Сердце океана

      Маттео стоял перед зданием на Гринвич-стрит, тридцать четыре, и чувствовал, как ладони становятся влажными от пота. Он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь унять дрожь, которая пробегала по телу каждый раз, когда он поднимал глаза на вывеску клиники. Вечер опустился на город плотными сумерками, и огни внутри здания горели неровно, создавая ощущение, что клиника работает в каком-то ином, нечеловеческом режиме. Он вспомнил слова русала — легкое, почти небрежное обещание помощи — и понял, что загнан в ловушку собственного любопытства. Что он надеялся здесь найти? Ответы на вопросы, которые мучили его пять лет? Или встречу с тем, кто знал об отце что-то такое, что могло дать хоть какие-то объяснения случившемуся в Италии?       Маттео сделал шаг вперед и тяжелая стеклянная дверь поддалась с глухим стуком. Внутри пахло антисептиком и чем-то сладковатым — то ли лекарствами, то ли цветами, которые стояли в вазе на стойке администратора. Девушка за столом подняла голову и нахмурилась, собираясь сказать, что клиника закрыта, но Маттео опередил её, произнеся имя Лоренцо. Она замерла, и её взгляд изменился — стал странно пристальным, почти гипнотическим, словно она узнала в нем что-то важное.       Маттео почувствовал себя глупо, стоя в пустом холле с мокрыми от дождя волосами, но девушка уже встала и жестом пригласила его следовать за ней. Они прошли по длинному коридору, где лампы горели вполнакала, отбрасывая на стены длинные тени. Парень слышал собственное дыхание и скрип половиц под ногами, и каждый звук отдавался эхом в тишине. Девушка остановилась у массивной двери из темного дерева, постучала и, не дожидаясь ответа, открыла её. Блондин вошел в просторный кабинет с приглушенным освещением — мягкий свет падал от настольной лампы, оставляя углы комнаты в полумраке. Он ожидал увидеть русала, его аквамариновые глаза и насмешливую улыбку, но за столом сидела женщина, от вида которой у Маттео перехватило дыхание.       У неё были такие же светлые, кудрявые волосы, как у него и те же голубые глаза — его собственные глаза, только старше, мудрее и с тенью боли, которую Маттео не мог объяснить. Она улыбнулась и в этой улыбке было столько тепла и печали, что у Маттео защипало в носу. -Здравствуй, сын, - сказала она и голос её дрогнул.       Маттео стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как рушится все, что он знал о своей жизни. -Мама? — выдохнул он, и слово прозвучало как молитва. - Не может быть, отец всегда говорил, что… -Что я погибла, - закончила она за него, и в её глазах блеснули слезы. - Но это не так, Маттео. Я хотела, чтоб мы встретились при других обстоятельствах, но…       Дверь распахнулась и на пороге появился Лоренцо. Он стоял в проеме, освещенный тусклым светом коридора и его аквамариновые глаза светились в полумраке, как два драгоценных камня. Русал улыбнулся и в этой улыбке было торжество — мягкое, но непоколебимое. -Я знал, что ты придешь, — произнес он, и голос его звучал низко, почти музыкально.       Мать Маттео встала из-за стола и склонилась в глубоком поклоне, прижав руку к груди. Её движения были плавными, почти ритуальными, и в них чувствовалось давняя привычка. -Приветствую вас, Ваше Величество, - сказала она, и в её голосе не было иронии - только уважение, граничащее с благоговением.       Лоренцо махнул рукой, и жест его был небрежным, но в нем читалась власть. -Не сейчас, Адель. Церемонии сейчас ни к чему.       Он перевел взгляд на Маттео, и в его глазах мелькнуло что-то древнее, почти бесконечное — как океанская глубина, в которой тонут корабли и секреты. Маттео стоял между ними — своей матерью, которую считал мертвой, и русалом, который знал о нем больше, чем кто-либо, — и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он понимал только одно: все, что он знал о своей жизни, было ложью, и теперь ему предстояло узнать правду, какой бы страшной она ни была.       Маттео в изумлении переводил взгляд с лица матери на лицо русала. Внутри него бушевала буря — гнев смешивался с неверием, а боль от осознания того, что мать жива, разрывала грудь на части. — Что здесь происходит?! — он чувствовал, что ещё немного и он точно потеряет терпение, голос сорвался на крик. — Мама, расскажи почему ты… ох, почему ты здесь? Отец врал мне?       