Возьми мою руку, возьми и всю мою жизнь тоже.

Ги-хун все еще смеется, откинув голову на подушки дивана, его смех яркий и непринужденный, такого Ин-хо от него раньше никогда не слышал. Платок небрежно лежит в его пальцах, большой палец поглаживает его мягкий край, словно это что-то хрупкое, драгоценное. Ин-хо стоит на коленях у его ног, внешне невозмутимый. Для окружающих он должен казаться спокойным, непоколебимым, таким, каким всегда был. Но внутри — внутри его пульс бьётся, каждое сердцебиение быстрое и резкое, как удар кремня. Он не спокоен. Совсем не спокоен . В тот момент, когда голос Ги-хуна дрогнул, когда он признался, что хотел, чтобы это был именно он — что он где-то глубоко внутри это знал — мир словно перевернулся с ног на голову. Самообладание Ин-хо чуть не рухнуло в тот же миг. Он хотел дотянуться до него, прижать губы к этой застенчивой, дрожащей улыбке, заявить о её правдивости своими руками, запахом и телом, пока между ними не останется никаких сомнений. Но прежде чем это произошло, Ги-хун ахнул, запнулся, его запах вспыхнул, он пошатнулся, колени чуть не подкосились. Сначала шок, потом смех — сладкий, недоверчивый смех, который все еще разносился по офису, словно солнечный свет, пробивающийся сквозь стекло. Поэтому Ин-хо заставил себя замереть. Осторожно подвести его к дивану, присесть у его ног, вместо того чтобы силой затащить его в свои объятия, как подсказывали все инстинкты. Ги-хуну нужно было пространство. Ему нужно было время. А Ин-хо... Боже, Ин-хо так долго был терпелив. Он может быть терпелив ещё одну неделю. Даже если всё его тело пылает желанием, даже если смех Ги-хуна проникает ему под кожу, вызывая мучительное чувство удовлетворения от того, насколько это правильно . Он снова взглянул на платок — его аромат, освежившийся, теперь был на ладони Ги-хуна. Символ, преподнесенный и не отвергнутый. Третий подарок, преподнесенный и не возвращенный. Ги-хун пока не дал согласия на ухаживания. Но и не сказал «нет». Одной лишь этой нити возможностей достаточно, чтобы Ин-хо загорелся. Смех Ги-хуна постепенно затихает, переходя в тихие вздохи, но его отблеск остается — словно солнечный свет, все еще бликующий в углах комнаты. Ин-хо позволяет себе улыбнуться, маленькую, но искреннюю. «У вас наверняка есть вопросы», — говорит он тихим, уговаривающим голосом. Ги-хун моргает, его губы все еще слегка изогнуты, а затем кивает. «Я… да. Я… да». Его взгляд опускается вниз, он почти смущен этим признанием. «Первый подарок…» — снова начинает Ги-хун, качая головой, словно сам не может в это поверить. — «Сначала я думал, что это тщательно продуманная шутка Чон-бэ. Какая-то шутка, о которой он мне не рассказывал. Я даже не воспринимал это всерьез, пока…» — Он запинается, задыхаясь. Его голос смягчается. — «Пока я не понял, как много это для меня значит». Его пальцы беспокойно подергиваются, а затем — не задумываясь — тянутся к горлу. В поисках. Но ожерелья там нет. Его рука замирает в воздухе, словно на мгновение останавливаясь, прежде чем он отдергивает ее. Воспоминания сжимают грудь Ин-хо: станция метро, ​​сломанная застежка, Ги-хун, споткнувшийся под тяжестью другого альфы, пока Ин-хо не вырвал его. Он подавляет это чувство и позволяет грусти отразиться в его улыбке. Ги-хун выдыхает, потирая затылок. «Я поискал в интернете информацию о ритуалах ухаживания, понимаешь? Просто чтобы понять, что происходит. Всё казалось… старомодным. Недоступным. Но ты… ты сделал это в точности. Подарки, время, всё. Зачем? Как ты вообще…» Он замолкает, внимательно наблюдая за ним. «Откуда у тебя взялась эта идея?» Этот вопрос глубоко засел в душе. Ин-хо на мгновение отводит взгляд в сторону, словно истина требует твердой опоры, прежде чем ее можно будет произнести. «Когда я учился в университете, я посещал курс по древней культуре альфа-омега, обрядам, ритуалам. Это должен был быть просто еще один факультативный курс, что-то для заполнения зачетных единиц». Его губы слегка приоткрываются, выражая сожаление. «Но я не мог оторваться от книги. То, как в древних текстах говорилось об уважении, о терпении — это был первый раз, когда я читал об альфах и омегах, не сводя их к инстинкту и силе. В этом было достоинство». Его взгляд снова устремляется на Ги-хуна, неподвижный и невозмутимый. «Когда я увидел тебя… Когда я понял, что хочу тебя, это был единственный способ, который я смог придумать, чтобы показать это. Как следует». Слова тяжело повисли между ними, наполненные чем-то, что кажется старше окружающих стен, старше самого здания. Ги-хун смотрит на него с приоткрытыми губами, словно ответ не тот, которого он ожидал. Его рука снова тянется к обнаженной шее — словно он все еще чувствует там призрак ожерелья — и на мгновение Ин-хо хочется подняться, чтобы обнять эту ищущую руку своей. Но он остается на коленях, неподвижно, давая Ги-хуну пространство для дыхания. Теплая, хрупкая тишина затягивается, прежде чем Ин-хо откашливается. Его взгляд снова задерживается на шее Ги-хуна, теперь обнаженной, но ожерелье навсегда запечатлелось в его памяти. «Ты…» Он колеблется, на удивление неуверенно. «Тебе понравилось ожерелье?» Ги-хун моргнул, застигнутый врасплох тихим вопросом. «Я…» — продолжает Ин-хо, прежде чем его смелость иссякает. — «Я долго выбирал. Камень, оправа. Я хотел подобрать идеальный цвет». Его губы дрогнули, почти в гримасе самообвинения. «На самом деле мне повезло. Однажды была обязательная пожарная тревога, всех собрали в фойе. Я стоял у двери и просто… смотрел на тебя. Пытался запомнить твои глаза». В тот самый момент, когда слова вырываются у него из уст, он понимает, как это звучит. Уши горят. Он опускает голову, внезапно обретая юношескую неловкость, холодная маска давно исчезла. «Звучит… жалко, я знаю. Или еще хуже». Смех Ги-хуна мягкий, удивленный, но не злобный. Он улыбается — румянец разливается по его щекам, тепло смягчает взгляд. «Нет. Не так». Он ерзает, пальцами поглаживая платок на коленях, словно тот его поддерживает. «Я любил его. Это ожерелье. И до сих пор люблю». Его голос понижается, словно это секрет, который он никогда не признавал вслух. «Я носил его постоянно. Оно давало мне чувство… комфорта, как-то. Безопасность. Как будто кому-то не все равно, что он меня видит». Он делает паузу, прикусывая губу, прежде чем его улыбка становится чуть шире. «И да, я заметил. Цвет. Ты действительно попал в точку». Дыхание Ин-хо замирает в груди. Ги-хун на мгновение опускает взгляд, смущенный собственной смелостью, а затем снова поднимает его. «Я был польщен. И до сих пор польщен. Тем, что ты заметил это и так тщательно всё продумал». На этот раз Ин-хо не может подобрать слов. Всё, что он может сделать, это смотреть — на раскрасневшиеся щёки Ги-хуна, на его застенчивую улыбку — и чувствовать уверенность в том, что каждый час, проведённый в поисках, каждый риск стоили того. Ги-хун вертит платок на коленях, словно раздумывая, стоит ли говорить. «А потом был второй подарок, виниловая пластинка…» Но прежде чем он успел закончить, в коридоре снаружи раздались шаги. Короткий всплеск голосов, смех, открывающиеся и закрывающиеся двери. Оба инстинктивно взглянули на матовое стекло двери кабинета, затем на часы на стене. Глаза Ги-хуна расширились. У него перехватило дыхание. «О боже». Он вздрогнул и выпрямился. «Сейчас обед. Меня не было больше часа». Он закрыл лицо руками, словно пытаясь оградить себя от реальности. «Я… Ин-хо, я мертв. Они меня убьют». Ин-хо удивленно наклоняется вперед. «Что? Что ты имеешь в виду?» Ги-хун опускает руки, обнажая широко раскрытые, испуганные глаза. От него резко вспыхивает страх. «На прошлой неделе я пару раз опаздывал — совсем чуть-чуть! — потому что кормил бездомного кота возле станции. А потом руководство отвело меня в сторону и сказало, что я хожу по тонкому льду. Они думают…» Он обрывает себя, кривя губы. «С такими омегами, как я, они всегда строже. Одинокие, старше. Они думают, что это значит, что я… неправильный. Недисциплинированный. Расходный материал». Эти слова звучат тяжело и горько. Внутри Ин-хо что-то одновременно колеблется. Он сжимает челюсти, ярость бурлит под кожей. Он резко поднимается на ноги, его движение четкое и целенаправленное, и подходит к своему столу. «Довольно», — бормочет он, уже включая монитор щелчком мыши. Ги-хун удивленно моргнул. «Что ты…?» «Я этим займусь». Пальцы Ин-хо быстро скользят по клавиатуре, командир на своем посту. «Ты был на совещании. Со мной. Теперь это зафиксировано». Он оглядывается назад, его взгляд пристально смотрит. «Если у кого-то есть проблемы, пусть обращаются ко мне». Щелчок мыши завершает его слова, окончательный, как печать. Ги-хун замирает на месте, когда Ин-хо снова смотрит на него, ошеломленный внезапной, непоколебимой защитой. Резкий запах начинает смягчаться, отступая, уступая