Сердце океана

      Маттео заставил себя сделать глубокий вдох, чувствуя, как под ребрами дрожит сердце. Лоренцо стоял напротив него, наклонив голову, и в его аквамариновых глазах плясали золотистые искры — то ли отражение света люстры, то ли что-то более древнее и опасное. Маттео лихорадочно соображал: о какой стипендиальной программе говорит русал? Как вообще вести с ним беседу, если хочется бежать куда подальше? Но вслух сказал только: — Да, экологическое право, — голос его предательски дрогнул на последнем слове, и он прочистил горло. — Меня интересует морское законодательство, защита прибрежных зон от промышленного загрязнения. — Он сам не знал, зачем это добавил. Слова вылетели сами собой, будто Маттео пытался доказать русалу, что он не просто испуганный студент, а человек с головой и принципами.       Лоренцо кивнул, и улыбка его стала чуть шире. В ней проскользнуло что-то одобрительное, почти нежное, от чего у Маттео свело живот. Русал подался чуть ближе, перекрывая обзор гостей, и заговорил тише, так, чтобы слышал только Маттео: — Я слышал, ваш отец тоже работал с морскими экосистемами. Очень жаль, что его больше нет. — Он произнёс это буднично, без тени сочувствия в голосе, но в глазах промелькнуло нечто такое, от чего у Маттео пересохло в горле. — Уверен, что вы сможете продолжить его дело. Конечно, он был ученым морским-биологом, но вы, если добьетесь развития карьеры в политике и юриспруденции, можете помочь разморозить проект. Вы очень на него похожи.       Маттео почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он не говорил русалу об отце. Ни тогда, в том помещении с аквариумом, ни сейчас. Значит, Лоренцо знал больше, чем должен был, и это знание висело между ними, как натянутая струна. Маттео замер и впился в русала взглядом, чувствуя, как воздух в легких превращается в лед. Он шагнул вперед, сокращая расстояние между ними, игнорируя настойчивый голос разума, который приказывал ему убираться подальше. — Вы знали моего отца? — спросил Маттео, и голос его прозвучал хрипло, почти умоляюще. Он сам ненавидел себя за эту интонацию, но ничего не мог с ней поделать. — Вы знали его лично?       Лоренцо выдержал паузу, медленно обводя взглядом лицо Маттео, словно читал невидимые письмена на его скулах и подбородке. В аквамариновых глазах мелькнула вспышка гнева — короткая, острая, как лезвие ножа, — но тут же исчезла, сменившись ледяным спокойствием. — Мы работали вместе, — ответил русал, и голос его был ровным, почти механическим. — Давно. По одному проекту. — Он сделал паузу, и в ней повисло что-то недосказанное, тяжелое, как мокрый песок. — Ваш отец был… талантливым человеком. Очень талантливым.       Маттео ждал. Он стоял, боясь пошевелиться, боясь дышать, ожидая, что Лоренцо добавит еще хоть слово — объяснит, расскажет, приведет подробности. Но русал молчал. Он смотрел на Маттео с таким пристальным, почти голодным вниманием, что у парня зачесалась кожа. Взгляд Лоренцо скользил по его лицу — от линии челюсти до переносицы, от губ до висков, — и в этом взгляде было что-то одновременно изучающее и страстное, как у коллекционера, рассматривающего редкую картину.       Маттео открыл рот, чтобы спросить еще что-то — какой проект, когда, почему отец никогда о нем не рассказывал, — но в этот момент из-за его спины донесся тяжелый шаг, и в разговор аккуратно, почти незаметно, вклинился голос дяди Мигеля. — Прошу прощения, сеньор Лоренцо, — сказал дядя Мигель, кладя руку на плечо племянника с такой силой, что Маттео едва устоял на ногах. — Маттео, ты, кажется, говорил, что у тебя завтра семинар рано утром?       Лоренцо перевел взгляд с Маттео на его дядю, и в его глазах мелькнула тень насмешки, почти незаметная, но Маттео уловил ее. Мужчина слегка склонил голову, признавая вторжение, и его губы тронула вежливая улыбка. — Как жаль, что вы так рано уходите, Маттео, — произнес Лоренцо, и голос его звучал мягко, почти ласково. — Но, позвольте заметить, вы выглядите слишком бледным. — Он сделал паузу, и в его аквамариновых глазах заплясали лукавые искры. — Простите за бестактность, но, скажите, у вас все в порядке?       