Адель покачала головой, и в её глазах блеснули слезы. Она сделала шаг вперед, словно хотела коснуться сына, но остановилась, заметив, как Маттео отступил назад. — Нет, Марко не обманывал тебя. По версии следствия я утонула, а тело не было найдено. Это правда — для всех я мертва. Но я не могла остаться, Маттео. — Тогда почему ты ушла? — в голосе парня звучала боль, которую он носил в себе все эти годы. — Почему ты оставила нас? Оставила меня? — Я могла выдать себя, — тихо ответила Адель, и её голос дрожал. — Русалки не могут долго жить на берегу, нам нужно возвращаться в море и восстанавливать свои силы, иначе мы можем умереть. Но была еще одна причина…       Лоренцо не вмешивался в разговор, позволяя матери Маттео всё объяснить. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и его аквамариновые глаза внимательно следили за каждым движением парня. В его лице читалось спокойствие, но в глубине зрачков тлело что-то древнее, что-то, что знало больше, чем могло показаться. — Русалки?! — Маттео прервал мать и его голос сорвался на хриплый шепот. Он чувствовал, как по спине побежали мурашки, а ладони вспотели ещё сильнее. — Ты хочешь сказать, что я… — Тоже принадлежишь к Морскому народу, — закончил за него фразу Лоренцо, делая шаг вперед. Его голос звучал ровно, но в нём слышалась настойчивость. - Поэтому в лаборатории ты смог услышать меня в мыслях, поэтому смог спеть голосом серены, поэтому ты не утонул в тот шторм в Италии. И в отличие от нас, чистокровных русалок, ты — можешь жить на берегу так долго, Маттео. Твоя мать ушла не потому, что не любила тебя. Она ушла, потому что не могла иначе. А ты — ты другой. Ты — мост между двумя мирами.       — Я должен идти, — выдохнул Маттео, и голос его прозвучал глухо, будто из колодца. Он отступил ещё на шаг, врезавшись плечом в дверной косяк, но не почувствовал боли. — Всё, что вы здесь наговорили — какой-то бред. Я не знаю, о чём вы и не хочу знать.       Он перевёл взгляд на Лоренцо — на его безупречное лицо, на аквамариновые глаза, которые смотрели на него с той же странной нежностью, что и пять лет назад в лаборатории отца. Воспоминание ударило резко: разбитое стекло аквариума, вода, хлещущая через край и поцелуй русала, который что-то выжег на сердце. Маттео тогда думал, что спасает чью-то жизнь. Теперь, глядя в эти глаза, он понимал, что сам оказался в ловушке. — И знаешь что, Лоренцо? — Маттео выпрямился, и злость начала закипать в груди, вытесняя страх. — Лучше бы я тогда не спасал тебя. Я должен был оставить тебя в этом аквариуме. А ты… — он резко повернулся к Адели, и её лицо побледнело ещё сильнее. — Ты для меня никто. Я не хочу тебя видеть. Никогда.       Адель пошатнулась, но удержалась на ногах, вцепившись в край стола. Она прикусила губу, чтобы не заплакать в голос, и перевела взгляд на Лоренцо, ища поддержки. Русал молчал. Его лицо оставалось спокойным — ни одна мышца не дрогнула, только в глубине глаз мелькнула тень, которую никто, кроме самой Адели, не заметил. Он не позволял себе показать боль. Не здесь. Не сейчас. — Простите его, Ваше Величество, — тихо сказала Адель, опуская голову. — Он не понимает. Ему нужно время. — Всё хорошо, Адель, — ответил Лоренцо и голос его звучал поистине с королевским достоинством. — Твой сын должен переварить информацию. Это не тот груз, который можно принять за одну минуту.       Маттео сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он смотрел, как его мать — женщина, которую он оплакивал пятнадцать лет — кланяется русалу с таким почтением, будто он был божеством. В этом поклоне читалась верность, но не любовь. Холодная, безупречная преданность. Это было хуже лжи. Это было предательство самой идеи семьи. — Ты служишь ему? — выдохнул он, не веря своим ушам. — Ты его раба? — Нет, Маттео, — Адель подняла голову, и в её глазах блеснула гордость. — Я служу Морскому народу по своей воле. Его Величество дал мне второй шанс, когда я была при смерти. И я выбрала этот путь. Но я никогда не переставала любить тебя.       Маттео покачал головой. Слова застревали в горле, горькие, как желчь. Он хотел сказать что-то ещё — что-то ядовитое, такое же больное, как этот вечер, — но вместо этого просто развернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь. Шаги его гулко отдавались в пустом коридоре клиники, но он слышал только стук собственного сердца. В груди пульсировала боль, смешанная со странным облегчением — мать жива. Но эта правда оказалась тяжелее, чем самая страшная ложь.