место чему-то более теплому, сладкому — нерешительному, но расцветающему. Он поднимает руку, проводя ею по губам, словно пытаясь скрыть дрожащую улыбку. Ги-хун наконец опускает руку от рта, его щеки розовеют. «Тебе не стоило этого делать», — тихо говорит он. «Они подумают, что я… получаю особое отношение». Ин-хо поворачивается в кресле, встречаясь с ним взглядом. «Ты — это ты». Слова обрушились на него одновременно и как удар, и как бальзам. Ги-хун издал тихий звук, наполовину протест, наполовину недоверие, и отвернулся, спрятавшись за челкой. Его румянец усилился, и его запах — сладкий, почти сиропообразный — разлился по комнате, прежде чем он успел его сдержать. «С тобой невозможно справиться», — бормочет он, хотя в его словах нет ни капли гнева. Ин-хо поднимается, делает размеренные шаги и возвращается к дивану. Он снова приседает, как и прежде, чтобы Ги-хуну не приходилось запрокидывать голову. На мгновение он молча изучает его — платок, все еще сжатый на коленях, изгиб плеч, застенчивый способ, которым он кусает нижнюю губу. «Ты и так столько всего несёшь в одиночку», — говорит Ин-хо, теперь его голос становится мягче. «Позволь мне тоже кое-что взять на себя». Дыхание Ги-хуна прерывается. Он тихо и прерывисто смеется, словно слова слишком тяжелы, слишком просты, чтобы произнести их прямо. Он сильнее сжимает платок и смущенно поднимает взгляд сквозь ресницы. «Ты правда… не знаешь меры, да?» Редкая улыбка тронула губы Ин-хо, беспомощная, смягчившаяся при виде этого. «Не когда дело касается тебя». Ги-хун издает сдавленный звук и снова прижимает ладонь к лицу, скрывая выражение. Но вырвавшийся наружу смех теплый, испуганный, непринужденный. А под этим слоем исчезают последние следы страха, оставляя в комнате нечто гораздо более опасное — надежду. ____________________________________________________________ Путь к лифту кажется странно интимным, их плечи почти соприкасаются в узком коридоре. Ги-хун постоянно теребит платок в кармане, словно не может удержаться от того, чтобы проверить, на месте ли он, а Ин-хо, хотя и выглядит невозмутимым, краем глаза замечает каждое малейшее движение. Лифт подъезжает с мягким звоном, двери раздвигаются. Внутри воздух тихо и сдержанно гудит, создавая тишину там, где не ощущается суета здания. Ги-хун стоит немного напряженно, лицом к дверям, но Ин-хо не теснит его. Он просто позволяет тишине воцариться, его взгляд прикован к индикатору этажа, который отсчитывает время. И все же близость делает свое дело: запах Ги-хуна остается, нежный и теплый, проникая в небольшое пространство между ними, пока Ин-хо не почувствует его в груди, словно притяжение. Когда двери распахиваются, и дверь открывается в столовую, начинается шум — лязг подносов, голоса то повышаются, то понижаются, едва слышное шипение пара с линии раздачи. Это немного встряхивает Ги-хуна, но рука Ин-хо незаметно задерживается у его локтя, безмолвно успокаивая его. Они встают в очередь вместе. Взгляд Ги-хуна скользит к холодильнику, слегка расширяясь. Ин-хо следует за его взглядом как раз вовремя, чтобы увидеть двух альф, тянущихся к последнему пакету шоколадного молока. Его шаг ускоряется, прежде чем Ги-хун успевает двинуться с места. «Простите», — плавно произнес он, вступая в разговор с достаточной уверенностью, чтобы альфы инстинктивно моргнули и отступили назад. Мгновение спустя в его руке уже была коробка шоколадного молока. Он повернулся и без церемоний поставил ее на поднос Ги-хуна, выражение его лица было нечитаемым, но удовлетворение было очевидным. Ги-хун смотрит на это, затем на него, удивленно приоткрыв губы. По его шее пробегает румянец. «…Тебе не стоило…» «Да», — Ин-хо перебивает его, не без доброты. — «Кроме того…» Он слегка наклоняется ближе, понижая голос, чтобы никто не услышал. — «Разве альфы не должны обеспечивать семью?» Ги-хун подавился смехом, чуть не уронив палочки для еды. «Ты…» Его лицо вспыхнуло, разрываясь между весельем и смущением. «Это не… это не одно и то же». «Разве нет?» — парирует Ин-хо, в его голосе слышится игривость, но в то же время теплота. Его взгляд намеренно задерживается на нем, пока Ги-хун не опускает голову, чтобы скрыть улыбку, расплывшуюся по его губам. Голос Ин-хо становится еще мягче. «Сегодня обязательно хорошо питайся. Не спеша. Ты все еще немного бледный». Ги-хун смущенно опускает голову, но уголки его рта подергиваются, словно он не может сдержать жар. Они движутся вдоль линии раздачи, подносы наполняются рисом, мясом и гарнирами. Между ними витает что-то странно домашнее — непринужденный ритм выбора, подачи, расстановки. На мгновение Ин-хо позволяет себе представить это в другом месте, в другой жизни: они вдвоем стоят плечом к плечу на кухне, решая, что съесть. К тому моменту, когда они доходят до конца очереди, оба стоят с полными подносами, неловко расположившись на открытом пространстве, перед ними тянутся переполненные столики. Ги-хун открывает рот, словно собираясь что-то сказать, — его взгляд скользит по тихому столику в углу, а затем нерешительно возвращается к Ин-хо. Но прежде чем он успевает что-либо сказать, раздается голос. «Ги-хун! Сюда!» Это Чон Бэ, он машет рукой из-за столика, за которым сидят знакомые лица. Ги-хун вздрагивает, разрываясь между чувством преданности и тоски. Он бросает на Ин-хо виноватый, почти извиняющийся взгляд. Ин-хо лишь улыбается, едва заметно и спокойно, избавляя его от лишних хлопот. «Иди сядь к своим друзьям», — говорит он, слегка наклоняя поднос, словно желая показать, что ему и одному вполне комфортно. В глазах Ги-хуна мгновенно отражается облегчение, но оно неоднозначно. Он кивает, бормочет: «Хорошо… да», и поворачивается к столику Чон-бэ. Тем временем Ин-хо несёт поднос к пустому столику у окна. Один, да, но не одинок. Его взгляд неизбежно скользит по звуку смеха Ги-хуна, доносящегося из-за пределов комнаты. И хотя другие украдкой поглядывают на него, заинтригованные тем, что заведующий отделом ест в одиночестве, Ин-хо этого не замечает. Его внимание уже приковано к нему, а вкус тихой домашней атмосферы все еще остается между ними, словно тайна. ____________________________________________________________ Когда на следующий день Ин-хо приходит рано, в столовой тихо, как обычно. Он встает в очередь с подносом в руке, уже смирившись с очередным одиночным обедом. Его это не беспокоит. Наблюдение за Ги-хуном из другого конца зала стало для него своего рода тихим ритуалом. Частным удовольствием. Но затем… Порыв ветра рядом с ним. Легкое тепло в локте. Он удивленно оглянулся. Ги-хун. Улыбаясь, с румяными щеками, глядя прямо на него с уверенностью, которой раньше не было. «Хочешь сегодня вместе поужинать?» На мгновение Ин-хо забывает дышать. Омега смеялся в своем кабинете, застенчиво признавался в своих чувствах — но это? Это смелое, публичное приглашение кажется громче всего остального. «Да», — тут же отвечает Ин-хо, его голос звучит ровнее, чем он себя чувствует. «Конечно». Он слегка наклоняется, мягко направляя Ги-хуна в очередь перед собой — невысказанный защитный жест, который вызывает у него еще одну легкую, довольную улыбку. Сегодня удача к нему благосклонна: холодильник по-прежнему полон. Ин-хо не колеблется — два стакана шоколадного молока. Один ставит на поднос Ги-хуна, другой — себе. На этот раз он позволяет себе такое удовольствие. Они идут бок о бок, время от времени касаясь плечами, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга. И хотя Ин-хо сохраняет невозмутимую осанку, его внимание обостряется от тяжести взглядов, устремленных им вслед. Любопытные, полные предположений. Хорошо. Пусть смотрят. Внутри себя он гордится собой, не высокомерием, а глубоким, тихим удовлетворением: он со мной. Ги-хун провожает его к столику у окна, плюхается на него с широкой улыбкой и указывает на место напротив. Свет, льющийся внутрь, обрамляет его золотистым оттенком, смягчая черты его лица, и Ин-хо не может оторвать от него глаз, даже когда тот садится. И вот тогда он это и видит. Ожерелье. Его ожерелье. Открыто прилегало к шее Ги-хуна, отремонтированное, целое, слабо мерцающее с каждым вздохом омеги. На мгновение Ин-хо замирает. Комната сужается, шум затихает, и все, что он видит, — это тот тонкий кусочек золота и янтаря, сверкающий, словно тайна, превратившаяся в признание. «Ты…» — Его голос становится тише, приглушен, благоговейен. — «Ты его починил». Ги-хун моргает, затем инстинктивно поднимает руку, кончиками пальцев касаясь кулона, словно только сейчас вспомнил о его существовании. «Мм». На его губах появляется легкая улыбка, застенчивая, но уверенная. «Вчера, после работы, я поспешил в единственное еще открытое место». Слова простые, но Ин-хо чувствует их как удар в грудь. Его пульс учащенно бьется, одновременно радостно и воодушевленно. Потому что это… это больше