Перегрузка

Прошло две недели с того дня в гримёрке. Гормоны у Чана действительно утихли. Анализы показали, что побочка от прививки вышла из организма примерно на 9–10 день. Пульс больше не скакал до 160 просто от того, что Хенджин прошёл мимо. Запах стал обычным — тёплым, знакомым, но уже не сводящим с ума. И всё равно. Всё равно они начали прятаться. Сначала это было почти случайно. После ужина в отеле в Берлине. Все разбрелись по номерам, а Чан и Хенджин одновременно решили «взять воздух» на крытой террасе на 14 этаже. Дверь за ними закрылась с мягким щелчком. Никто не пришёл. Никто не звал. Они просто стояли у перил, смотрели на огни города. Потом Хенджин повернулся, взял Чана за запястье — не сильно, просто чтобы удержать взгляд. — Можно? — тихо спросил он. Чан кивнул. И они целовались там минут двадцать — медленно, без спешки, без оправданий типа «гормоны», без оправданий вообще. Просто потому что оба этого хотели. На следующий день в самолёте на Париж. Хвост салона бизнес-класса, почти пусто. Чан пошёл в туалет. Через минуту туда же зашёл Хенджин — якобы «помыть руки». Дверь закрыта. Свет приглушённый. Места едва хватает на двоих. Они не трахались — слишком рискованно, слишком тесно. Просто стояли вплотную, Хенджин прижал Чана спиной к стене, засунул руку ему под толстовку и гладил живот, бока, спину — долго, жадно, молча. Чан дышал ему в шею, кусал губу, чтобы не издать ни звука. Вернулись на места через семь минут. Никто ничего не заметил. Или сделали вид. Потом начались репетиции под новый этап тура. В большом зале всегда есть закутки: за кулисами, за декорациями, в коридорах, ведущих к гримёркам. Узкие проходы, где свет горит только аварийный. Однажды во время перерыва на воду Чан просто сказал: — Пойду в уборную. Хенджин через минуту: — Я тоже. Они встретились не в уборной, а в маленьком техническом помещении в конце коридора — там стояли старые стулья, коробки с кабелями, запах пыли и металла. Дверь на защёлку. Хенджин прижал Чана к стене, задрал ему футболку, опустился на колени и просто… начал целовать живот, бёдра, внутреннюю сторону — через ткань шорт, потом без. Медленно. Как будто у них был весь день. Чан вцепился в волосы Хёнджина, задыхался тихо, шептал: — Мы… опоздаем… — Пусть подождут, — ответил Хенджин, не отрываясь. Вернулись через одиннадцать минут. Минхо только поднял бровь и ничего не сказал. Феликс однажды поймал их в лифте. Они ехали на 7-й этаж на саундчек. Лифт остановился на 4-м — никто не вошёл. Двери закрылись. Хенджин нажал «стоп». Лифт замер. Чан даже не успел испугаться — Хенджин уже целовал его в шею, руки под одеждой, дыхание горячее. — У нас… минута, — выдохнул Чан. — Хватит. Минута и двадцать секунд. Они вышли на 7-м этаже с одинаково покрасневшими губами и чуть растрёпанными волосами. Феликс стоял у лифта, ждал своей очереди вниз. Посмотрел на них. Улыбнулся ангельски. — Лифт опять глючит? Хенджин спокойно кивнул. — Да. Залипает иногда. Феликс хихикнул и зашёл внутрь. — Понятно. Больше никто ничего не спрашивал. Они научились молчать об этом. Не обсуждали. Не называли. Просто… находили друг друга. В гримёрке перед выходом на сцену — тридцать секунд за шторой, быстрый поцелуй, ладонь Хёнджина на затылке Чана, шепот «ты красивый сегодня». В коридоре отеля в три часа ночи — Чан вышел покурить (хотя уже год как бросил), Хенджин вышел «за компанию». Закончилось тем, что они стояли в тёмном углу пожарной лестницы, Чан сидел на ступеньке, Хенджин между его ног, целовал до дрожи в коленях. На съёмках — в гримёрке, пока все были на площадке, они просто лежали на диване в обнимку. Не трахались. Просто лежали. Дышали в унисон. Руки переплетены. Это было даже лучше, чем секс. Однажды ночью в Сеуле, уже дома, после долгого дня. Чан зашёл к Хёнджину в комнату — якобы «обсудить расписание на завтра». Через пять минут они уже были под одеялом. Без слов. Без спешки. Хенджин вошёл в него медленно, держа за бёдра, глядя в глаза. Двигались так тихо, что даже скрип кровати был едва слышен. Когда кончили — одновременно, почти беззвучно — Чан прижался лбом к плечу Хёнджина и прошептал первое, что пришло в голову: — Я люблю тебя. Хенджин замер. Потом улыбнулся — так мягко, что у Чана защемило в груди. — Я знаю, — ответил он. — И я тебя. Уже давно. Они не стали делать из этого событие. Просто продолжили лежать. Дышать. Быть рядом. А на следующий день снова прятались по углам. Им хотелось быть ближе. Ещё ближе. Всегда ближе.