𝐻𝑜𝑡 𝑖𝑐𝑒

Tonight is heavy on one side, sort of like

A set of cherry red and white loaded dice.

You've got something on your mind, and so have I,

I can see it from here, oh-oh-oh!

Alternate realities sneak up on the sly, the way I know you like,

Please, don't fall in love with everything on opening night,

Flashback to infinity, just one more time...

***

      Двери отворились с едва слышимым скрипом, два силуэта прошли внутрь. Заведение оказалось не скудным и громким рестораном, а тёплой забегаловкой с украшенным входом и скромным залом, где стояли прямоугольные столы и по паре круглых стульев, отсечённые деревянными перегородками. Людей здесь было немного, от силы 9-10 человек. Здесь никто не узнавал ни звёздного хоккеиста, ни примкнувшего к нему фигуриста.       Первые полчаса прошли в лёгком, но настороженном изучении. Лио казался ещё более скованным в этой непривычной для себя обстановке. Взгляд скользил по людям, небольшим компаниям, которые разговаривали друг с другом. Потом взор снова вернулся обратно к Гало. На их стол отбрасывался приглушённый свет. К счастью, не тот яркий, который резал глаза, как сегодня на интервью. — Не твой вкус, а? — спросил Тимос, приподнимая бровь, уже в полную допивая свой первый сакэ. — Слишком... Вязкое и слащавое. Я, знаешь, от слова совсем в таких заведениях не прибываю. — Значит, сегодня — выходной от твоего скудного режима! Давай, не робей тут! — твёрдо заявил капитан, поднимая чашку.       Он чокнулся с фигуристом. Тот, после секунды колебания, сделал более уверенный глоток. Потом ещё один. Разговор пошёл куда легче. Темы менялись неоднократно: о дурацких случаях на тренировках, о странных и заядлых поклонниках. Гало рассказывал истории с таким размахом и юмором, что аж глаза чуть ли не сверкали. А Фотиа начал подхватывать, изредка качая головой и тихо посмеиваясь, хотя некоторых шуток не особо понимал во всём их спектре.       Поспел уже второй... А то и третий сакэ. Лио вовсе потерял сноровку. Напряжение в плечах растаяло. Он положил локти на стол, его фиолетовые глаза, обычно проницательные, стали менее настороженными. Он уже не морщился от приторного вкуса во рту. — Знаешь, что самое странное? — спросил Фотиа, подпирая подбородок рукой и глядя на хоккеиста через пламя свечи. — Я не помню, когда в последний раз просто... Сидел. Ни о чём не думая. Вернее, думая, но о ерунде? Но это не ерунда, не так ли?       Гало кивнул и пробормотал что-то неразборчивое, вроде бы выражая согласие. Затем неловко улыбнулся на слишком уж пристальный взгляд и вид отражающихся языков пламени в этих пурпурных глазах. — ...Вот и хорошо. А то ты как робот. Я по-моему, это уже говорил, когда ты своровал мой лёд тогда в пять утра. — Робот, — задумчиво сказал фигурист, вращая полупустую чашку. — Возможно.       В его голосе прозвучала такая бездонная, полупьяная тоска, на что Гало мгновенно перестал улыбаться. — Эй, Лио. Ты же знаешь, что это неправда. — А кто тогда? — брови фигуриста, будто сведённые судорогой, быстро опустились вниз к переносице. — Кто я, когда не на льду? Дома — тишина. Тишина — это не личность, Гало. Это пропасть в никуда. Тебе этого не понять.       Фотиа бесцеремонно допил остатки в чашке и потянулся за новым, который принёс официант. Тимос хотел остановить его, но вовремя одёрнул себя. Пусть попробует. Пусть поговорит, раз уж начал. — И этот лёд, — продолжил Лио. — Он тоже обманчивый. Кажется домом. Но это дом, который требует от тебя всегда быть идеальным. Один промах и ты ему не нужен, — он замолчал, уставившись на свои пальцы, державшие изделие чашки. — Вот и вся история, Гало Тимос. Ты разболтал меня, доволен ли?       Последние слова были сказаны так тихо, что хоккеист их почти не расслышал, но понял по движению губ. — Это неправда, — Грубо сказал капитан, отодвигая напиток и наклоняясь через стол. — Ты нужен. И ты завоюешь все эти несчастные золотые медали.       