не тихое принятие за закрытыми дверями. Это выбор Ги-хуна. Публично. Открыто. Выбрав его . На несколько мгновений тишина кажется скорее напряженной, чем неловкой — она наполнена всем невысказанным. Ги-хун теребит палочки для еды, время от времени украдкой поглядывая на Ин-хо, словно все еще проверяя, насколько сильна эта новая близость. Двери кафетерия открываются, и раздается гул звука: омега с маленьким ребенком на бедре, в другой руке аккуратно упакованный обед. Она направляется прямо к столику у входа, где альфа в рабочей одежде поднимает на нее взгляд, сначала испуганный, а затем смущенный. Ребенок лепечет, дергая омегу за рукав, и все трое дружно, привычно, смеются. Взгляд Ги-хуна почти бессознательно следует за ними, задерживаясь в заполняющем их пространстве. Выражение его лица смягчается, но под ним скрывается проблеск чего-то более глубокого — тоски, горько-сладкого и тихого. Он замечает. Он всегда замечает. «У тебя есть дети?» — спрашивает он мягким, даже осторожным тоном. Он уже знает ответ — он знает его уже несколько месяцев, запечатлев на страницах своих исследований. Но он хочет услышать его из уст Ги-хуна, голосом Ги-хуна. Вопрос упал, как камешек в воду, вызвав рябь на лице Ги-хуна. Он слегка напрягся, плечи напряглись, словно готовясь к отказу. Его рука поднялась к горлу, а затем опустилась обратно на стол, пальцы сжали палочки для еды. «Да», — наконец говорит он тихим, но уверенным голосом. — «У меня есть дочь». Между ними в воздухе витает что-то хрупкое, словно Ги-хун ждет — жалости или, что еще хуже, пренебрежения. Вместо этого Ин-хо чувствует, как его грудь наполняется чем-то удивительно теплым. На его губах появляется непринужденная улыбка, смягченная искренним интересом. «Сколько ей лет?» Ги-хун моргает, застигнутый врасплох. «…Четырнадцать». Он сглатывает. «Ее зовут Га-ён. Сейчас она живет в Америке с матерью и отчимом». Ин-хо слегка наклоняется, внимательно. «Га-ён», — повторяет он, словно впитывая слоги и запоминая их. «Какое красивое имя». Часть напряжения спадает с плеч Ги-хуна. Он опускает взгляд на еду, но в уголке его рта появляется едва заметная, застенчивая усмешка. «Ей нравится рисовать. В основном животных. И она начала ездить верхом». Пауза, а затем, почти смущенно, «У нее это хорошо получается. Лучше, чем у меня когда-либо что-либо получалось, честно говоря». В его голосе мелькнула гордость, теперь уже ничем не скрытая, и Ин-хо почувствовал её, словно солнечный свет, пробивающийся сквозь облака. Он представил себе эту девушку — упрямую, как у отца, с развевающимися волосами, скачущую по открытому полю. И он представляет себе, как Ги-хун говорит о ней вот так: нежно, благоговейно, с любовью, которая не померкла с расстоянием. У Ин-хо сжимается грудь, но не от зависти, а от благоговения. «Мне бы хотелось узнать о ней побольше, — тихо говорит он. — Если ты позволишь». Эти слова повисли там, словно обещание, окутанное чем-то более мягким и незыблемым, чем любой ритуал. Приглашение Ин-хо почти ошеломило Ги-хуна, он словно не мог поверить в его искренность. Его губы приоткрылись, затем снова сомкнулись, и слова вырвались потоком, тихими и искренними, словно он боялся, что они исчезнут, если он их не произнесет. «Она… она забавная, понимаешь? Га-ён. Всегда шутит — половину времени за мой счёт». Его улыбка мелькает, застенчивая и сияющая, и Ин-хо чувствует, как что-то тёплое вспыхивает у него в груди. «Раньше она часами сидела, склонившись над своим альбомом для эскизов. И когда у неё что-то получалось, она поднимала глаза, словно хотела показать это всему миру. Но она показывала только мне. А теперь… Теперь она иногда присылает мне фотографии по телефону». Его глаза загораются, хотя голос дрожит, и сквозь нотки тоски пробивается гордость. «Ее отчим водит ее на уроки верховой езды. Я… я не мог тогда. Я не был…» Он тяжело сглатывает. «Но она, кажется, не держит на меня зла. Она все еще звонит, когда может». В глазах Ги-хуна теперь появилась мягкость, словно он почувствовал облегчение, поделившись этой частью себя. Его плечи больше не сжимаются в защитной позе; он сидит прямо, словно испытывая облегчение от того, что его спросили. Затем, нерешительно, почти неуверенно, он наклоняет голову. «А как насчет тебя, Ин-хо? У тебя… есть дети?» Этот вопрос обрушился на Ин-хо словно ледяная вода на спину. Его рука неуверенно подносится ко рту, палочки дрожат, прежде чем он осторожно кладет их на поднос. Он опускает взгляд, дыхание перехватывает. Внезапно воздух кажется разреженным. Ги-хун мгновенно это замечает — конечно же, замечает. Его глаза расширяются, в них заливает раскаяние. «Я… я прошу прощения. Тебе не обязательно отвечать, я не хотел…» «Нет». Голос Ин-хо тихий, но твердый, он прерывает извинения, не давая им набрать обороты. Он заставляет свои руки замереть, хотя они вот-вот должны дрожать. «Нет, ты так много рассказал. Было бы справедливо, если бы и я тоже». Пауза, успокаивающая. Он медленно произносит слова, тщательно подбирая каждое, с той нежностью воспоминаний, которая все еще не дает покоя спустя столько лет. «Я был женат и состоял в отношениях», — начинает он. Его тон спокойный, размеренный, словно он повторяет что-то, что было запечатлено в его памяти давным-давно. «Мы ждали ребенка. Но… этого не случилось. Она умерла. Они оба умерли». В кафетерии царит сплошная тишина, фоновые шумы — звон подносов, гул разговоров, ничто не нарушает тишину и покой, царящие за их столиками. «Прошло уже десять лет, — продолжает он, голос становится еще мягче, не хрупким, а закаленным, как сталь, закаленная в воде. — Я всегда мечтал о детях. О семье. Но… казалось, это не для меня». Когда он наконец поднимает глаза, то видит, что Ги-хун смотрит на него с выражением боли — не жалости, а какой-то мучительной симпатии, которая сжимает что-то в груди Ин-хо. «Мне очень жаль», — шепчет Ги-хун тихим, искренним голосом. Его рука дергается на столе, словно он хочет протянуть руку, но не решается. «Никто не должен через это проходить». И впервые за много лет Ин-хо не чувствует, что воспоминание пронзает его до костей. Наоборот, оно кажется… увиденным. Ощущается открытым, а не запертым внутри него. «Как бы там ни было, — говорит Ги-хун, — я думаю, из тебя получился бы отличный отец». Ги-хун неуклюже возится с пакетиком соли на подносе, рвет его по краю, но толком не открывает. Его рука тянется все ближе и ближе — пока изгиб его мизинца не обхватывает руку Ин-хо. Контакт едва ощутим, почти робкий, но для Ин-хо это как разряд тепла, пронизывающий всю грудь. На мгновение шум в кафетерии стихает. Остается лишь эта единственная точка соприкосновения, невысказанное утешение, которое дарит Ги-хун. Ин-хо отвечает на прикосновение пальцем, едва заметным знаком приветствия, и его сердце успокаивается. А затем — голоса. «Хён! Вот ты где!» — громкий возглас Дэ-хо разносится по столу. Ин-хо моргает, нить, связывающая их, резко обрывается. Он чувствует, как рука Ги-хуна дергается в ответ, но недостаточно быстро — Чон-бэ и Хён-джу уже садятся на скамейку рядом с ним, подносы с грохотом падают, словно им здесь самое место. Дэ-хо ухмыляется и плюхается на сиденье рядом с Ин-хо. «О, мы сегодня здесь обедаем? Отлично! Я как раз думал, куда ты сбежал». И тут его взгляд, кажется, останавливается на Ин-хо. «О! Директор Хван…» Ин-хо замечает на лице Ги-хуна едва заметное, но реальное раздражение. Его губы приоткрываются, словно он хочет возразить, что-то сказать, но не решается. Первым двигается Ин-хо. Он тихонько откашливается, затем аккуратно складывает что-то на подносе. «Всё в порядке», — говорит он, придавая своему тону привычную сдержанность. «Я всё равно как раз собирался уходить». Он поднимается, берёт поднос, стул тихонько скребет по кафельному полу. Его взгляд снова встречается с взглядом Ги-хуна — всего на мгновение, ровно настолько, чтобы понять, что это прерывание не стёрло того, что произошло между ними. «Приятного аппетита до конца обеда», — добавляет он, теперь его голос стал мягче, поскольку он обращен к омеге. «И… до конца дня, Ги-хун-сси». Прежде чем Ги-хун успевает ответить, прежде чем остальные успевают что-либо сказать, Ин-хо поворачивается и направляется к тарелке, чтобы вернуть её. В груди у него одновременно пустота и ощущение наполненности, его преследует призрак мизинца, обхватившего его собственный. ____________________________________________________________ Утренний свет тонко и бледно льется в его квартиру, проникая сквозь полузакрытые жалюзи. Ин-хо стоит перед зеркалом, держа в руке расческу и с привычной точностью приглаживая волосы. Гель укладывает каждую прядь, делая прическу безупречной, такой, какой он всегда носит на работу. Но по мере того, как его отражение становится все четче, возникает мысль, от которой его рука начинает