человека, повидавшего и худшее. Вернувшись домой, она медленно и подозрительно осматривает помещение. Кажется, ей нравится отопление, но присутствие Ин-хо ей не по душе. Он не раз замечает, что она смотрит на него так, словно всё ещё решает, стоит ли он её внимания. Честно говоря, он всё понимает. ____________________________________________________________ На следующее утро Ин-хо чувствует себя совершенно другим человеком. Или, если не новым , то, по крайней мере, таким, от которого не пахнет тоской и отчаянием. Квартира чище. Постельное белье поменяно. Кошка накормлена и смотрит на него с холодильника так, будто он причинил ей личную обиду. Ну и ладно. И он даже купил ей этот чертов дорогой влажный корм. Он принимает душ до тех пор, пока зеркало не запотеет. Бреется медленными, отточенными движениями. Одевается безупречно — один из хороших костюмов, накрахмаленная рубашка, темно-синий галстук с едва заметным узором, который делает его глаза более холодными. Именно так, как ему нравится. Эта рутина успокаивает его. Он даже приходит на работу пораньше, чего не случалось уже много лет. Не из-за амбиций — он не питает иллюзий относительно благородства их работы, — а потому что его дублер — это тот тип мужчин, которые слишком уж комфортно чувствуют себя за чужим столом. Ин-хо не удивился бы, если бы этот парень уже начал перекладывать вещи в ящиках и облизывать подлокотники. В таких мужчинах есть какая-то жажда. Они слишком широко улыбаются, слишком долго пожимают руки. Тип, который просит «поработать с тобой рядом», а затем исчезает на твоем месте, как только ты выглядишь неважно. В это время на парковке почти никого нет. Ветер пощипывает воротник его пальто. Он поправляет его, шагает по бетону — и замечает впереди знакомый силуэт. Мун Ки-ён. Продавец , как его называют. Мужчина прислонился к колонне, сигарета тлеет между пальцами, словно крошечный огонек. Он постоянно задерживается в переходных зонах — комнатах отдыха, лифтовых холлах, на тротуарах перед зданием — словно ждёт, когда какой-нибудь пикантный секрет донесётся до его открытых ушей. Вот откуда у него такое имя. Он торгует сплетнями, секретами. Когда Ки-ён замечает Ин-хо, тот оживляется, как собака без поводка. Бросает сигарету на землю и театрально гасит её, поджав пятку. «Ну-ну», — приветствует он, широко улыбаясь, но улыбка так и не доходит до его зрачков. «Вернулся из мертвых?» «Вряд ли», — спокойно отвечает Ин-хо, поправляя манжеты. — «Всего пару дней». «Хм», — промурлыкает Ки-ён, идя рядом с ним в ногу. — «Знаешь, все говорили . Думал, ты наконец-то взял тот отпуск, который все время откладываешь». Ин-хо тихонько издает в горле звук — что-то насмешливое, теплое, пренебрежительное. «Ты же меня знаешь. Если бы я взял настоящий отпуск, они бы послали поисковую группу». «Да-да», — смеется Ки-ён, похлопывая Ин-хо по плечу, словно они старые друзья, а не противники. — «Но ты хорошо выглядишь. Отдохнул. Готов убрать за Бон-джуном?» «Боже, помоги мне», — бормочет Ин-хо, в его голосе слышится добродушие, но сквозь него — резкая острота. «Что он натворил?» «Ну, знаешь. Немного переставил вещи. Слишком уж сблизился. Расхаживает так, будто ему принадлежит всё здание. Типичный синдром замещающего хозяина». Ки-ён цокает языком. «Но ты этого от меня не слышал». «Да и не подумал бы», — отвечает Ин-хо, открывая боковой вход. «Что-нибудь ещё я пропустил за время своего отсутствия?» «Ох, так много всего», — говорит Ки-ён, чуть ли не подпрыгивая от радости, явно довольный тем, что Ин-хо снова внимает его словам. «С чего бы начать? О! Ты же знаешь того старшего омегу — того, о котором все сплетничали? Красивые глаза, чопорные водолазки — как его зовут — Ги-хун , вот он. Довольно загадочная личность, правда? Ну что ж». Рука Ин-хо замерла на дверной ручке. По спине пробежал холодок, словно иней. «Продолжай». Ки-ён наклоняется вперед с заговорщической ухмылкой. «Он наконец-то понял. Кто здесь альфа. Ну, тот, кто так открыто за ним ухаживал». Дыхание вырывается из легких Ин-хо слишком быстро. В голове с ужасающей скоростью проносятся мысли: отправленные подарки, составленные сообщения, нарушаемая одержимость необходимостью соблюдать дистанцию. Он вспоминает глаза Ги-хуна. Он сглатывает, в горле пересохло. "...