Сердце океана

            Прошло три недели. Лоренцо быстро восстановился — русалочье тело обладало почти чудесной регенерацией в стихии воды и рана от гарпуна затянулась, оставив лишь бледный шрам на боку, который, если присмотреться, напоминал рисунок морской звезды. Но покидать море он не мог — не потому, что боялся людей, а потому, что в душе поселилась липкая, тяжелая тревога, которая приковывала его к коралловому трону крепче любых цепей. Он ждал вестей от Адели и Маттео каждый день, каждую минуту, и, когда вместо них пришло сообщение от Софи Уильямс, он едва не рассмеялся от абсурдности ситуации. Гонец — молодой русал с нервно подрагивающими плавниками — передал запечатанную раковину, внутри которой оказался листок бумаги, пропитанный морской водой. «Мне нужно поговорить с тобой. Это важно. Приходи один на закате к Старой пристани. Софи».       Лоренцо смял бумагу и выбросил её в воду, чувствуя, как в груди закипает гнев. Он не был глупцом — дочь капитана «Береговых стражей» звала его в ловушку, и он скорее откусил бы себе хвост, чем поплыл на эту встречу.       Но Софи оказалась настойчивой. На следующий день пришла вторая весть, потом третья, и в каждой она повторяла одно и то же: «Отец готовит новое нападение. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Пожалуйста, поверь мне».       Лоренцо сидел на троне, сжимая подлокотники так, что коралл под его пальцами начал крошиться, и смотрел на три одинаковых листка, разложенных перед ним веером. Адель всё ещё не вернулась, и это грызло его изнутри, делая решения ещё более резкими и опасными. Он знал, что рисковать нельзя — но в словах Софи звучала такая отчаянная искренность, что даже его натренированное за многие годы чутьё на обман замерло в нерешительности. На четвёртый день, когда солнце уже клонилось к закату, Лоренцо всё-таки двинулся к поверхности, оставив дворец и приказав страже ждать его сигнала. Он вынырнул у Старой пристани — ржавого, полуразрушенного пирса, где доски гнили и крошились под ногами, а вода пахла нефтью и гниющими водорослями. Софи стояла на самом краю, вцепившись пальцами в перила, и ветер трепал её светлые волосы. Лоренцо не вышел на берег — он остался в воде по пояс и его чешуя мерцала в закатном свете, привлекая взгляд, словно драгоценность. —Чего ты хочешь? — спросил он холодно.       Софи вздрогнула, услышав его и повернулась. В её глазах блестели слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать и Лоренцо заметил, как дрожат её руки. — Я не знала, — выдохнула она, и голос сорвался. — Я не знала, чем занимается отец. Не знала про охоту, про русалок, про то, что он… — она закусила губу, и на секунду её лицо стало совсем детским, беззащитным. — Я думала, он просто патрулирует побережье. Ловит контрабандистов. А он строил планы, как уничтожить ваш народ. Я нашла его карты, схемы, списки оружие. Всё это было спрятано в старом катере, в северной бухте. Он думал, я не найду, — она горько усмехнулась. — Но я не дура.       Лоренцо слушал молча и по мере того, как она говорила, его напряжение начало спадать. Он смотрел на неё — на её дрожащие плечи, на сжатые кулаки, на то, как она кусает губу, чтобы не разреветься, — и понимал: эта человечка не врёт. В ней не было той фальшивой уверенности, которую он привык видеть у людей, когда те пытались обмануть русала. Была только боль и чувство вины, такое острое, что оно почти обжигало. — Я хочу, чтобы это прекратилось, — сказала Софи, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я хочу, чтобы люди и русалы больше не убивали друг друга. И я знаю, где отец держит штаб. Если ты хочешь покончить с этим раз и навсегда — я покажу дорогу.       