дрожать. Предпочёл бы Ги-хун более мягкую причёску? Свободно спадающие на лоб волосы, как это было в молодости, когда он был менее замкнутым? Он представляет, как эти тёплые глаза смотрят на него сверху вниз, задерживаются, может быть, даже тянутся, чтобы прикоснуться, — как любопытные пальцы взъерошивают то, что он так тщательно уложил. Эта мысль тревожит его, вызывает боль в груди, которую он не хочет слишком подробно рассматривать. Он ополаскивает руки и берет галстук, проводя большим пальцем по шелковым тканям. Темно-синий, угольно-серый, винно-красный. Он прикладывает каждый галстук к рубашке, размышляя. Что бы понравилось Ги-хуну? Что-то смелое, что могло бы привлечь его внимание, или что-то сдержанное, тихое? В итоге он выбирает насыщенный бордовый цвет, завязывая узел с излишней тщательностью. Его внимание привлекает шорох когтей по кафельному полу. Кошка — его неохотная новая соседка по дому — входит в комнату, ее шерсть все еще местами клочканная, но теперь блестящая там, где раньше была тусклой. Она щурится на него своим единственным здоровым глазом, хвост подергивается от постоянного подозрения. «Опять ты», — пробормотал он, слегка присев на корточки. Она, конечно же, игнорирует его, сворачивая в угол, где разбросаны игрушки из перьев. Он потратил больше денег, чем хотел бы признать, пытаясь завоевать ее расположение. Она лишь терпит его молча, хотя ее тело заметно поправилось от постоянного питания. Ее ребра больше не торчат, как сломанные столбики забора. Он назвал её Мясником . Это кажется уместным. Напоминание о том, кто она и кто он. И все же, когда она вскакивает на диван и обвивает себя своим тонким хвостиком, он оставляет ее в покое. Он не гонится за ней, чтобы получить ласку. Она бы все равно ее не дала. К тому моменту, когда он добирается до офиса, его лицо снова обретает спокойствие. Совещания занимают большую часть его утра — организационные вопросы, финансы, бесконечный поток обязанностей. Но когда он наконец возвращается в свой кабинет, где воцаряется тишина, что-то внутри него расслабляется. Диван стоит там, ничем не примечательный, но он не может смотреть на него, не вспоминая. Тихий смех Ги-хуна, разносившийся в воздухе. То, как его пальцы обхватили платок. Румянец на его щеках, когда наконец-то на его лице появилось осознание. Ин-хо замирает у своего стола, уставившись в него. Он убеждает себя, что ему это только кажется, но клянется, что в комнате все еще едва уловимо пахнет им — чем-то теплым, сладким, пронизывающим стерильность бумаги и полированного дерева. От этого у него перехватывает дыхание, и взгляд невольно снова устремляется к дивану. Уже сама мысль об этом вызывает стыд — как же ему хочется уткнуться носом в подушки, прижавшись к тому месту, где сидел Ги-хун, — как вдруг резкая дребезжание настольного телефона нарушает тишину. Он почти игнорирует это. Его рука зависает над трубкой, разрываясь между раздражением и нежеланием выполнять свой долг, пока его взгляд не останавливается на цифрах, мелькающих на экране. Код с этажа Ги-хуна. В одно мгновение его самообладание лопается. Он так быстро хватает трубку, что стопка бумаг соскальзывает со стола и скользит по полу. «Хван Ин-хо», — говорит он напряженным голосом, ничуть не выдавая внезапного грохота в груди. На другом конце провода: голос Ги-хуна. Формальный, осторожный. «Директор Хван? Сэр?» Пауза, приглушенные звуки на заднем плане — возможно, другие голоса, слишком близко. Затем, тише, мягче: «Не могли бы вы… у вас есть время? Если я приду чуть позже?» У Ин-хо скрутило живот. Воздух стал разреженным. Этот неуверенный тон — словно пауза перед ударом. Его мысли сразу же перешли к худшему выводу: Ги-хун сделал свой выбор, и это «нет». Он хочет разорвать эту нить начисто, здесь и сейчас. «Да», — отвечает Ин-хо, стараясь говорить ровным, размеренным голосом. — «Я найду время». Когда связь обрывается, в комнате снова воцаряется тишина. Он медленно опускает трубку, но его рука, сжимающая её, дрожит, выдавая его. Следующие минуты превращаются в мучения. Он расхаживает по офису взад-вперед, затем возвращается обратно, с каждым шагом узел в груди сжимается все сильнее. Он смотрит на свое отражение в затемненном стекле окна, поправляет галстук, затем резко развязывает его, чтобы снова завязать. Пальцами он перебирает волосы, распуская и заплетая аккуратные пряди, которые тщательно уложил утром. Жалкое зрелище. Он не помнит, когда в последний раз его так унижали — уж точно не на публике, не там, где кто-либо мог бы это увидеть. Но мысль о шагах Ги-хуна в коридоре, о том, как он открывает дверь, возможно, лишь для того, чтобы тихонько отказать… Ин-хо тяжело сглатывает, проводя рукой по рту. И его запах, несмотря на всю его тщательную выдержку, начинает слабо просачиваться в воздух — раздражение, нарастающее напряжение, острая нотка предвкушения, которую он никак не может сдержать. Он сжимает кулаки, пытаясь сдержать его. Меньше всего ему нужно, чтобы Ги-хун вошел в кабинет, пропитанный отчаянным запахом загнанного в угол альфы. И все же, как бы он ни старался, его пульс не стабилизируется. Каждый звук за дверью — шарканье ног, качок тележки — заставляет его резко поднять голову, словно это может быть уже он сам. Ожидание еще никогда не было таким невыносимым. Затем: стук. Дверь открывается тихо и нерешительно со щелчком. Ги-хун задерживается на мгновение, словно застыв на пороге, и не уверен, стоит ли ему заходить внутрь. Его взгляд скользит по сторонам, прежде чем остановиться на Ин-хо, а затем опускается ниже, к разбросанным по полу бумагам, к тому, как туго затянут галстук Ин-хо, и к его рукам, сжатым в кулаки. Нерешительный. Застенчивый. Осторожный. Но первым витает его запах — запах Ги-хуна, мягкий и теплый, несущий в себе что-то еще. Что-то безошибочно напоминающее дом. И тут Ин-хо видит сумку у себя в руке. Простая тканевая сумка, такие, в которых обычно носят продукты. Ее швы слегка потемнели от содержимого, и под слабым мускусным запахом метро и офисных коридоров витает нежный аромат кипящего бульона, кунжутного масла и риса. «Я… э-э…» Ги-хун откашливается, наконец заходит внутрь и закрывает дверь каблуком. Он смущенно поднимает сумку. «Я хотел спросить… может быть, мы могли бы пообедать здесь. Вместе. На обед?» На мгновение Ин-хо не может говорить. Облегчение настолько острое, что чуть не сгибает его пополам, прорывая тугое напряжение в груди. Он приготовился к отказу, к лезвию ножа, острому прощанию, — а вместо этого Ги-хун стоит здесь, предлагая ему что-то теплое, что-то сделанное своими руками. Его сердце колотится, но на этот раз не от страха. А от чего-то почти головокружительного. «…Ты готовил», — выдавливает из себя Ин-хо, понизив голос больше, чем хотел. Ги-хун кивает, нервно теребя что-то. «Ничего особенного. Просто… ччигэ. Немного закусок. Я подумал, если мы поедим здесь, нам не достанется…» Он колеблется, на его лице мелькает смущение. «…прервано». Это слово тяжело давит на них, вызывая в памяти воспоминания о вчерашнем прикосновении мизинцев, которое разлетелось на части под ничего не понимающим голосом Дэ-хо. Ин-хо медленно выдыхает, заставляя себя расслабиться. Но Ги-хун слишком пристально наблюдает за ним — он это видит. Его резкий, нервный запах все еще едва витает в воздухе, вкрапляясь по краям комнаты. И выражение лица Ги-хуна меняется — смягчается. Его взгляд опускается, почти виноватый. «…Я тебя напугал?» ​​— тихо спрашивает он. Инхо моргает. «Ты звучал…» Ги-хун откашливается, перекладывая сумку из одной руки в другую. «Когда я звонил. Я подумал, может быть, ты подумал, что я…» Он обрывает себя, смущенно кусая губу. «…Неважно». Впервые за несколько часов Ин-хо смеется. Тихим, печальным смехом, качая головой. «Ты меня напугал», — признается он, говоря правду грубо, но твердо. «Но это…» — его взгляд падает на сумку, голос дрожит, — «это совсем не то, что я думал». В глазах Ги-хуна мелькает что-то — облегчение, застенчивость и сияние, словно солнце, пробивающееся сквозь облака. А Ин-хо, несмотря на всю свою выдержку и спокойствие, может лишь стоять там, чувствуя, что его уже сломил один лишь вид человека, протягивающего обед. Ин-хо жестом указывает Ги-хуну на диван, все еще пытаясь заглушить волнение в груди. «Садись. Дай мне…» Он замолкает, почти подбирая слова, затем приходит в себя. «Ты принес еду. Это…» Так мило, так внимательно. Ты просто идеален. Улыбка Ги-хуна едва заметна, неуверенна, но искренна. «Мне понравилось обедать с тобой вчера», — признается он, аккуратно ставя сумку на низкий столик. Он начинает распаковывать контейнеры, выстраивая их в ряд, словно маленькие сокровища: дымящийся ччигэ, аккуратно расфасованный рис, трио закусок банчан. «И я слышал, у вас напряженная неделя, ведь скоро придут отчеты для акционеров». Ин-хо моргнул — он и не