Неужели?" «Ага, конечно». Глаза Ки-ёна блестят. «Оказывается, это Бон-джун». Минутка. Ин-хо никак не реагирует. Даже не моргает. Просто... стоит на месте. Дверь остается закрытой. Ки-ён продолжает говорить, ничего не замечая. «Похоже, Бон-джун давно им увлечен! Наконец-то рассказал ему об этом. Удивительно, правда? Бон-джун выглядел таким самодовольным. Не могу его винить. Такие омеги постарше? Они достаются нелегко». Ин-хо больше не слушает. Кровь в его жилах превращается в огонь, кипящий так сильно, что грозит прожечь кожу насквозь. Чан Бон-джун. Этот самодовольный, наглый маленький червяк. Он осмелился … Он позволил Ги-хуну поверить в это. Он обманул его. У Ин-хо побелели костяшки пальцев в месте сжатия двери. Он один раз цокнул зубами за губами. «Ну, — резко отвечает он. — Это просто невероятно». Ки-ён кивает, не чувствуя назревающей бури рядом с собой. «Верно? Думаю, через неделю они начнут заниматься сексом на лестничной площадке». Ин-хо не отвечает. Но внутри что-то начинает разрушаться. Он поправляет галстук. Стирает с лица отвратительное выражение, словно пятно чего-то непристойного. И открывает дверь. Пора навести порядок. ____________________________________________________________ Ин-хо находит его именно там, где и ожидал. Его стул. Его собственный чертов стул. Увиденное заставляет его замереть в дверях. Там стоял Бон-джун, небрежно скрестив ноги, крутя ручку между пальцами, словно ей здесь самое место — словно ему здесь самое место. Он поднимает взгляд, когда дверь за Ин-хо щелкает, на его лице уже появляется отработанная улыбка. «Сэр! Вы уже вернулись!» — бодро воскликнул он, немного слишком расслабленно. «Мы ждали вас только в понедельник. Надеюсь, вы чувствуете себя лучше?» Он встаёт, словно собирается пожать руку Ин-хо. Ин-хо не протягивает свою. «Я слышал, ты был занят», — говорит Ин-хо, проходя мимо него и возвращаясь на своё место. «У тебя появился омега?» Бон-джун усмехнулся, потирая затылок, словно это был какой-то разговор в раздевалке. «Ах... слухи распространяются быстро, да?» Он взглянул в сторону двери, словно ожидая, что кто-нибудь войдет и поздравит его. «Немного старше обычного, но от этого становится интереснее, правда? Сложнее завоевать его расположение. Он стеснительный, держится на расстоянии, но я вижу, что он этого хочет. Они всегда хотят этого, если приложить усилия». Выражение лица Ин-хо не меняется, но что-то в воздухе обостряется. «А этот омега, — говорит Ин-хо, голос его становится мягче, но в нем чувствуется опасная сдержанность. — Ты говоришь, что ухаживал за ним». «Конечно!» — надув губы Бон-джун. «Всё пошло в гору, подарки, всё как положено. На нём ещё и ожерелье, которое я ему подарил. С золотым камнем. Не знаю, как оно называется, но…» "Янтарь." "Хм?" «Это янтарь», — повторяет Ин-хо, его голос, словно сталь, окутанная шелком. «Цвет его глаз, когда на них падают солнечные лучи. Вот почему я его выбрал». Бонг-джун замер, на его лице мелькнуло замешательство. «Ты выбрал…?» Осознание приходит медленно, мучительно. Другой альфа бледнеет, его рот приоткрывается, и он, не в силах подобрать слова, начинает бормотать. «Ладно, подожди… послушай, я не знал», — быстро говорит Бон-джун, вставая и вытягивая ладони. «Я думал, может быть, он… всё ещё свободен, понимаешь? Он не сказал «нет». Я подумал, что если я буду действовать быстро, сделаю шаг… кто скажет, что я не могу? Ты же ещё не отметил его». Вот