Фотиа слабо усмехнулся, но его глаза наполнились влагой, отчего фиолетовый цвет стал почти осветлённым, розоватым. — Ты первый, кто пришёл. Понимаешь? Не тренер, не хореограф, не агент с графиком. Просто появился из ниоткуда. Со своим безграничным нахальством. Анализировал мою программу, хотя тебя это абсолютно касаться не должно. Пригласил на глупое интервью. Позвал сюда, — Лио провёл ладонью по лицу. — Зачем?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и прямой. С каждым произнесённым словом, Тимос чувствовал, как его собственная голова тяжелеет, но сознание оставалось ясным, чутким. — Потому что, — он начал и запнулся, стараясь держать зрительный контакт. — Потому что, наверное, увидел тебя? Не твои медали. А тебя. Ну, такого уставшего. Злого. И мне… Стало интересно. А после Торонто жалко, — надоедливое слово, которое вертелось несколько дней на языке, готовое всплыть, наконец вырвалось. — Жалко, да? — Лио сжал челюсть, томный взгляд сменился на разгорячённый. — Мне не нужна твоя жалость. — Да ну не жалость это! — тон повысился, уже не сдерживаясь. — Понимание, что ли. Да я сам такой же! Всё на мне держится! Команда, ответственность и все дела. И если я упаду — поднимут, не осудят! А ты… Ты падаешь, а вокруг никого нет, чтобы попросту руку протянуть. Меня это бесило! Бесило, что ты... Я не знаю, так один? Бесил, когда вёл себя таким весь из себя, как льдышка. И я захотел это исправить. Вот зачем!       Хоккеист откинулся на спинку, запыхавшись. Признание вырвалось, как шайба после сильного щелчка. Неконтролируемо и точно в цель, оставив после себя осадок, который оседал где-то на дне после вспышки.       Лио смотрел на него постепенно широко раскрывающимися глазами. Мгновение. Затем ещё одно. Алкогольная пелена рассеялась, сменившись шоком, а затем чем-то знакомо отстранённым. — Вломиться. Конечно, — повторил он. — Ты и вломился, придурок. Пошли, ещё несколько часов, и я не смогу выносить яд этого спиртного.       Тяжесть помещения сменилась на уличную лёгкость. Холодный воздух ударил в лицо, но не принёс нужного эффекта, лишь всколыхнул волну тошноты и головокружения. Лио слегка прислонился к боку Тимоса, позволяя опереться для поддержки, ноги становились ватными по мере ходьбы. Это всё — полная глупость и ошибка. Он позволил, нет, он был вынужден позволить Гало как-то разрядить обстановку, дать понять, что мир не ограничивается ледовой ареной. Это было унизительно. И невыразимо облегчающе. Не нужно держать концентрацию. Не нужно никому ничего доказывать. Хотя бы эти несколько шагов до квартиры. Своей? Или его? — Я вызову такси, тебе куда? — Пробурчал Гало, краем глаза поймав острый профиль фигуриста в полутёмках фонарей, пока искал в телефоне ближайшее такси. — Лио? Адрес... — Называй водителю свой, уже не имеет значения. — Понял.       Добравшись до салона такси, Фотиа прижался лбом к холодному стеклу пассажирского окна, закрыв глаза, пепельные ресницы мелко трепетали, выдавая, что он не спит. Просто пытается спрятаться от всего. Вновь настигнутая их тишина была наполнена невысказанными словами и мимолётным стыдом, поднимающимся комом в горле у обоих. Фотиа прокручивал в голове сотню мыслей и путей, но конкретно сформулированными оказалось лишь несколько. Он был здесь. В таком состоянии. — Может, ты и не враг мне, и не соперник, — вдруг сказал Лио в никуда, не открывая глаз. Словно отвечая самому себе. — А? Чего ты там бубнишь? — Тимос отвлёкся, повернув голову к нему, прислушиваясь. — Я думал. Тогда, на льду. Что ты всё портишь. Шумом, криками… Своим существованием. — Но ты ничего из перечисленного. Ты просто… Здесь. И я не знаю, что с этим делать. Это раздражает.       Гало с трудом сглотнул. Слова, простые и в то же время крайне сложные, ударили где-то под солнечным сплетением. Он понятия не имел, что ответить.