подозревал, что кто-то за пределами совета директоров вообще об этом знает. «Ты слышал?» «Хён-джу упомянула об этом», — говорит Ги-хун, избегая его взгляда, его щеки краснеют. «Поэтому я подумал… по крайней мере, у тебя будет что-нибудь приличное на обед. Это немного. Я люблю готовить, но…» Он нервно смеется, потирая затылок. «Ну, вот увидишь». «Не очень-то?» — голос Ин-хо понижается, выражая недоверие. Он берет ложку, обмакивает ее в ччигэ и позволяет вкусу задержаться на языке. Вкусы раскрываются — пряность, сбалансированная с теплотой, глубина бульона, приготовленного с заботой. Не просто еда. Питание. Утешение. Он медленно, почти благоговейно, откладывает ложку. «Ги-хун. Это…» Он замолкает, потому что сказать «идеально» кажется слишком незначительным. Вместо этого он смотрит на него, позволяя правде проявиться в выражении его лица. «Это чудесно. В этом чувствуется забота». Лицо Ги-хуна багровеет. Он опускает голову, но гордость всё равно проявляется в приподнятом уголке рта. «Ты преувеличиваешь». «Нет». Ин-хо тянется за еще одним кусочком, с удовольствием его поедая. «Если бы я мог так есть каждый день, я бы никогда больше не жаловался». Это вызывает у него удивленный, теплый и звонкий смех. Напряжение спадает, и некоторое время они непринужденно едят вместе, обмениваясь небольшими замечаниями о блюдах. Ги-хун рассказывает, как он попробовал новую приправу, а Ин-хо слушает с таким пристальным вниманием, что Ги-хун снова краснеет. Это кажется… лёгким. Необычно лёгким. Пока капля бульона не попала прямо на галстук Ин-хо. Ги-хун моргает, а затем беспомощно смеется. «Честно». Он откладывает палочки для еды и наклоняется ближе. «Директор Хван, вы должны быть утонченным». Прежде чем Ин-хо успевает ответить, Ги-хун уже тянет за узел галстука. Он замирает на месте, сердце бешено колотится, пока Ги-хун ослабляет шелковый галстук и снимает его. «Ты всё испортишь, если пятно застынет», — бормочет Ги-хун, осторожно вытирая его салфеткой. Его прикосновение быстрое, но нежное, точное — и он так близко, что Ин-хо вынужден дышать ртом, боясь, что его запах выдаст его, если он вдохнет аромат Ги-хуна ещё глубже. Когда Ги-хун завязывает галстук, его костяшки пальцев слегка касаются шеи Ин-хо. Едва заметное прикосновение, но достаточное, чтобы всё тело Ин-хо замерло. Дыхание перестаёт биться чаще. Он чувствует себя запертым внутри себя — если он хоть немного пошевелится, он уверен, что наклонится вперёд и сократит дистанцию, а это будет губительно. Ги-хун аккуратно расправляет ткань пальцами, прижимая её к груди. Движение кажется небрежным, почти формальным, но близость совсем не такая. Его волосы падают вперёд, и на нём витает слабый запах мыла и чего-то более тёплого — домашнего, словно бульона, томившегося несколько часов. Взгляд Ин-хо выдает его. Он не успевает быстро отвести взгляд. Он задерживается — на изгибе губ Ги-хуна, который изогнулся в сосредоточении, на уязвимом склоне его шеи, когда тот наклоняется к нему. Его губы слегка приоткрываются, поверхностные вдохи сжимают воздух, который внезапно кажется слишком тяжелым. И Ги-хун это замечает. Это едва заметно, как его взгляд скользит вверх, встречаясь с взглядом Ин-хо, но как только они встречаются, отступить уже некуда. Медленно расплывается улыбка, хитрая и многозначительная. Его рука не опускается сразу; вместо этого кончики пальцев намеренно скользят по линии галстука, слегка потягивая его, чтобы напомнить Ин-хо о шелковом галстуке на его шее. «Ну что ж, — тихо, но с оттенком озорства, говорит Ги-хун. — Всё снова в порядке, сэр ». В этот раз обращение звучит иначе — скорее как насмешка, чем как почтение. Ин-хо с трудом сдерживает глоток, который он не может скрыть. Жар разливается под кожей, натягиваясь, словно опасная искра. Ему бы следовало что-нибудь сказать — уклониться от ответа, снова отдалиться, — но он не может произнести ни слова. Всё, что он может, это сидеть, сердце бешено колотится, а Ги-хун откидывается назад с этой кокетливой улыбкой, явно довольный тем, что так хорошенько его потряс. ____________________________________________________________ К тому моменту, когда контейнеры аккуратно складываются обратно в сумку Ги-хуна, Ин-хо удается собраться с силами. Он провожает его до двери, снова расправив плечи, хотя галстук все еще остается теплым от пальцев Ги-хуна. «Увидимся завтра?» — спрашивает Ин-хо легким, почти небрежным тоном, но в нем проглядывает искорка. Затем он добавляет с легкой усмешкой: «Или это был просто тщательно продуманный план, потому что ты не хочешь, чтобы тебя видели со мной в кафетерии?» Ги-хун внезапно рассмеялся, но затем выражение его лица изменилось, стало почти дерзким. Он наклонил голову, ухмыльнулся и ответил: «Хорошо. Забери меня завтра от моего стола, если ты так хочешь пообедать в столовой». Слова повисли между ними, наполовину дразня, наполовину вызывая. Ги-хун явно не ожидал, что тот клюнет на удочку. Но Ин-хо невольно рассмеялся — искренне, удивленно и от души. «Осторожно, — сказал он, все еще посмеиваясь, когда Ги-хун выскользнул за дверь, — я вполне могу». И на следующий день он так и делает. Ровно в начале обеденного перерыва Ин-хо пересекает зал, словно он принадлежит ему, неторопливо и без стеснения, хотя то, как на него поворачиваются головы, заставило бы любого менее стойкого человека дрогнуть. Он находит Ги-хуна именно там, где и предполагал: за его столом, склонив голову, с ручкой в ​​руке. Он рассеянно что-то рисует на стикере, маленькие зацикленные линии вытекают из него в небрежном ритме. Выражение его лица настолько открытое, настолько непринужденное, что Ин-хо почти боится его прерывать. Почти. «Готов?» — спрашивает он мягким голосом. Ги-хун вздрагивает, широко раскрыв глаза, и, подняв взгляд, разражается смехом, в котором смешиваются недоверие и восторг. «Ты действительно…» — Он обрывает фразу, качая головой и ухмыляясь, словно не может поверить в такую ​​наглость. Но вот Ин-хо стоит, улыбается и ждет. ____________________________________________________________ Поездка в лифте проходит в тишине, но Ин-хо чувствует, как тяжесть ожиданий ложится ему на плечи, словно старое пальто. Он готов к взглядам, шепоту, домыслам, которые всегда его преследуют. Он не уверен в том, что Ги-хун не дрогнет рядом с ним — не съёжится ли омега, который вчера так дерзко улыбался, теперь, когда за закрытыми дверями они остались не одни. Двери лифта раздвигаются. Дюжина голов поворачивается. Разговоры прерываются на полуслове. Инстинкт Ин-хо подсказывает ему замедлиться, дать Ги-хуну возможность отойти, сохранить эту вежливую дистанцию ​​между ними. Но Ги-хун… он не колеблется. Он выпрямляется, плечи сжаты, подбородок поднят с почти безрассудной гордостью, и ритмично шагает рядом с Ин-хо. Словно ему здесь самое место. Что он и делает. В кафетерии ощущается явное удивление. Несколько человек толкают друг друга локтями. Чей-то поднос слишком громко стучит о стойку. Ин-хо замечает широко раскрытые глаза Чон-бэ, устремленные через всю комнату. Он не может удержаться от того, чтобы искоса взглянуть на Ги-хуна, пытаясь уловить проблеск неловкости, вздрагивание, извинение. Но Ги-хун лишь слабо улыбается, не отрывая взгляда от экрана, позволяя Ин-хо направлять его. И вот Ин-хо делает то, что ему подсказывает инстинкт — он заботится о нём. Он делает полшага вперёд, чтобы расчистить путь, суёт поднос и столовые приборы в руки Ги-хуна, а затем берёт свои. Когда пара чересчур рьяных альфа-самцов преграждает им путь, Ин-хо бросает на них взгляд, достаточно острый, чтобы его можно было порезать, а затем кладёт руку на поясницу Ги-хуна, направляя его вперёд. Прикосновение короткое, даже целомудренное, но оно зажигает что-то внутри него. Искру собственничества, да, но также и гордости. Очередь медленно ползет вперед. Еда — все та же скучная неразбериха, что и всегда: дымящиеся подносы с рисом и овощами, жидкий суп, жареная рыба, скручивающаяся по краям. После тщательно приготовленных, вкусных блюд, которые Ги-хун принес вчера, это кажется оскорблением. Он слегка наклоняется ближе, его голос звучит так, чтобы его услышал только Ги-хун: «Это будет и наполовину не так вкусно, как то, что ты приготовил». Ги-хун тихонько смеется, его щеки краснеют, когда он смотрит на него сверху вниз. «Это не соревнование». «Да», — бормочет Ин-хо, и ему всё равно, кто заметит мягкость в его голосе. — «И ты уже победил». Румянец на щеках Ги-хуна усиливается, но он не отводит взгляд. Ни разу. Даже когда за ним наблюдает вся комната, его внимание полностью и неотрывно приковано к Ин-хо. И именно это — больше, чем любой запах, больше, чем любое слово — делает Ин-хо еще более выдающимся. ____________________________________________________________ Шум в столовой вокруг них стих, первоначальный шквал взглядов