и вся суть. Ин-хо действует быстро. Один резкий шаг вперед, и он хватает Бон-джуна за воротник, с рычанием дергая его за стол. Стул с силой скребет по полу. Самодовольное выражение лица тут же исчезает с лица Бон-джуна — как раз вовремя, чтобы Ин-хо нанес удар кулаком, жестокий и безжалостный, рассекая ему губу. «Ты думаешь, раз я его не пометил, он свободен?» — рычит Ин-хо, голос едва слышен. Еще один удар, трещина на скуле. «Ты думаешь, сможешь обманом проникнуть в его постель? Украсть то, что тебе не принадлежит?» Бонг-джун, ошеломленный, отшатывается назад, кровь беспорядочно стекает по его подбородку. «Я не знал…!» «Чёртов лжец!» Ин-хо с силой швыряет его к стене так сильно, что картина отлетает в сторону. Его руки дрожат, не от страха, а от ярости, все тело объято жаром и напряжением. «Конечно, ты знал, что есть другой альфа, — кипит он от злости. — Ты слышал, что за ним ухаживают. Ты знал. Ты просто почувствовал шанс, не так ли? Думала, успеешь проскользнуть, прежде чем его заберут». Бон-джун морщится. Он весь в поту, явно потрясен. Но это только еще больше злит Ин-хо. «Он не какой-то трофей, который можно украсть», — выпаливает Ин-хо, его грудь тяжело вздымается от ярости, а глаза темнеют. «Он не какая-то красивая штучка, которую можно лапать только потому, что он говорит тихо. Он не твой, чтобы тобой манипулировать — он не для тебя » . Ещё один удар — на этот раз прямо в живот. Бонг-джун сгибается пополам, задыхаясь. «Я… я прошу прощения, сэр, я…» Он хватает Бон-джуна за галстук, затягивая его все туже и туже, словно пытается удержать бешеную собаку. Бон-джун ахает, глаза его выпучены, руки вцепляются в запястье Ин-хо. Он наклоняется ближе, голос его тихий и отчётливый. «Вот что ты должен сделать». Бонг-джун тяжело дышит, пытаясь освободиться от затягивающегося галстука. «Ты пойдешь к нему — встретишься с ним лицом к лицу — и скажешь ему правду. Что ты знала, что он ухаживает за тобой. Что ты солгал. Что ты вел себя мило, чтобы сблизиться, потому что никто другой тебя не примет». Он на секунду задумывается, а затем еще раз, для пущей убедительности, поворачивает галстук. «Может, дело в твоем отвратительном характере. Может, в том, что от тебя воняет отчаянием. А может, — усмехается Ин-хо, — просто ты жалкий, чертов альфа-самец. Никакой харизмы. Никаких зубов. Неудивительно, что ты решил его обмануть». Лицо Бон-джуна вспыхивает багровым румянцем, он чувствует себя униженным и задыхающимся, но Ин-хо это не волнует. Он с последним, пренебрежительным толчком отпускает галстук, позволяя мужчине рухнуть на стену, словно марионетка на перерезанных нитях. «А если ты после этого хотя бы вдохнёшь рядом с ним…» Он снова поднимает руку, просто чтобы насладиться тем, как другой альфа-самец в испуге отшатывается. «—Я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не переступил порог этого здания. И вообще нигде », — шипит Ин-хо. Тишина. "Убирайся." Бонг-джун не колеблется. Он выбегает из кабинета, оставляя за собой кровавую полосу на полу и распахнув дверь. Ин-хо стоит еще мгновение, дыша поверхностно, сжав челюсти. У него жжет в пальцах, и на рукаве пятно крови, которое ему не принадлежит. Но под всей этой злостью пульсирует нечто другое — дикое, собственническое и слишком уж теплое. «Моё», — думает он. ____________________________________________________________ Он не видит Ги-хуна весь день. Не в кафетерии. Не в лифтах. Ги-хун исчез из поля зрения — словно кто-то вырвал солнце с неба и сделал вид, что еще светло. Ин-хо не ходит искать. По крайней мере, не совсем. Он не направляется на этаж Ги-хуна, не слоняется возле комнаты отдыха, словно призрак, преследующий собственную тень. Это было бы слишком очевидно. Слишком навязчиво. Он убеждает себя, что Ги-хуну нужно личное пространство. Он убеждает себя, что уважает это. Но правда таится под