Лоренцо долго смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты идёшь против отца, — произнёс он тихо и это был не вопрос, а констатация факта.       Софи встретила его взгляд, не отводя глаз. — Я иду против войны. Это разные вещи.       На следующую ночь Лоренцо поднял армию. Три десятка русалов, вооружённых трезубцами и копьями, с чешуёй, мерцающей в темноте, скользнули за ним к северной бухте, где среди скал, скрытый от посторонних глаз, стоял старый, полузатонувший катер. Его корпус проржавел насквозь, палуба заросла мхом, а иллюминаторы были забиты грязью — но внутри горел тусклый свет, и оттуда доносились голоса. «Береговые стражи» и не думали, что их могут атаковать с моря, и когда русалы поднялись из воды, окружив катер со всех сторон, паника началась мгновенно. Крики, выстрелы — пули вспарывали воду, но русалы ныряли, уходя от огня, и атаковали снизу, выбивая доски днища, переворачивая лодки, хватая людей за ноги и утаскивая в глубину. Бой был коротким и жестоким — люди не могли биться на равных в стихии, которая была для них чужой, и через двадцать минут всё было кончено.       Джером Уильямс стоял на мостике, прижимаясь спиной к ржавой переборке, и смотрел, как его люди сдаются один за другим. Его лицо, обветренное и жёсткое, вдруг стало серым, как пепел, и Лоренцо, подплывая к борту, увидел в его глазах то, что заставило его замереть — это была не ярость, не страх, а ледяная, абсолютная решимость. —Прости, Софи, — прошептал Джером, и голос его дрогнул в первый и последний раз. Он поднёс пистолет к виску. Ввыстрел прозвучал оглушительно громко в ночной тишине, разорвав её, как мокрую ткань. Тело капитана осело на палубу, и из-под него растеклась тёмная лужа, смешиваясь с морской водой, сочившейся сквозь щели.       Софи, стоявшая на берегу в нескольких метрах, пошатнулась и упала на колени. Из её горла вырвался крик — глухой, надрывный, полный такой боли, что даже русалы, привыкшие к смерти, опустили трезубцы. — Папа! Нет! Папа, пожалуйста! — она подползла к воде, протягивая руки к катеру, но было поздно. Тело уже не двигалось. Лоренцо выплыл на берег, подошёл к ней и накрыл её плечи своей ладонью — прохладной, влажной, но неожиданно тёплой. Софи вздрогнула, подняла на него заплаканные глаза и он сказал, глядя ей прямо в душу: —Теперь, ты — глава "Береговых стражей". И только от тебя зависит, станут ли люди и русалы жить в мире. Не дай его смерти стать напрасной.

***      

      Первое, что почувствовал Маттео — был запах. Резкий, стерильный, чужой. Спирт, хлорка, лекарства — всё это ударило в нос, перебивая даже солёный привкус, который последние дни не покидал его глотку. Он распахнул глаза рывком, словно выныривая из глубины, где его держала тяжёлая, липкая темнота. Простыня под пальцами была сухой и грубой, не то что шёлк воды. Тело ломило, спина горела огнём, а лёгкие — твою мать, лёгкие — хватали воздух судорожно, жадно, будто забыли, как это делается за те бесконечные часы, что он провёл без сознания. Маттео сел рывком, игнорируя взбесившуюся боль, и провёл рукой по груди, нащупывая бинты, трубки от капельницы, липкие круги датчиков. Он дёрнул их, срывая, и тихо зашипел.       Палата была маленькой, тесной, с выбеленными стенами и казённым окном, за которым чернело ночное небо. Единственный источник света — тусклая лампа над койкой и зелёный огонёк на прикроватном мониторе, который тут же тревожно запищал, реагируя на скачок пульса. Маттео зажмурился, привыкая к полумраку, и перевёл взгляд в сторону.       