превратился в фоновый шепот. Их подносы теперь почти пусты, палочки для еды отложены в сторону, последние зернышки риса упорно прилипли к краям мисок. На этот раз никто их не прервал. Ин-хо откидывается на спинку стула, складывает руки на груди, его взгляд устремляется к широким окнам. Свет изменился — надвигаются низкие, тяжелые облака. Он чувствует в воздухе приближение бури, металлический и резкий привкус. «Сегодня позже будет буря», — говорит он почти небрежно, но как только эти слова слетают с его губ, его взгляд снова возвращается к Ги-хуну. «Мне следует отвезти тебя домой». Ги-хун моргает, застигнутый врасплох. Он наклоняет голову, губы приоткрываются, словно он хочет вежливо отказаться. Инстинкт отражается в легкой морщинке на лбу, вежливая улыбка словно тянет его за губы. Но затем… он колеблется. Сопротивление ослабевает. Его взгляд смягчается, он изучает Ин-хо, словно взвешивая предложение на фоне чего-то более глубокого, чего-то невысказанного. Наконец, Ги-хун улыбается — тихо, почти застенчиво, изгибом губ. «Хорошо». Тепло обжигает Ин-хо сильнее, чем следовало бы. Он чувствует, как расслабляется его грудь, замедляется пульс, словно согласие омеги успокаивает что-то беспокойное в нем. «Когда ты заканчиваешь работу?» — спрашивает Ги-хун, небрежно, но не без намерения проводя кончиками пальцев по краю стакана с водой. Ин-хо слегка качает головой, на его губах появляется лёгкая улыбка. «Вопрос не в этом», — говорит он, наклоняясь чуть ближе, чтобы понизить голос. «Когда ты закончишь?» Ги-хун моргает, снова пойманный на чем-то, а затем тихо смеется. «Я закончу примерно в шесть», — говорит он. «Тогда я закончу примерно в шесть», — просто отвечает Ин-хо. «Жди меня в фойе — мы пойдем вместе». Взгляд Ги-хуна, полный нежности, губы, сжатые так, словно он пытается сдержать улыбку, чуть не сбивает его с толку. Это одновременно слишком много и недостаточно. ____________________________________________________________ Последний час работы пролетает у Ин-хо почти без усилий. В его кабинете все еще чувствуется запах Ги-хуна, слабый, но все еще витающий — въевшийся в подушки дивана, в сам воздух. Он делает день терпимым, даже приятным, словно каждый подписанный им отчет приближает его к той фигуре, которая ждет его в фойе. Он заканчивает раньше, чем ожидал, на этот раз его стол убран. С редкой улыбкой на губах он надевает пальто, смотрит на часы и понимает, что даже опережает график. От этой мысли у него сжимается сердце. Осталось всего несколько минут. Он аккуратно, размеренно поправляет волосы и галстук. Этот небольшой ритуал внезапно кажется очень интимным, словно он готовится не к встрече с миром, а лишь к взгляду одного человека. Наконец, он прижимает пальцы к своим пахучим железам, слегка потирая, чтобы разбудить там тепло, позволяя своему аромату расцвести и прилипнуть к воротнику. Он хочет, чтобы Ги-хун почувствовал его запах, чтобы он унес его прочь от дневных забот еще до того, как они доберутся до машины. С этой радостной мыслью в груди он выходит, поднимаясь по лестнице через две ступеньки, бодро шагая, а предвкушение так сильно ощущается, что кажется музыкой в ​​его жилах. Но ритм сбивается в тот же миг, как он достигает фойе. Ги-хун стоит у лифтов, его фигуру невозможно спутать ни с чем другим, даже с другого конца комнаты. Сначала вспыхивает облегчение — он здесь, он ждал. Но затем Ин-хо видит тень рядом с собой, высокую, слишком близко, с рукой, упирающейся в стену головой Ги-хуна. Бонг-джун. Это зрелище в одно мгновение лишает его всякой легкости, оставляя лишь необузданный всплеск ярости. Он замедляет шаг, каждый шаг внезапно становится размеренным, резким. Его взгляд приковывается к ним, сужается, когда он улавливает обрывки тихого разговора. «Значит, ты всё понял, да?» — голос Бон-джуна протяжно, с оттенком ревности. — «Что это всё время был он. И что тогда? Ты теперь встречаешься с Ин-хо? Вот и всё?» Ответ Ги-хуна был спокойным, но в его глазах мелькнуло раздражение, такое, которое всегда ранит сильнее страха. «Да, теперь я всё знаю». Бон-джун цокает языком, наклоняясь ближе, ухмылка искажает его губы. «Тц. Думаешь, он намного лучше меня?» Ги-хун поднимает подбородок, не отводя взгляда. «Я не думаю… Я знаю. Он хорошо ко мне относится. Лучше, чем ты когда-либо. Он хороший альфа. Хороший выбор». Эти слова пронзили сердце Ин-хо — в нем горела гордость, а в душе разгоралась яростная жажда защиты. Но сейчас он видит только руку Бон-джуна, сковывающую Ги-хуна, его тень слишком близко прижата, его присутствие витает в воздухе. Звук его пульса заглушает все остальное, гром оглушает. Красный цвет проникает в поля его зрения. Ин-хо должен вмешаться. Каждая клеточка его тела кричит об этом — Ги-хун загнан в угол, прижат к холодной стали, а Бон-джун нависает слишком близко. Он уже однажды велел этому ублюдку держаться подальше. И все же… Голос Ги-хуна резкий, непоколебимый. «Ты зря тратишь слова. Думаешь, я не знаю, кто ты? Ты пытался обманом заставить меня…» — его челюсть сжимается, в глазах мелькает отвращение, — «…поцеловать тебя. Как будто я поверил бы, что у меня нет выбора, кроме как подчиниться только потому, что ты назвал себя моим альфой». Ин-хо замирает. Слова обрушиваются на него, опустошая воздух в груди. В низком и отвратительном смехе Бон-джуна проступает мрачная дрожь. « Попробовал , да. И ты ведь не оттолкнул меня сразу, правда? Ты выглядел виноватым. Растерянным. Ты хотел в это поверить». Щеки Ги-хуна покраснели — не от стыда, а от ярости. «Потому что ты солгал. Потому что я думал, что это он. Ты украл то, что тебе не принадлежало». Его рука сжалась у бока, дрожа, но голос успокоился на следующих словах. «Единственная причина, по которой я не сломал тебе челюсть в тот день, — это потому что он сделал это ради меня». Вот и попал. Улыбка Бон-джуна на мгновение исчезает, когда его рука тянется к исчезающим синякам, все еще отпечатавшимся на челюсти и скуле. Сувенир от ударов кулаками Ин-хо. Ин-хо делает шаг, даже не задумываясь — шаги, поглощающие расстояние, скользящие в узкое пространство между ними, словно он создан для этого. Одно резкое движение — и Ги-хун больше не оказывается в ловушке руки Бон-джуна, а защищен спиной Ин-хо, четкие линии его плеч образуют барьер. Воздух меняется. Он не позволяет своему запаху резко усилиться, но он присутствует, приглушенный гром на периферии, сдерживаемый лишь несгибаемой волей. «Разве я не выразился ясно в прошлый раз?» Его голос тихий, ровный, но не оставляющий места для сомнений. «Держись от него подальше». Бон-джун запинается, его взгляд скользит по фойе вокруг них — мимо проходят коллеги, замедляя шаг и делая вид, что не смотрят. Он облизывает губы, снова ухмыляясь, но уже с гораздо меньшей убежденностью. «Значит, это правда. Ты теперь играешь с ним в семью?» Ин-хо наклоняет голову, взгляд ледяной. «То, что я делаю, тебя не касается. Важно вот что…» — он поднимает руку, не чтобы коснуться Бон-джуна, а чтобы прижать её к стене, где мгновение назад лежала рука Бон-джуна, словно зеркало, молчаливое заявление. Его тело приближается, он втискивается, но не наносит удара. «Больше к нему не подходи. Не разговаривай с ним. Даже не дыши в его сторону. Понял?» Слова звучат мягко, но в них таится смертоносная сила. Его сдержанность ощущается в каждой напряженной мышце, в каждом размеренном вздохе. Одно неверное движение — и она рухнет, и Бон-джун это знает. Позади него ощущается устойчивое присутствие Ги-хуна, его запах наполнен теплом, гордостью, почти благодарностью. Он проникает сквозь трещину в самообладании Ин-хо, ровно настолько, чтобы удержать его на месте, напомнить ему не начинать войну посреди фойе. Губы Бон-джуна искажаются в поисках ответа, способа взять себя в руки. Но прежде чем он успевает что-либо сказать, раздается другой голос — тихий, почти застенчивый, но несущий в себе больший вес, чем все, что мог бы сказать Ин-хо. «Ин-хо», — говорит Ги-хун осторожным, размеренным тоном. Имя повисает в воздухе, одновременно хрупкое и грозное. «Он не имеет значения. Пошли». Ги-хун подходит ближе, настолько близко, что его рукав касается рукава Ин-хо. Он поднимает голову, его взгляд, не отрываясь, останавливается на Бон-джуне. «Он велел тебе держаться подальше. На твоем месте я бы послушался». В фойе воцаряется тишина. По людям, задержавшимся поблизости, пробегает волна взглядов и приглушенных шепотов, они осознают всю тяжесть увиденного. Ин-хо тоже это чувствует — этот сдвиг. Не только взгляды окружающих, но и то, как Ги-хун выбрал этот момент, свою сторону , так публично. Его запах вибрирует тихой гордостью, успокаивая его, призывая к сдержанности, даже когда его кровь жаждет большего. Ухмылка Бон-джуна превращается в кислую гадость, его ушибленная челюсть напрягается. Он что-то бормочет себе под нос, но