поверхностью, как гнойник. Он не может перестать думать. Ги-хун злится? Конечно, он такой. Любой бы им не был. Но ему больно? Действительно ли он хотел, чтобы этот альфа был его? Верил ли он в это? Хотел ли он в это верить? Вопросы скручиваются у него в груди, словно провода, искрясь и шипя каждый раз, когда он пытается дышать. Ему противна сама мысль о том, что Ги-хуна обманули. Но еще больше его раздражает мысль о том, что он, возможно, хотел, чтобы это было правдой. Возможно, он на это надеялся. К концу дня он уже не притворяется. Он остается в своем кабинете гораздо дольше, чем это необходимо, наблюдая за тем, как на экране мелькают данные о входе в систему. Сотрудники выходят из системы один за другим. Свет на каждом этаже начинает приглушаться. Ги-хун задерживается допоздна. Слишком поздно. К тому моменту, когда он наконец выходит из системы, там почти никого не остаётся. За исключением Ин-хо. Он не колеблется. Хватает пальто, ключи, поднимается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. На улице холодно, но это его почти не касается — он движется слишком быстро, идет слишком тяжело, гонится за какой-то мыслью, которую не хочет называть. Он убеждает себя, что это инстинкт. Остаточный застой. Остаточное гормональное влечение. Но в глубине души он знает: это не так. Ему просто нужно увидеть его. Чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Он не подходит слишком близко. Держится на приличном расстоянии, идя по тем же улицам на полквартала позади. Он мог бы найти Ги-хуна даже в темноте — его запах все еще запечатлен в синапсах Ин-хо, яркий и незабываемый. Он преследует его, словно дыхание сквозь зиму. Изменения происходят лишь тогда, когда они спускаются в туннель метро. Ещё один аромат. Это не Ги-хун. Ещё один альфа-самец. Продвинулся дальше. Практически без запаха, но не совсем. Тот, кто маскируется с помощью блокаторов — опытный специалист. Кто-то наблюдает за Ги-хуном. Следит за ним. Ин-хо даже не задумывается, чтобы усомниться в своих инстинктах. Он знает, что это. Он чувствует это в своей крови. Он набирает скорость. Быстрее, тише. Впереди слышится шум, и что-то сжимается внутри него — плотное и холодное, наполненное белым жаром. Он спускается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и попадает на платформу как раз вовремя, чтобы увидеть, как этот ублюдок прижимает Ги-хуна к стене. Под носом у него пятно крови. Рука на его бедре. А ещё запах Ги-хуна… Ин-хо не думает. Он реагирует. Он мгновенно набрасывается на альфа-самца, оскалив зубы в беззвучном рычании. Его кулак попадает в бок мужчины один, два, три раза подряд, каждый удар точный, жестокий. Он разбирает мужчину по частям, словно по мышечной памяти, как произведение искусства. Альфа-самец пытается дать отпор, но он вялый и неуклюжий. Единственное его преимущество — это его рост, но он даже не знает, как им пользоваться. Ин-хо действует словно самозащита — вставая между Ги-хуном и опасностью, не выпуская его из виду, даже во время боя. Каждое его движение пронизано целеустремленностью и яростью, заложенной до самых костей. Когда альфа-самец снова бросается на Ги-хуна, отчаянный и глупый… Ин-хо теряет самообладание. Его плечо резко дернулось вперед, сбив этого ублюдка с ног. Одна рука хватает его за горло, другая оттягивается назад, готовая согнуть челюсть. Дыхание прерывистое. Тело рычит от одного лишь инстинкта. Позади него послышался звук — Ги-хун, прерывистый и тихий. Попытка пошевелиться. Возможно, попытка заговорить. Этого достаточно. В самый раз. Ин-хо, отпусти. Нападавший отшатывается назад, от него теперь пахнет страхом. Он что-то горько и невнятно произносит, прежде чем броситься вниз по платформе. И Ин-хо почти догоняет его. Он уже на полпути. Но- «Подожди», — говорит Ги-хун. Или, скорее, вздыхает. Звук тихий. Но Инхо останавливается. Повороты. У