В кресле у окна дремала Адель. Она сидела, поджав ноги, в дешёвом пластиковом кресле, которое явно было для неё мало, и книга — какой-то затрёпанный роман в мягкой обложке — соскользнула с её колен и с глухим стуком упала на пол. Мать вздрогнула, распахнула глаза, и на секунду в них плеснулся тот самый глубокий, бирюзовый цвет, который Маттео помнил с детства, — но тут же погас, уступив место человеческой усталости. Она вскочила, опрокинув кресло, и через секунду уже сжимала его лицо в ладонях, пахнущих морской солью и больничным мылом. — Маттео. Маттео, мальчик мой, — голос её дрожал, срывался, а по щекам потекли слёзы, которых она даже не замечала. — Ты жив. Ты очнулся. Я молилась. Я молилась всем богам — Посейдону, Нерею, даже этим вашим христианским святым, — я молилась, чтобы ты выжил. Ты слышишь меня?       Маттео нахмурился, пытаясь стряхнуть пелену из сознания. Голова гудела, мысли путались, но одно воспоминание вспыхнуло — резкое, чёткое, как вспышка магния. Джером. Пистолет. Лоренцо, стоящий с поднятыми руками, и холодная сталь, нацеленная ему в грудь. А потом — рывок, удар, и жуткая боль, разрывающая спину. Он прикрыл его. Он просто прыгнул вперёд, чисто интуитивно, не думая, и принял пулю на себя. Маттео схватил мать за запястье, сжимая до боли. — Что случилось? — голос сел, хрипел, как наждак. — Где Лоренцо? Джером? Стражи? Мама, прошу, ответь мне.       Адель всхлипнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони и покачала головой, прижимая его ладонь к своей щеке. — Потом, родной. Всё потом. Тебе нельзя волноваться, — она погладила его по волосам, влажным от пота. — Ты поправишься, а там я расскажу тебе всё. А сейчас… сейчас с тобой хочет увидеться кое-кто ещё. Я позову его.       Она выскользнула за дверь быстрее, чем Маттео успел её остановить, и на минуту в палате повисла тишина, нарушаемая только писком монитора и его собственным сбитым дыханием. Он сжимал простыню, впиваясь ногтями в ткань, и считал секунды, потому что считать было легче, чем думать. Одна. Две. Три. Дверь открылась.       Лоренцо вошёл тихо, почти неслышно, и на миг Маттео показалось, что он видит сон. Русал выглядел осунувшимся, под глазами залегли тени, на скуле — свежий шрам, и он был одет в простую белую рубашку, которая странно смотрелась на нём, привыкшем к лёгким туникам и воде. Но глаза — эти глаза, аквамариновые, как самая глубокая бездна океана, — смотрели на Маттео с такой обнажённой, незащищённой любовью, что у парня перехватило дыхание и все вопросы вылетели из головы. — Маттео… — голос Лоренцо дрогнул, и это было первое имя, которое русал произнёс за последние двое суток. — Лоренцо, — выдохнул блондин и из груди вырвался смешок — нервный, облегчённый. — Ты в порядке? Как твоя рана? Что с этими психами, со Стражами? Они арестованы? Тебя не тронули? Почему ты здесь, в больнице, ты разве не должен быть в воде?       Лоренцо шагнул к кровати, сел на краешек, и осторожно взял ладонь Маттео в свои руки, согревая её. — Всё хорошо, — сказал он, улыбаясь уголками губ. — Всё закончилось. Стражи обезврежены, их сеть разгромлена, а сенатор больше никому и никогда не причинит вреда. Мы в безопасности, мой Морской жемчуг.       Последние слова он произнёс шёпотом, склонившись к самому лицу Маттео, и блондин почувствовал, как сердце пропускает удар, а затем начинает биться где-то в горле. Лоренцо медленно, давая время отступить, если Маттео захочет, прикоснулся губами к его губам. Поцелуй был нежным, почти невесомым, но в нём было столько всего, что слова стали лишними. Маттео запустил пальцы в волосы русала, притягивая его ближе, и впервые за долгое время почувствовал, что он дома.