это пустое, бессмысленное бормотание, и затем отступает назад, побежденный чем-то гораздо более сильным, чем кулаки. Лишь когда мужчина ушел, и его отступление было поглощено толпой, Ин-хо отпускает руку со стены. Он делает глубокий вдох носом, разминает плечи, сбрасывая напряжение. Кулаки Ин-хо жаждут второго шанса — в его голове уже рисуется картина удовлетворения от еще одного удара по самодовольному лицу Бон-джуна, от того, как он вытащит его за воротник и закончит начатое. Его челюсть дергается, мысли острые, опасные. Но тут голос Ги-хуна снова прорезает темную дымку. «Ты всё ещё хмуришься». Его взгляд мягкий, почти насмешливый, хотя он пристально смотрит на лицо Ин-хо с такой неподвижностью, что это его смущает. Ги-хун наклоняет голову, губы слегка подергиваются. «Если ты будешь смотреть на меня еще ярче, я инстинктивно перевернусь и покажу тебе свой живот». Напряжение спадает, не полностью, но достаточно, чтобы Ин-хо выдохнул, издав звук, наполовину рычащий, наполовину смеющийся. Он покачал головой, взглянув на него. «Не стоит относиться к нему легкомысленно». «И тебе не стоит тратить энергию на мысли о нём». Улыбка Ги-хуна становится шире — мягкой, но с оттенком убежденности. «Ты уже сделал достаточно. Более чем достаточно. Я не шутил, когда говорил, что ты хороший альфа». Это успокаивает Ин-хо гораздо сильнее, чем могла бы когда-либо сработать ярость. Они идут в ногу, воздух снаружи доносит низкий раскат грома. К тому времени, как они проходят сквозь стеклянные двери, буря утихает — ветер резкий, дождь льет ручьем. Ги-хун вздрагивает от первого же ливня, волосы мгновенно прилипают ко лбу. Недолго думая, Ин-хо сбрасывает половину пальто и притягивает Ги-хуна к себе, укрывая его тканью и рукой. Омега легко заходит в укрытие, чувствуя тепло у себя на боку, и вместе они направляются к машине. Дождь громко барабанит по тротуару, заглушая большинство звуков, за исключением тихого, но настоящего смеха Ги-хуна, который пытается смахнуть воду с щек свободной рукой. Грудь Ин-хо сжимается. Он не чувствовал себя таким живым уже много лет, вокруг бушует буря, и все же он чувствует лишь силуэт Ги-хуна, прижавшегося к нему в безопасности. Подойдя к машине, Ин-хо быстрыми, неуклюжими пальцами открывает её. Он задерживается на мгновение, помогая Ги-хуну залезть внутрь, и замечает едва уловимое изменение направления воздуха. Его запах. Вкус едва уловимый, но безошибочно узнаваемый — слаще обычного, теплее, словно мед, добавленный в и без того прекрасное блюдо. Он застает его врасплох, сжимая грудь. Он убеждает себя, что это ничего особенного. Просто утешение, ослабляющее хватку Ги-хуна, последствия его защиты в фойе, возможно, даже реакция на то, что он был защищен от бури. Он подавляет инстинктивное желание зациклиться на этом, заставляя руки оставаться неподвижными, когда закрывает дверь за Ги-хуном и обходит машину. И все же, когда он садится за руль, сладость остается, пронизывая кожу, бурю, размеренный ритм сердцебиения Ги-хуна. Поездка проходит в тишине, но не в неловкой. Ги-хун прижимает щеку к кулаку, глядя в запотевшее от дождя окно. Тихий гул двигателя и барабанный бой грозы наполняют салон, но Ин-хо больше всего привлекает запах. Оно прилипает к нему, слаще, чем должно быть, впиваясь в уголки его сознания. С каждым вдохом оно проникает глубже, тепло, которое грызет его самообладание, оседает в груди, пока ему не приходится крепче сжимать руль, сильнее концентрироваться, чтобы просто удержаться на ногах. Он говорит себе не задерживаться, не желать, не искать в этом смысла — но это желание все равно остается. Не успев оглянуться, он уже подъезжает к зданию Ги-хуна. Только заглушив двигатель, он понимает свою ошибку — потому что Ги-хун уже смотрит на него с этим забавным блеском в глазах. «Знаешь, — легкомысленно начинает Ги-хун, — я никогда не говорил тебе свой адрес». Ин-хо замер. Жар так быстро разливается по затылку, что чуть не обжигает. Он опускает голову, во рту пересохло. «Я… ну, я… когда я разносил подарки, конечно же, я…» «Тсс». Ги-хун откидывается назад, на его губах играет лёгкая, снисходительная улыбка, словно ему доставляет удовольствие наблюдать, как Ин-хо спотыкается. «Я так и предполагал». За окном бушует буря, ветер дребезжит в окнах, молнии рассекают белое небо. Внутри машины мир кажется меньше, тише — только они вдвоём, укутанные теплом, пока вода хлещет по стеклу. Ги-хун не хочет выходить, и Ин-хо не торопит его. Вместо этого омега снова поворачивается к нему, наблюдая. Его взгляд задерживается слишком долго, достаточно пристально, чтобы Ин-хо заерзал на стуле, внезапно смутившись. Нечасто кто-то смотрит на него так — с доверием, с любопытством, с этой полускрытой улыбкой, которая заставляет его чувствовать себя избранным. А в воздухе между ними витает невысказанная правда: завтра пятница. Крайний срок, который он сам себе установил, шанс, который он предложил Ги-хуну — ужин, который должен был стать подтверждением его ухаживаний. Они уже бесчисленное количество раз ели вместе, с ланч-боксами и подносами из столовой, но это… это будет по-другому. Официально. Значимо. Ин-хо откашливается, один раз постукивает пальцами по рулю, а затем замирает. Он не поднимает эту тему, но мысль витает в воздухе, неотвратима. И Ги-хун, как всегда проницательный, похоже, знает ответ. «Итак… завтра», — говорит он, как ни в чем не бывало. «Надеть что-нибудь нарядное? Или можно просто нарядиться?» Эти слова поразили Ин-хо как удар кулаком. Его грудь сжалась, по телу пробежал жар. На мгновение он забыл дышать. «Что бы ты ни надел, — выдавил он тихим, хриплым голосом, — ты будешь самым стильно одетым мужчиной в комнате». Ги-хун тихо и довольно усмехнулся, но не оставил это без внимания. «Это не отвечает на мой вопрос, сэр». Эта насмешливая интонация, обращенная к «сэру » , заставила сердце Ин-хо участиться. Он сглатывает, заставляя себя взять себя в руки. «Что-нибудь приятное», — наконец признается он. «Это должно быть что-то особенное». Наступает пауза — нежная, полная эмоций. Улыбка Ги-хуна меняется, смягчается. «Тогда это будет свидание». Слова тяжело повисают в напряженном воздухе, хотя Ги-хун произносит их легко. Снаружи гремит гром. Внутри же Ин-хо чувствует удар молнии. Ги-хун двигается, не успев собраться с мыслями. Он наклоняется ближе — медленно, обдуманно, давая Ин-хо все шансы отстраниться. Ин-хо не двигается. Его тело словно окаменело, каждая нервная клетка горит, взгляд прикован к губам Ги-хуна, пока они не касаются уголка его рта. Не совсем в центре. Не совсем признание. Шепот поцелуя, едва касающийся щеки, но достаточно близко, чтобы Ин-хо вспыхнул. Когда Ги-хун отстраняется, в его глазах появляется едва заметный блеск, словно он точно знает, что натворил. «Спокойной ночи, Ин-хо», — шепчет он тихим, теплым голосом. «Спасибо за поездку». Ин-хо не может ответить. Пока Ги-хун не выходит из машины, плотно прижимая к себе пальто, чтобы защититься от дождя. Только тогда он выдыхает, задерживая дыхание; буря снаружи — ничто по сравнению с бурей внутри него. ____________________________________________________________ Следующий день пролетает то медленно, то стремительно. На первый взгляд, это обычная работа — совещания, отчёты, бесконечная чехарда документов на столе. Но под всем этим Ин-хо беспокойен, в его сердце постоянно пульсирует надежда и предвкушение перемен. К полудню он уже одет иначе, чем обычно: костюм тщательно подобран, галстук завязан аккуратно. Каждая деталь продумана до мелочей. Он так тщательно не заботился о своей внешности уже много лет. Совместный обед — словно островок спокойствия: только они вдвоём сидят за одним столом, и на этот раз их никто не беспокоит. Ги-хун выглядит сияющим даже в свете люминесцентных ламп кафетерия, его красота заставляет всё остальное размываться. Галстук, выбранный Ин-хо, кажется почти до смешного незначительным по сравнению с непринужденной элегантностью, с которой держится Ги-хун. Он смеется над чем-то, что говорит Ин-хо, и на секунду Ин-хо думает: «Этого уже достаточно. Это уже идеально». Но вечернее время имеет гораздо большее значение. К тому моменту, когда часы в фойе приближаются к шести, Ин-хо уже там, с пальто в руке, с обманчиво расслабленной осанкой. Пульс его подводит. Когда появляется Ги-хун, спускающийся по последним ступеням с тихой грацией, Ин-хо чувствует, как сжимается его грудь. Одетый изысканнее обычного, не показной, но несомненно продуманный, Ги-хун обладает красотой, которая требует тишины. И его аромат — боже мой, его аромат. Сегодня запах снова слаще, теплее, пробуждая в Ин-хо что-то первобытное, что он вынужден скрывать под маской джентльмена. Он не может перестать вдыхать аромат, когда Ги-хун приближается, не может перестать отслеживать изменения. Он прилипает к его