него сейчас кровотечение. Где-то — губа, может быть, костяшки пальцев. Неважно. Его взгляд прикован к Ги-хуну, грудь тяжело дышит, жар разливается по животу, словно никогда не утихнет. А затем он осторожно, медленно приближается к нему. Ги-хун может исчезнуть, если допустит ошибку. Потому что он вполне может. И это пугает его больше всего на свете. Он поднимает обе руки, ладони открыты в знак капитуляции, и чувствует пульсацию инстинкта за ребрами — старое, жестокое желание, которое заставляет его охотиться, наказывать. Его рычание не утихает, но подчиняется его воле, затихая под тяжестью чего-то более древнего, чем ярость. Ги-хун смотрит на него так, будто никогда раньше его не видел. Возможно, так оно и есть. Ин-хо приподнимает подбородок. Откидывает голову назад. Холодный воздух обволакивает его кожу, по ней стекают капли дождя, но он сохраняет неподвижную позу. Позволяет себе быть открытым. Смиренный. Это не просто показуха. Это не тактика. Это клятва. Потому что дело не в доминировании. Не с Ги-хуном. Речь идёт о безопасности. Убежище. Он подходит ближе осторожно, обдуманно. Никаких резких движений. Никакого стремления к власти. Туннель словно затаил дыхание вокруг них, в нем эхом отдавались призрачные рыдания Ги-хуна, шлепки мокрых шагов, резкий металлический запах свежей крови. Ин-хо опускается на колени. Дождь мгновенно пропитывает ткань его штанов, холодный и безразличный, но он не вздрагивает. «Ты в безопасности», — говорит он, и голос его дрожит. «Я здесь. Теперь ты в безопасности». Он хочет сказать больше. Хочет разорвать мир на части и вылить все, что когда-либо чувствовал. Но Ги-хун смотрит на него своими ошеломленными, темными глазами, и сердце Ин-хо болит так сильно, что чудо, что оно продолжает биться. Затем что-то меняется. Ин-хо видит это в напряженном подёргивании горла Ги-хуна, в том, как его рука трепещет вверх — не к Ин-хо, а к самому себе. К собственной шее. В поисках. В потребности. Ожерелье. Ещё до того, как дыхание Ги-хуна начнёт закручиваться по спирали, Ин-хо это понимает. «Оно пропало… он…» — Ги-хун ахает. «Ожерелье… моё ожерелье… он забрал его, он…» «Ги-хун», — говорит Ин-хо, пытаясь его поймать. «Удержи его. Ги-хун». Но это не работает. Пока нет. Поэтому он делает единственное, что может. Он достает руку из кармана своего пальто. Движение медленное. Намеренное. А затем… он позволяет своей руке скользнуть в поле зрения Ги-хуна. Там. Ожерелье лежало в центре его окровавленной ладони. Изогнутое. Забрызганное кровью. Но целое. У Ги-хуна перехватывает дыхание. Мир сужается до одной точки. «Я забрал его обратно», — говорит Ин-хо. Тихо. Спокойно. Его взгляд прикован к лицу Ги-хуна, а не к ожерелью. Потому что это самое главное. Он не говорит: « Мне нужно было, чтобы оно было у тебя. Нужно было вернуть что-то, когда я не мог вернуться в прошлое и всё остановить». Ги-хун протягивает руку. Медленно. С благоговением. Его пальцы сжимают маленькую фигурку, словно в молитве. Ин-хо наблюдает, как Ги-хун сжимается вокруг ожерелья, словно это единственная твердая вещь, оставшаяся в мире. При виде этого зрелища его пронзает что-то болезненное — дрожащий, избитый и маленький Ги-хун, словно полуутонувшее существо, вытащенное на берег и все еще не уверенное, дышит ли он воздухом или водой. Ин-хо потребовалась секунда, чтобы понять, что он сжимает собственные руки в кулаки. Не от гнева. С целью сдерживания. Потому что каждая клеточка его тела кричит о желании притянуть Ги-хуна ближе, обнять его, словно доспехи, поцеловать каждый синяк и сказать ему... сказать ему что? Что всё кончено? Что теперь он в безопасности? Что он никогда больше не позволит никому прикасаться к нему так? Ложь. Или, может быть, надежды, замаскированные под правду. Он не уверен, что хуже. Он замечает это первым — движение пальцев Ги-хуна. Он размазывает кровь