Маттео почувствовал, как плечо под пальцами дяди Мигеля напрягается. Он знал, что должен отделаться стандартной фразой — «спасибо, все хорошо», «просто устал», «долгая неделя». Но вместо этого, неожиданно даже для самого себя, он выпалил: — У меня в последнее время часто болит голова. Мигрени. Особенно по ночам.       Дядя Мигель дернулся так, будто Маттео только что признался в государственной измене. Его пальцы впились в плечо племянника до боли, и Маттео боковым зрением увидел, как наливается кровью лицо дяди — предвестник грозы, которая разразится, как только они останутся наедине. Лоренцо понимающе кивнул, и в его улыбке мелькнула странная нежность. — О, это знакомо, — сказал он. — Могу порекомендовать вам отличного врача. Он принимает на Гринвич-стрит, тридцать четыре. Скажите, что от меня, — он протянул руку и легко коснулся запястья Маттео — прохладное, сухое прикосновение, от которого по коже парня побежали мурашки, — и он вас примет без записи.       Дядя Мигель кашлянул — резко, громко, предупреждающе — и дернул Маттео за плечо, разворачивая его к выходу. — Спасибо, сеньор Лоренцо — бросил дядя через плечо, не скрывая раздражения в голосе.       Маттео шел за дядей, чувствуя на спине взгляд русала — тяжелый, пронизывающий, как луч прожектора в ночи. Он понимал, что момент для вопросов упущен. Что Лоренцо знал больше, чем сказал, и что дядя Мигель намеренно прервал их разговор, не дав пролиться свету на темные пятна прошлого. У дверей он обернулся — всего на секунду — и встретился взглядом с Лоренцо. Русал стоял в центре зала, и свет люстры падал на его лицо, делая его похожим на морское божество из древних легенд. Он чуть заметно кивнул Маттео — словно обещая, что это не конец, а только начало, — и отвернулся к другому гостю.       Дядя Мигель молчал всю дорогу до машины. Он шагал впереди, широко и тяжело, и Маттео видел, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих ключи от автомобиля. Когда они сели в салон, дядя не завел двигатель, а просто сидел, глядя прямо перед собой на пустую улицу. Тишина давила, как мокрое одеяло, и Маттео слышал биение собственного сердца в ушах. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал? — голос дяди прозвучал тихо, почти спокойно, но в этой тишине таилась такая ярость, что у Маттео свело живот. — Ты понимаешь, что этот человек может уничтожить меня одним словом? А ты… ты стоишь и жалуешься ему на головную боль, как маленький мальчик, которому надо сопли подтереть.       Маттео стиснул зубы. Он смотрел в боковое окно, на то, как фонари размазывают по стеклу желтые полосы, и пытался удержать рвущиеся наружу слова. Ему хотелось крикнуть, что он ничего не делал, что это Лоренцо сам подошел, что это Лоренцо заговорил об отце. Но вместо этого он сказал: — Он знал моего отца.       Дядя Мигель замер. Его профиль на мгновение стал похож на каменную маску — неподвижный, непроницаемый. А затем он резко повернул ключ зажигания, и мотор взревел, разрывая тишину кабины. — Твой отец, — процедил дядя, не глядя на племянника, — знал многих людей. И многие из них предпочли бы забыть об этом знакомстве. Не копай там, где не надо, Маттео. Ради твоего же блага.       Дядя резко вышел из машины и водительское кресло занял безликий водитель. Машина выехала с роскошного двора особняка дядя и Маттео увидел, как луна дробится в черной воде искусственного озера, рассыпаясь тысячами серебряных осколков. Ему вдруг стало холодно, хотя в машине работал обогреватель. Он вспомнил прикосновение пальцев русала к своему запястью — прохладное, сухое, странно успокаивающее — и понял, что теперь не сможет уснуть. Нужно было найти того врача на Гринвич-стрит, тридцать четыре. Но не ради головной боли.