коже, легкий медовый оттенок, наложенный на привычное тепло, искушая его. Должно быть, ему со мной комфортнее, отчаянно рассуждает Ин-хо. Или, может быть, он просто счастлив сегодня. Возможно… Но эти рассуждения не выдерживают критики по сравнению с резкой и мгновенной реакцией его тела. Ги-хун бросает на него взгляд, словно чувствуя, как под четкими линиями самообладания Ин-хо назревает буря. И он улыбается — тихо, многозначительно, сокрушительно. Они выходят вместе, бок о бок, двери фойе открываются на скользкий тротуар снаружи. Буря очистила мир, огни отражаются в мокрых полосах. Ин-хо осторожно, с благоговением, ведет Ги-хуна к машине, держа его за поясницу. Внутри камерное пространство наполняется сладким ароматом Ги-хуна, проникающим в каждый вдох Ин-хо, когда он ведёт их к выбранному им ресторану. Его мысли заняты дорогой, но сердце — каждый его нерв — находится в другом месте. Сегодняшний вечер — это не просто ужин. Сегодняшний вечер — это ответ на вопрос, который мучил меня неделями, месяцами. В ресторане мягко сияет янтарный свет, слышен тихий гул голосов, приглушенный звон столовых приборов о столы, покрытые скатертями. Ин-хо придерживает дверь для Ги-хуна, настоящий джентльмен, и расслабляется только тогда, когда омега входит, его теплота увлекает Ин-хо за собой. Хозяйка провожает их к угловому столику, достаточно уединенному, чтобы не чувствовать себя спрятанным. Ин-хо следит за тем, чтобы Ги-хун сидел лицом к комнате, откуда он может видеть сияние люстр, панораму окон и нежный ритм вечерней жизни за окном. «Заказывайте что хотите», — говорит Ин-хо, когда меню оказываются у них в руках. Голос у него ровный, но сердце бешено колотится. «Не думайте о цене. Сегодняшний ужин за мой счёт». Улыбка Ги-хуна становится шире, одновременно нежной и дразнящей. «Ты говоришь так, будто ожидаешь, что я тебя разорю». «Если кто и мог, так это ты», — без колебаний отвечает Ин-хо. И лёгкий всплеск румянца на щеках Ги-хуна оправдывает всю смелость этих слов. Их напитки приносят, и Ин-хо, заботливо наливая сначала в бокал Ги-хуна, осторожно подвигает его к нему. Ги-хун поднимает бровь, но принимает это, нежно касаясь пальцами ножки бокала. «У тебя это очень хорошо получается», — говорит он почти небрежно, но в его глазах появляется что-то более теплое. «Что?» — спрашивает Ин-хо, слишком пристально наблюдая за ним. «Ухаживания», — просто отвечает Ги-хун, понизив голос, с тяжелыми слогами в небольшом промежутке между ними. Он делает глоток вина, не отрывая взгляда, отчего у Ин-хо замирает сердце. Приносят закуску, небольшие порции, предназначенные для того, чтобы разделить её с кем-нибудь. Ин-хо подвигает тарелку поближе, берёт вилку, чтобы предложить Ги-хуну первый укус. Ги-хун тихо смеётся, качая головой. «Ты меня балуешь». «Хорошо», — пробормотал Ин-хо, не в силах отвести взгляд. — «Ты этого заслужил». Ги-хун тихонько напевает, пока ест, затем жестом берет вилку. «Твоя очередь». В его голосе игривость, но когда он поднимает кусочек в сторону Ин-хо, в этом жесте чувствуется интимность, отчего воздух становится гуще и слаще. Их взгляды снова встречаются, когда Ин-хо принимает вилку, и этот простой жест наполнен чем-то невысказанным. Они едят медленно, переговариваясь между кусочками. Не поверхностная болтовня коллег, а обрывки фраз, которые сближают — воспоминания детства, любимые блюда, небольшие признания, которые сплетают между ними нити доверия. Каждый смех, вырывающийся из уст Ги-хуна, кажется тише, свободнее, словно он ослабляет ту осторожную защиту, которую так часто носит. А Ин-хо... он не может оторвать от него взгляд. Каждый наклон головы Ги-хуна, каждая линия его губ, каждое движение ресниц словно врезаются ему в грудь. В какой-то момент рука Ги-хуна скользит по столу, пальцы касаются скатерти, а затем приближаются. Медленно, нерешительно он тянется к руке Ин-хо. Ин-хо замирает всего на секунду, прежде чем накрыть ее своей рукой, переплетая их пальцы. Их основные блюда приносят, они, дымясь, источают аромат и насыщенный вкус. Ин-хо автоматически благодарит официанта, но его внимание уже приковано к Ги-хуну. Сначала все как обычно — Ги-хун просто слегка откинулся назад, губы приоткрыты, словно его окутало тепло комнаты. Он берет вилку, но лишь помешивает еду, взгляд опускается на тарелку, без того энтузиазма, который он проявлял к закуске. «Тебе это не по вкусу?» — легкомысленно спрашивает Ин-хо, хотя в его голосе слышится нотка беспокойства. Ги-хун качает головой, слабо улыбаясь. «Нет, пахнет хорошо. Просто мне… жарко». Он поднимает руку и обмахивается веером, делая это почти рассеянно, после чего поправляет манжету куртки. Через мгновение он снимает ее, перекидывая через спинку стула. Рубашка слегка облегает горловину, и он быстрым, беспокойным движением пальцев расстегивает верхнюю пуговицу. Это движение должно быть ничем не примечательным, небрежным, но оно задевает ребра Ин-хо, оставляя у него пересохшее горло. «Может, дело в вине», — мягко предполагает он, хотя бокал перед Ги-хуном почти не тронут. Улыбка Ги-хуна мелькает, тонкая и расплывчатая. «Возможно». Ин-хо слегка наклоняется вперед, понижая голос. «Хочешь попробовать мой?» Ги-хун поднимает вилку, словно желая выполнить просьбу, но делает паузу, ставя ее обратно на стол с легким нахмуренным лицом. «Прости… что ты сказал?» Инхо моргнул, застигнутый врасплох. «Я спросил, не хочешь ли попробовать мой». «Хорошо». Ги-хун тихонько и рассеянно смеется, словно пытаясь сгладить оплошность. Вместо этого он тянется к своему стакану и делает глоток, хотя рука у него неустойчива. Ин-хо теперь внимательно наблюдает за ним, беспокойство начинает переходить все границы. Он замечает, как взгляд Ги-хуна блуждает, становясь рассеянным, как его дыхание становится все более поверхностным. Еда перед ним остается нетронутой, легкий румянец на его щеках усиливается в мягком свете ресторана. «Ты ничего не ешь», — пробормотал Ин-хо, теперь уже более мягким тоном. Ги-хун моргает, словно отстраняясь от него издалека. «Я… я в порядке. Правда». Но эти слова звучат не совсем правдиво. «Ги-хун», — бормочет Ин-хо, нахмурившись, собираясь продолжить разговор, когда Ги-хун с нарочитой осторожностью ставит столовые приборы и встает, ножки стула скребут по полу. Его улыбка натянута, неубедительна. «Извини, я сейчас вернусь». Он осторожно поднимается на ноги, стул тихонько скребется об пол. Рука Ин-хо дергается от желания схватить его за запястье, чтобы удержать, но он сдерживается, сжав челюсти, наблюдая, как Ги-хун скользит в сторону туалета, и этот стеклянный взгляд все еще преследует его. Сладкое тепло его запаха остается в воздухе даже в его отсутствие, настолько сильное, что Ин-хо приходится прижимать язык к зубам, чтобы удержаться на ногах. Проходит пара минут. Терпение Ин-хо на исходе, он едва сдерживает себя. Ги-хун отсутствовал слишком долго, и привычное, приятное напряжение в ресторане теперь ощущается как будто сжимается без него. Быстро извинившись перед официантом, Ин-хо встает и направляется в туалет, шаги его тихие, но торопливые. Он находит Ги-хуна у раковины, наклонившегося вперед, с покрасневшими и влажными щеками, тихо дышащего, пока холодная вода стекает по его запястьям. Тонкие струйки воды струятся по его вискам, и Ин-хо понимает, что тоже плеснул себе в лицо, отчаянно нуждаясь в облегчении. Его сердце сжимается. «Ги-хун», — тихо, но с тревогой в голосе произносит Ин-хо и подходит ближе. Он крепко, словно защищая, кладет руку на поясницу Ги-хуна, поддерживая его. Этот контакт мгновенно что-то пробуждает. Запах Ги-хуна вспыхивает — сладкий, теплый и, несомненно, живой, обволакивая чувства Ин-хо, словно пьянящее обещание. Его пульс учащается в ответ, но он сохраняет спокойный, уравновешенный тон. «Я… я не…» — бормочет Ги-хун себе под нос дрожащим голосом. «Этого не может быть… Не может быть…» «Ги-хун, что случилось?» Ин-хо осторожно надавливает, приближаясь почти вплотную, но стараясь не сближаться. «Посмотри на меня. Что случилось?» Ги-хун слегка качает головой, неуверенно держась на ногах, несмотря на поддержку Ин-хо. Его взгляд встречается с взглядом Ин-хо, широко раскрытым и ищущим, словно он ищет одновременно подтверждения, признания и разрешения. «Это… это уже два года», — шепчет он, слова дрожат на губах. В нем чувствуется редкая, первобытная уязвимость, и Ин-хо чувствует, как сжимается его грудь. «Это невозможно». В этот момент Ин-хо внезапно понимает происходящее — едва уловимый, стойкий запах, окутавший его в последние дни, почти магнетическое притяжение, которое он чувствовал, то, как Ги-хун казался… другим, живым, что-то такое, что почти невозможно было объяснить. И всё же сейчас это чувство стало ещё сильнее. Ги-хун затаил дыхание и, наконец, обмяк, прижавшись к Ин-хо, почти смирился. «...У меня течка».