по камню, по своей коже. Не чистит, по-настоящему. Просто... пытается. Как будто одно это действие может всё предотвратить. Когда отчаяние молчит, оно издает странный звук. Рука Ин-хо неосознанно дергается. В карман пальто. Он достает платок. Этому здесь не место. Белое. Без пятен. Вышито с такой тщательностью, что на это почти больно смотреть — мягкие зеленые лозы, переходящие в бледно-золотистые цветы, вышиты так тонко, что кажутся живыми. Словно они вздохнули бы на ветру. Этому не суждено было случиться. Ни крови. Ни горя. Он носил его с собой уже несколько недель. Тихо. Терпеливо. Последний штрих в странном, невысказанном ухаживании. Последнее подношение, которое он не осмеливался сделать — пока оно не впиталось в него. Его запах, его тепло, едва уловимое представление о том, кем он все еще был под маской. Оно жило в кармане пальто, прижатое к ребрам, собирая призраки его дыхания. Теперь он разворачивает его. Протягивает. Не как ответ. Но, возможно, — возможно, — как обещание. Ги-хун моргает, словно оно вот-вот исчезнет. Затем протягивает пальцы, дрожащие, как будто коснулись огня. Ин-хо наблюдает, как он медленно и дрожащим движением протирает камень. Нежно, как дыхание. Затем его собственные руки — вздрагивая каждый раз, когда он обнаруживает новую рану, словно обнаружение новых ран причиняет больше боли, чем их получение. Когда он замирает, его взгляд останавливается на уголке глаза, и Ин-хо уже понимает, что увидел. Инициалы. Н.I Ги-хун поднимает взгляд. Ин-хо чувствует, как улыбка зарождается на его лице, прежде чем он успевает дать ей разрешение. Предательница его губ. Мягкая, беззащитная. «Хван Ин-хо», — говорит он ровным, мягким голосом. — «Это семейная реликвия». Он наблюдает, как Ги-хун осмысливает это. Дрожь утихает — не прекращается, а смягчается. Ткань по-прежнему сжата в его руке, словно что-то драгоценное. «Можешь называть меня Инхо». Это не испытание. Не приказ. Просто — подношение. Такое, которое не вернешь, если откажешься. Ги-хун молчит. Но кивает. И этого достаточно. Ин-хо поднимает руку в небольшом, открытом жесте. Вопрос. Ги-хун слегка вздрагивает, но понимает. Протягивает платок, кончиками пальцев касаясь своего. Никакого сопротивления. Ин-хо побеждает. И с такой медлительностью, которая кажется почтительной, он выставляет это прямо перед лицом Ги-хуна. Сначала щека. Потом губа. Аккуратно, осторожно. Словно прикасаясь к помятым фруктам. Словно ритуал. Он двумя пальцами, намеренно и легко, приподнимает подбородок Ги-хуна, направляя его лицо к свету. Он выдохнул, даже не осознавая, что задерживал дыхание. «Перелома нет», — бормочет он, словно произнеся это вслух, он еще больше убеждается в правдивости сказанного. «Просто ушиб». Когда их взгляды снова встречаются, всё воспринимается иначе. Спокойнее. Ближе. Менее изменчиво, более спокойно — как воздух после бури, которая так и не утихла. Взгляд Ин-хо падает на ожерелье в ладони Ги-хуна. Застежка сломана, одна сторона зазубрена. Оно лежит там, как птица со сломанным крылом — потерянное, но не безнадежно починенное. «Просто закрытие», — говорит Ин-хо тихо, но уверенно. — «Это можно исправить». Он убеждает себя, что имеет в виду ожерелье. Но слова повисли там, между ними, открытые для не одного прочтения. Ги-хун не отвечает — не вслух. Его пальцы дрожат, сжимая сломанную цепочку, горло сжимается от нехватки воздуха, и он не может закончить глоток. А Ин-хо смотрит на него так, словно боится моргнуть. Словно отвести взгляд может разорвать хрупкую нить, которая всё ещё связывает их в этот момент, после всего произошедшего. Что-то острое застряло у него под грудиной. Возможно, чувство вины. Или что-то более древнее, более тяжелое. Эхо того, что он чуть не потерял. Платок, еще мягкий в его пальцах, теперь испачкан — темно-багровыми пятнами, словно распускающимися клочками. «Можешь