Сердце океана

      Маттео спустился на первый этаж, протискиваясь между группами студентов и направился к выходу. Он почти дошел до дверей, когда вспомнил: его конспект по римскому праву остался на скамье под окном в кабинете. В нем были пометки, которые он делал перед лекцией — размышления о параллелях между древними законами и современными исками. Без этой тетради он вряд ли сможет сдать тесты в следующем семестре. Он выругался сквозь зубы и развернулся, поднимаясь обратно на третий этаж.       Кабинет уже опустел, шторы на высоких окнах колыхались от сквозняка. Маттео быстро нашел конспект на той самой скамье, сунул его в рюкзак и уже собирался уходить, когда услышал за поворотом голоса. Женские, высокие, взволнованные. Он замер, узнав один из них — Софи. Второй принадлежал ее подруге Эмили, девушке с короткими рыжими волосами, вечно всем недовольной. Маттео прижался спиной к стене, скрытый выступом, и задержал дыхание. — Я не знаю, что делать, — голос Софи дрожал, срываясь на шепот. — Он даже не смотрит на меня. Сидит как замороженный, когда я рядом, а он… будто меня вообще нет. Я говорю ему, что он бледный, а он просто отмахивается. Ты бы видела его взгляд. Он смотрит сквозь меня, Эмили. Сквозь меня. — Погоди, — Эмили говорила резко, отрывисто. — Вы же спите вместе уже сколько? Два месяца? Почему ты паникуешь из-за одного утра? — Мы не спим вместе, — тихо ответила Софи, и в ее голосе послышались слезы. — Мы… вообще не спали. Ничего не было. — Чего? — голос подруги взлетел почти до визга, и Маттео услышал, как она приглушенно выдохнула, явно пытаясь взять себя в руки. — Софи, ты серьезно? Вы не целовались даже? — Даже не целовались, — эхом повторила Софи. — Я думала… я была уверена, что мы вместе. Он водит меня за кофе, мы сидим рядом на парах, он смеется над моими шутками. Я думала… может быть, он просто ждет. Может быть, он очень сдержанный. Он же итальянец. А европейцы, ну, ты же знаешь, у них, может, принято по-другому… — Ох, — тяжело вздохнула Эмили и наступила тишина.       Маттео слышал только их шаги и почти решил выйти, как подруга заговорила вновь: — Лучше бы ты его бросила, Софи. Правда. Я понимаю, он красивый, умный и все такое, но он какой-то странный. Странный и точка. Ты просто не видишь.       Маттео замер. Вместо того чтобы разозлиться, он почувствовал, как внутри разливается необъяснимое облегчение. Софи говорила о любви, а он мог думать только о Лоренцо, о его до боли красивых глазах цвета морской волны. Он не любил Софи. Он чувствовал к ней симпатию, привязанность, но это не была любовь. И если бы она его бросила, это избавило бы его от лжи, которая душила горло. — Может быть. — Голос Софи упал почти до шепота. — Может быть, он думал, что мы друзья? И мне нужно рассказать ему, как я себя чувствую. Вдруг он просто не понимает? — Софи, — начала Эмили, но ее отвлекли проходящие мимо студенты.       Маттео стиснул зубы, чувствуя как лоб покрывается холодной испариной. Он так и стоял за выступом стены, сжимая в руке рюкзак, готовый провалиться сквозь землю. Разговор Софи и Эмили ударил по нему сильнее, чем он ожидал: он слышал боль в голосе Софи, видел, как она пытается найти оправдание его поведению и от этого в груди разрасталось удушливое чувство вины. Но когда он открыл рот чтобы сделать шаг и выйти к ним, голос Эмили снова перебил тишину: — Слушай, — сказала она уже спокойнее, почти по-матерински, — если тебе так нужен этот разговор, поговори с ним. Но только не накручивай себя заранее. Узнай правду. Потому что, поверь мне, жить в иллюзии хуже, чем услышать «нет». Особенно если этот «нет» повиснет в воздухе и будет мучить тебя годами.       Софи шумно выдохнула и Маттео услышал, как она опирается плечом о стену в двух метрах от него. Ему показалось, что она плачет, но он не был уверен. Вместо того чтобы выйти, он отступил на полшага назад, глубже в тень, и подумал: если она заговорит о своих чувствах сейчас, ему придется соврать или разбить ей сердце прямо здесь, в пустом коридоре. Он не был готов ни к тому, ни к другому. — Я поговорю с ним на «Лазурной», — наконец произнесла Софи и в ее голосе появилась непривычная решимость. — Через три дня. Если он ничего не скажет, я сама все выложу. Я не могу больше ходить вокруг да около. Мне надоело быть тенью, которая ждет, пока на нее обратят внимание.       Маттео вжался в стену, чувствуя как холодок пробегает по позвоночнику. Он слышал, как шаги девушек стихли вдалеке, но продолжал стоять неподвижно, боясь выдать себя. В голове крутились слова Софи: «Может быть, он думал, что мы друзья?» Эта фраза резанула острее ножа. Он действительно так думал? Или просто позволял себе плыть по течению, прячась за неловким молчанием и уклончивыми жестами? Он вспомнил, как она касалась его руки, как задерживала взгляд, как смеялась его шуткам громче, чем нужно. Он видел всё это, но выбирал не замечать. И теперь, стоя в пустом коридоре, он ненавидел себя за эту трусость. Он медленно выдохнул и заставил себя двинуться к лестнице. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом здании. «Через три дня, — подумал он, сжимая лямку рюкзака до побелевших костяшек. — После приёма на «Лазурной» я всё ей скажу».       Он представил её лицо в тот момент — сначала непонимание, потом боль, возможно, слёзы. От этой картины внутри всё сжалось, но он знал, что ложь была бы хуже. Софи заслуживала правды, даже жестокой. А ещё он знал, что сам заслуживал свободы от этой тянущей вины, которая преследовала его каждую минуту рядом с ней.       Выйдя на улицу, Маттео остановился на ступеньках, щурясь от яркого солнца. Тёплый ветер с моря принёс запах соли и водорослей — тот самый запах, который всегда возвращал его в детство, в рыбацкий порт Чивитавеккья, где отец показывал ему планктон под микроскопом. Марко Марино, морской биолог, мечтатель, исчезнувший в шторм пять лет назад. Тело так и не нашли. Официальная версия — несчастный случай при попытке эвакуировать из разрушающейся в лаборатории, но Маттео никогда в неё не верил. Слишком много странностей было, связанных с исследованиями отца, которые засекретили, слишком много недомолвок от коллег отца. И теперь, получив приглашение на приём, он чувствовал, что приближается к разгадке. Приём на «Лазурной» мог помочь в добыче информации.       Он зашагал по набережной, глядя, как чайки кружат над бирюзовой водой. Мысли переключились на отца: его дневники, исписанные мелким почерком, теперь потерянные, странные карты глубин, которые он прятал в старом портфеле, ночные звонки, после которых отец выглядел встревоженным. Маттео тогда было пятнадцать и он мало что понимал. Теперь, спустя пять лет, он собирал по крупицам информацию, надеясь, что приём на «Лазурной» станет местом, где маски спадут.       Он предполагал, что там будут люди, которые знали отца лучше, чем кто-либо, и он был готов задать неудобные вопросы.