***

      Лифт в стеклянной многоэтажке бесшумно понёс их вверх, открывая панораму спящего, но в то же время никогда не перестающего гореть работой города. Хоккеист молчал, оценивая пустой взгляд Фотиа, направленный куда-то в угол лифта, будто бы его повели насильно, либо же он просто боролся с очередной лавиной сомнений. Белый, минималистичный коридор сменился коричневатой дверью. Щелчок. Открытие.       Квартира была осветлённой, просторной, в ней царила самая настоящая жизнь. На кухонной столешнице стояли две пары немытых кружек. На диване валялся запасной брошенный свитшот с логотипом команды и номером «3», на столе — игровая приставка и хаотично разбросанные диски. Наверху висела полка, где величественно выстроились два кубка и медали, в придачу с какими-то грамотами и подписями. А другой угол наполняла аккуратно собранная коллекция клюшек в специальном держателе.       Лио замер посреди гостиной, словно заблудившийся беженец, не зная, куда себя деть, и не попал ли он в какую-то альтернативную реальность. — Так, одно уже есть, ты хотя бы сюда доехал целым. Ладно уж, пора обустраивать тебе ночлег, — Тимос снял с себя куртку, повесив её на вешалку в прихожей, оставаясь в чёрной футболке. И помог стянуть с Лио его кожанку. — Твоя крепость на сегодня — диван. Считай небесным даром от самого лучшего и гостеприимного Гало Тимоса! То есть, меня! Неприбрано, знаю. Хотел вчера… Айна тоже бузила на меня по этому поводу. Впрочем...       Он не договорил. Фотиа прошёл вглубь квартиры медленно, будто каждое движение давалось с нехарактерным трудом, подошёл к дивану и сел на его край, устремив взгляд в пол, параллельно перебирая пальцами ткань своих брюк. Мелкая, неконтролируемая дрожь, идущая изнутри, разливалась по сосудам, поражая мышцы плеч, которые теперь подрагивали. — Э-э. Давай я, это, — Тимос неуверенно присел на корточки перед ним. — Обувь сниму, что ли.       Фигурист лишь посмотрел на это старательное выражение лица и пальцы, которые уже во второй раз делали махинации с его ногой, предельно осторожно. Он снял один чёрный, отполированный до блеска лофер, но второй Лио снял уже сам, поддаваясь упрямости: «Я ж не инвалид всё-таки, просто пьян». — ...Спасибо, опять, — выдохнул фигурист, вернувшись в прежнее сгорбленное положение. Плечи дёрнулись. Один раз, другой. Он закрыл лицо длинными тонкими пальцами, массируя виски и отбрасывая зелёную чёлку, но ком в горле не сдавался и надавливал сильнее, вызывая скрежет тошноты и дискомфорта. Низкий, сдавленный роо выветрился наружу. Потом ещё один. Он не рыдал, не истерил, такого не было в его натуре. Он просто тихо, безнадёжно разваливался на части, стараясь делать это как можно тише, как будто даже в этом срыве пытался сохранить контроль над собой.       Гало, всё еще сидевший на корточках, застыл, как парализованный или дистанционно опалённый. Словно получив немой ожог прямиком в лицо. Он видел маску ярости, холода, усталости. Но к этой беззвучной агонии — он не был готов. И это оказалось в тысячу раз страшнее. Грудь впервые сжалась от гнусной беспомощности, ведь Тимос всегда находил слова поддержки, даже если они звучали некорректно и по-идиотски. Что делать? Сказать что-то? Растормошить? Отвести взгляд и уйти? Все варианты казались неправильными.       Медленно, стараясь не скрипеть половицами, он опустился на пол рядом с диваном. Спиной к мягкому бортику, в полуметре от фигуры. Было ясно: личное пространство сейчас — священно, его нельзя нарушать, особенно по отношению к Лио, даже чтобы утешить. Гало смотрел на свои руки, на покрасневшие, старые шрамы с бывших чемпионатов, на широкие, мозолистые пальцы, вяло лежащие на коленях, которые теперь сжались в кулаки, а челюсти стиснулись: «Ну это же вообще не катит! Нужно что-то сделать, сказать... Но Лио этого не надо, он не хочет сочувствия к себе».       Фотиа не поднял головы, лицо всё ещё было скрыто. Но одна из его рук всё же сползла с лица и опустилась в пространство между диваном и бортом. Она, не встречая сопротивления, нащупала твёрдое плечо Гало. Напряжённые мышцы, будучи в ожидании, вздрогнули и тут же расслабились. Хоккеист взмыл головой в сторону другого, выискивая бирюзовыми и озадаченными в них искрами надежды его лицо, которое наконец, постепенно открылось, освобождая от себя ладонь второй руки. Фиалковые глаза были мутными и настолько пустыми.       Тимос поддался своей рукой к собственному плечу, где лежала бледная кисть, а её большой палец неосознанно делал круговые движения, совсем медленные. Гало перевернул ладонь, чтобы принять его холодные пальцы в свою тёплую, грубую руку, сплетая их. Он сжал их, не сильно. — Оставайся, — произнес Лио. — Оставайся, Гало.       Как было сказано, он так и остался сидеть на полу, прислонившись к дивану, держа тонкую руку в своей, лицо искривилось от непонимания действий. Но наблюдал, как дыхание рядом постепенно выравнивается, становится глубже, и наступает заслуженный, тяжёлый, беспамятный сон.

«Возможно, завтра ты ринешься убегать отсюда прочь первым же попавшимся рейсом. Желая смыть все воспоминания, но что-то оставишь неизменным».