оставить это себе», — говорит он, протягивая вам предмет, лежащий у него на ладони. «Заверни в него ожерелье. Храни его в безопасности». «Я… ты уверен?» — едва слышно спрашивает Ги-хун. Ин-хо один раз кивает, на его губах появляется легкая, теплая улыбка. Он никогда ещё не был так уверен. ____________________________________________________________ Ин-хо идёт рядом с ним. Тихо. Туннели метро тянутся позади них, словно кошмарный сон, — теперь они растворяются в гуле флуоресцентных ламп и бетонных лестницах. Они выходят в ночь, словно попали в совершенно другой мир, город скользкий от дождя и мокрого блеска проезжающих машин. Ин-хо не спрашивает, всё ли с ним в порядке. Не настаивает. Он просто стоит рядом с ним на бордюре, уже проводя пальцем по экрану телефона. Гихун переминается с ноги на ногу, всё ещё немного ошеломлённый, кровь засохла в уголке рта. «Со мной всё в порядке», — бормочет Гихун, взглянув на экран. «Тебе не нужно… я могу просто…» «Всё в порядке», — перебивает Ин-хо тихим, но уверенным голосом. — «Я вызвал тебе Uber. Водителя Omega. Их проверяют на такие вещи. Так ты будешь чувствовать себя в большей безопасности». Гихун открывает рот, возможно, чтобы снова возразить, возможно, чтобы поблагодарить его. Но ни звука не доносится. Только легкий румянец появляется на его щеках — возможно, от холода, возможно, от чего-то еще — и он вместо этого опускает взгляд. Кивает. Они ждут под мерцающим уличным фонарем, его свет отражается в дожде, словно пылинки. Город гудет вокруг них, далекий и безразличный. Здесь же кажется, что они застыли в воздухе. Единственные два человека на свете. «Я слышал, что тебя не было на работе на этой неделе», — говорит Гихун после небольшой паузы, голос его неуверенный. «Я… я надеялся, что с тобой все в порядке». Ин-хо слегка поворачивается к нему. Это застает его врасплох. В общем-то, ничего особенного. Просто вопрос. Но он притягивает, как тепло, как первый весенний ветерок, пробивающийся сквозь оттаявшую землю. На губах Ин-хо появляется лёгкая, почти нерешительная улыбка. «У меня всё в порядке», — говорит он просто и честно. Он не вдаётся в подробности. И не хочет. Но в его глазах отражается искренность его слов. Пронизывающий и влажный ветер обдувает их, плотнее прижимая промокшую куртку Гихуна к его телу. Недолго думая, Ин-хо снимает пальто. Тяжелое. Теплое. С запахом, исходящим от него самого. Он накидывает его на плечи Гихуна. Гихун удивленно моргает, его взгляд ищет смысл на лице. В этот момент он мог бы отказаться — мог бы выдать это за какую-нибудь неловкую шутку, — но он этого не делает. Вместо этого он слегка опускает голову, скрывая слабую, удивленную улыбку, которая изгибается на его губах. Он плотнее притягивает пальто. Делает вдох. Ин-хо только что сделал что-то смелое. Альфы не делают этого легкомысленно. Особенно когда это оставляет их запах так тесно прижатым к коже омеги. Но не настолько смело. Не тогда, когда Ги-хун уже носит в кармане третий подарок, предназначенный для ухаживания. Через минуту подъезжает Uber — черный и элегантный, с едва заметной зеленой наклейкой на лобовом стекле, указывающей на то, что это поездка, дружелюбная к омегам. Ин-хо кивает в его сторону. Ги-хун возвращает пальто, садясь в него. Ин-хо осторожно берет его, его пальцы касаются пальцев Ги-хуна, взгляд задерживается на линии его щеки, изгибе носа, завораживая. «Береги себя», — говорит он тихим голосом. «Спокойной ночи». Ги-хун еще раз смотрит на него — глаза слегка приоткрыты, словно этот момент тоже что-то значит для него, — затем дверь закрывается, и машина отъезжает в скользкую, мокрую темноту. Ин-хо стоит там еще мгновение, дождь моросит в волосах, а ветер завывает в переулках, словно что-то потерянное. Улыбка с его лица исчезает. Он медленно натягивает пальто. Теперь от него пахнет Ги-хуном. И затем, не