Перегрузка

Это случилось в конце января, в их общей квартире в Сеуле — той самой, куда они возвращались после каждого тура, чтобы хоть немного почувствовать себя дома. Все остальные разъехались: Чанбин уехал к родителям на выходные, Феликс и Сынмин улетели на короткий отдых в Японию, Чан и Хенджин остались вдвоём с Ханом и Минхо. Но Хан весь день просидел в студии над новым треком, а Минхо ушёл на танцевальную практику до позднего вечера. Чан и Хенджин даже не планировали ничего особенного. Просто ужинали вместе на кухне — Чан готовил рамён, Хенджин сидел на столешнице напротив и болтал ногами, наблюдая. Потом Чан подошёл ближе, чтобы помешать лапшу, и Хенджин поймал его за запястье, притянул к себе. Обычный поцелуй. Но обычные поцелуи у них давно перестали быть обычными. Хенджин спрыгнул со стола, развернул Чана спиной к себе, прижал его животом к краю столешницы. Руки скользнули под футболку, ладони легли на рёбра, потом ниже — на живот, на пояс штанов. — Здесь? — тихо спросил Чан, но в голосе не было протеста. Только лёгкое удивление и уже знакомый жар. — Здесь, — ответил Хенджин, целуя его в шею сзади. — Никого нет. Никто не придёт. Чан опёрся руками о стол. Хенджин стянул с него штаны вместе с боксерами одним движением — не грубо, но уверенно. Чан дёрнулся, когда холодный воздух коснулся кожи, но тут же выгнулся навстречу, когда Хенджин прижался к нему всем телом. — Подожди… — выдохнул Чан, но Хенджин уже расстёгивал свои джинсы. — Не могу ждать, — прошептал тот ему в ухо. — Ты весь день пахнешь так, будто просишь. Чан тихо застонал, когда Хенджин вошёл — медленно, но до конца, одной рукой придерживая его за бедро, другой — обхватив член Чана спереди. Двигался неглубоко, но ритмично, каждый толчок заставлял Чана упираться ладонями сильнее, чтобы не упасть вперёд. Стол скрипел под ними — тихо, но отчётливо. Лапша в кастрюле всё ещё булькала на плите, забытая. Хенджин наклонился, прижался грудью к спине Чана, ускорил темп. — Громче, хён, — шепнул он. — Хочу слышать. Чан закусил губу, но через секунду всё равно вырвался стон — низкий, надломленный. — Хёнджин… блять… И в этот момент входная дверь хлопнула. Они не успели даже замереть. Хан и Минхо вошли одновременно — Хан с наушниками на шее, Минхо с пакетом из конвини в руке. Сначала тишина. Полная, оглушительная. Потом Хан издал звук, похожий на сдавленный писк. — Ох… ё-моё. Минхо просто стоял. Смотрел. Потом медленно поставил пакет на пол. Чан попытался выпрямиться, но Хенджин не дал — крепко держал за бёдра, всё ещё внутри. — Не двигайся, — тихо сказал он Чану, а потом поднял взгляд на вошедших. Спокойно. Почти нагло. — Вы рано. Хан закрыл лицо руками. — Мы… мы думали, вы спите! Или… или в студии! Почему на кухне?! Минхо наконец заговорил — голос ровный, но в нём сквозило что-то между шоком и усталым смирением. — Вы серьёзно? На кухонном столе? Там же мы едим. Чан покраснел так сильно, что даже уши горели. Он всё-таки попытался отодвинуться, но Хенджин только сильнее прижал его к себе — не грубо, а так, будто защищал. — Мы… извините, — выдавил Чан. — Мы думали… никого нет. Хан всё ещё прятал лицо в ладонях. — Я сейчас ослепну. Нет, правда. У меня в голове теперь картинка на всю жизнь. Минхо вздохнул. Долго. Очень долго. Потом подошёл к плите, выключил газ под кастрюлей. — Лапша уже переварилась, — сказал он буднично. — И да, я её выкину. Потому что аппетит пропал навсегда. Хенджин наконец медленно вышел из Чана — тот тихо всхлипнул от ощущения. Хенджин подтянул штаны Чану, застегнул свои, потом обнял его сзади за плечи, как будто ничего не произошло. — Мы уберёмся, — сказал он спокойно. — И стол продезинфицируем. Обещаю. Минхо посмотрел на них обоих — сначала на Чана, потом на Хёнджина. — Вы больше не прячетесь, да? Чан опустил взгляд. Кивнул. — Не прячемся. Хан наконец убрал руки от лица. Посмотрел на них с каким-то странным выражением — смесью ужаса, зависти и… умиления? — Ладно. Знаете что? Я рад за вас. Правда. Но, блять… предупреждайте! Хотя бы записку на двери вешайте: «Не входить, происходит любовь». Минхо фыркнул — первый раз за всё время. — Любовь, говоришь. Хан пожал плечами. — А что это было? Не любовь? Повисла тишина. Потом Чан тихо засмеялся — нервно, но искренне. Хенджин улыбнулся уголком губ, прижал губы к его виску. — Любовь, — подтвердил он. Минхо покачал головой, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Идите в комнату. Оба. Я сейчас стол отмою. И если завтра утром я увижу хоть одну крошку подозрительного происхождения — вы оба будете драить кухню зубными щётками. Хан уже начал хихикать. — А я сниму это на видео. Для архива группы. — Хан, — одновременно сказали Чан и Минхо. Но никто уже не злился. Они ушли в комнату Чана — держась за руки, не прячась. Дверь закрыли. Но не заперли. Потому что теперь прятаться было незачем. А на кухне Минхо действительно мыл стол — молча, сосредоточенно. Хан сидел на стуле, подперев подбородок рукой. — Они милые, да? Минхо не обернулся. — Они идиоты. Пауза. — Но да. Милые. И кухня снова наполнилась запахом моющего средства. А в комнате напротив тихо звучал смех — уже не стыдливый, а свободный.