говоря больше ни слова, он поворачивается. Ему нужно поймать альфа-самца. ____________________________________________________________ Запаховый след легко отследить. Дождь смывал почти всё, но не это. Не тогда, когда ноздри Ин-хо раздуваются с каждым вздохом, всё ещё полудикого после окончания гона, а вонь того другого альфы выгравирована на бетоне, выжжена в воздухе, как клеймо. Всё ещё здесь. Пот, слюна, гоновая жажда. Страх омеги. Это заставляет что-то внутри него рычать. Он движется по городу, словно нож — уже не человек, по-настоящему. Только острый инстинкт в мокром пальто, кости, сжатые от насилия. Его ботинки шуршат по лужам, покрытым масляной пленкой. Метро исчезает позади, забытое. Он идет быстрее. Что бы произошло, если бы он не появился? Эта мысль словно крюк в его груди. Он не вытаскивает его. Он находит альфу в парке неподалеку. Под небольшим мостиком, сгорбившись, как облезлая собака, дрожа от дождя, рукава промокли и испачкались в грязи. Он сидит там на корточках, курит, как будто ночь еще не закончилась. Как будто все в порядке. Ин-хо приближается сзади со склона, бесшумный, как буря. Но недостаточно бесшумный. Альфа слышит его. Встаёт. Вращается. В его глазах мелькнуло узнавание, после чего он фыркнул. «Привет, это ты». Он виновато улыбается, словно они старые друзья. «Слушай, я его отпустил. Ничего не собирался делать. Просто... в порыве эмоций, понимаешь? Ты же понимаешь. Мы оба альфы». Тело Ин-хо замерло. Дождевые капли стекают по его лицу. Руки напряжены, под ногтями все еще засохла кровь. Он этого не понимает. Альфа моргает. Его улыбка меркнет. «Ну же, не будь таким. Он даже не был твоим…» Ин-хо рычит. Низкий, гортанный звук, вибрирующий из его груди, как оголенный провод. Он меняет позу. Плечи выдвинуты вперед, колени расслаблены, равновесие восстановлено. Он не произносит ни слова. Затем он делает резкий рывок. Альфа едва успевает поднять руки, как Ин-хо врезается в него. Кулаки впиваются в ребра, в челюсть. Мужчина с мокрым стоном отшатывается назад, скользя по грязи. Он пытается нанести удар, но слишком медлителен. Ин-хо уворачивается с рычанием и вонзает колено в живот альфы, сгибая его. «Ты дотронулся до него», — говорит Ин-хо. Его голос — словно шелк, а голос — мертвенно спокойный. Альфа кашляет. «Я этого не делал!» «Ты бы так и сделал». Следующий удар рассекает мужчине губу. Кровь брызгает, смешиваясь с дождем, слегка дымясь на холоде. Ин-хо хватает его за воротник куртки и швыряет к столбу. Бетон стонет. «Ты бы так и сделал», — повторяет он, тяжело дыша. В его глазах — дикий гнев. Не сдержанность профессионального бойца, а необузданная, животная ярость чего-то более древнего, более глубокого. Он видит лицо Ги-хуна. Дрожащие руки. Ошеломлённые глаза. Он бьёт сильнее. Альфа-самец лежит на земле, ползет, скользит по грязи и собственной слюне. «Стоп», — хрипит он. «Черт, стоп…» Но Ин-хо так не поступает. Он переступает через него, хватает за загривок — словно родитель, наказывающий непослушного щенка, — и силой валит его на землю. Альфа-самец вскрикивает от унижения, но хватка Ин-хо железная. Он вдавливает лицо мужчины в холодную, мокрую землю. « Подчиняйся », — рычит он. Дождь барабанит громче. Ветер завывает за поворотом моста. В воздухе витает резкий, едкий запах мочи — тело альфы сдаётся там, где слова бессильны. Ин-хо снова рычит, на этот раз громче. Такой звук, от которого из леса прогоняют птиц. «Подчиняйся», — повторяет он снова, голос дрожит на протяжении всего слова. Теперь тише. Сдержаннее. Альфа-самец наконец затих. Плечи опущены. Горло обнажено в грязи. Все кончено. Но Ин-хо пока не двигается. Он стоит над ним, тяжело дыша. Холодные следы дождя стекают по его спине. Привкус ярости все еще густ на языке. «Вот что происходит», — думает он. Вот что происходит, когда прикасаешься к тому, что принадлежит ему.