The Sorcerer and the Storyteller

Когда Майк просыпается, с лестницы льётся свет. Ему холодно, а в спине вспыхивает резкая боль. Наверное, все же было не лучшей идеей засыпать, свернувшись калачиком в углу дивана, но правда в том, что он и не рассчитывал уснуть. В течение нескольких часов после того, как Уилл спустился в подвал, Майк сидел в тусклом свете, не в силах выбросить из головы воспоминание, которое тот пробудил в нем. Уилл в конце концов заснул на другом конце дивана, и, так как Майк понимал, что с ним этого в ближайшее время не произойдёт, он осторожно накрыл своим одеялом свернувшегося калачиком парня. Это объясняет, почему он замёрз и мучается от боли. Уилл, с другой стороны, похоже, чувствует себя хорошо. Он полулежит лицом к спинке дивана, с плечами на подлокотнике и согнутыми коленями, и он всё ещё спит. Он тихий, но Майк узнает ритм его дыхания во сне где угодно. Это напоминает ему о тех временах, когда они устраивали ночёвки и играли в D&D или другие игры до поздней ночи у него в подвале, чтобы все четверо могли разместиться вместе. Майк и Уилл обычно делили огромный потрёпанный диван, и Майк помнит лёгкий вес ног Уилла в носках у своего живота и то, как это заставляло его чувствовать, что он не один в своих снах. Теперь они уже не дети, и этот диван слишком мал для них двоих, но он совсем не против. Как и в старые времена, ощущение ног Уилла, прижатых к его голеням, приносит ему утешение, близость заставляет его чувствовать, что, возможно, не так уж многое и изменилось. Конечно, на самом деле изменилось всё. Большая часть причины связана с Изнанкой и всей сверхъестественной ерундой, через которую им пришлось пройти за последние несколько лет. Но он обманывал бы себя, если бы не признавал, что тоже сыграл роль в том, как изменилась их дружба с Уиллом. И Майк больше не собирается обманывать себя. Порой он вёл себя как настоящий придурок, теперь он это понимает. И он понимал и тогда, но так и не смог перестать, и никогда не знал, что сказать, в конце концов просто смирился с тем, что он и Уилл отдалились друг от друга. А потом Уилл переехал в Калифорнию, и Майк потерял его и Оди одновременно. В тот год что-то внутри него сломалось, но он всё ещё отказывался внимательнее присмотреться к тому, что это было на самом деле. Он сосредоточил всё свое внимание на Оди, на написании писем ей и на том, чтобы она знала, как сильно он по ней скучает, а Уилл отдалялся всё дальше и дальше, оставляя в груди Майка дыру, которую он упорно отказывался признавать. Всё это привело к катастрофическим весенним каникулам 86-го года, когда Майк облажался по полной программе. Не говоря уже о неделях после его возвращения, когда с ним приехали Байерсы и Оди. Он понимал, что всё, за что он так упорно боролся, даже когда стало ясно, что всё это – лишь карточный домик, вот-вот рухнет прямо у него на глазах, и всё же он отчаянно цеплялся за всё это. У Майка всегда был талант не замечать того, что находится прямо перед ним. Ему потребовалось много времени, чтобы разобраться в чувствах, которые порой грозили поглотить его целиком. Но теперь, наконец, Майк научился видеть. И вот что он видит: лицо Уилла, спокойное во сне, мягко освещённое светом утра. Его брови отбрасывают мягкую тень на веки, длинные ресницы веером подрагивают на щеках. Его губы слегка надуты, уголки подняты вверх. Его каштановые волосы с прической под горшок, которую он носит с тех пор, как Майк познакомился с ним в детском саду, растрепались ото сна. И за этой версией лица Уилла тысячи других, которые были до: маленький, неуверенный в себе Уилл с большими глазами, с которым Майк подружился первым, ставший Уиллом – его сообщником в мелких шалостях, легко смеющимся, но так же легко замыкающимся в себе, с тенью в глазах, которую Майк всегда хотел прогнать; Уилл, которого вытащили из карьера и который на самом деле не был Уиллом, но все же убил в Майке что-то, что уже никогда не вернётся к жизни, и Уилл, который проснулся на больничной койке после того, как его нашла в Изнанке его мать, и которого Майк не смог бы выпустить из виду, даже если бы хотел; Уилл, в котором было что-то тёмное, вирус, гниющий, разрастающийся и заставляющий его выглядеть испуганным, всегда испуганным, как бы Майк ни пытался его защитить; Уилл, чьи глаза стали пустыми и холодными, но который все еще был там, кричал где-то внутри, который боролся с монстром в своем разуме изо всех сил и который смог вернуться; Уилл, который был раздражён, что его друзья больше не хотели играть в их любимую игру, которого Майк не понимал, даже не пытался понять, которого Майк неоднократно ранил, потому что ему не хватало ума; Уилл, который пытался что-то сказать Майку, когда тот не хотел слушать, и затем Уилл, которого Майк наконец начал слышать и видеть. И в конце Уилл, которого он видит, – это тот, кто стоял, протянув руку к Майку, сдерживая монстра, готового разорвать его на куски. Тот самый Уилл, который посмотрел страху в глаза, превратил его в силу и спас жизнь Майка. Дыхание Уилла сбивается, и Майк понимает, что он просыпается. Он точно знает, в какой момент его ресницы затрепещут, и он откроет глаза. Поэтому он знает, когда нужно отвести взгляд, чтобы не быть пойманным. Но от этого боль не становится меньше. — О, чёрт, — бормочет Уилл, просыпаясь, и Майк тут же возвращает взгляд на него. — Что случилось? — спрашивает он, не в силах сдержаться. — Я уснул. Надолго, — Уилл тянется, и Майк с облегчением выдыхает. — И… я украл твое одеяло? О боже, прости, — широко раскрыв глаза, он садится на диване так, чтобы занимать меньше места, и Майк оплакивает тепло его ног на своих голенях. — Всё в порядке, — Майк тихо смеется. — Тебе нужен был отдых. — Как и тебе. Без обид, но ты всё ещё выглядишь так, будто не спал целую вечность, — Уилл хмурится, и Майк понимает, что он смотрит на его тёмные круги под глазами, где его тонкая бледная кожа ничуть не скрывает усталости. Уилл и понятия не имеет, что это более или менее нормальное состояние Майка с тех пор, как новость о существовании ужасного нового измерения, населённого монстрами, стремящимися похитить и убить его друзей, нарушила его режим сна. — Я поспал немного, — говорит он, пожимая плечами. — Не говоря уже о том, что этот диван изначально был для тебя слишком маленьким. Тебе нужно было выбрать один из тех, что наверху, — продолжает Уилл, как будто Майк ничего не говорил, и это вызывает улыбку на его лице. Уилл, может, и забыл его, но он всё так же любит указывать Майку на его промахи. — Честно говоря, я думаю, этот диван слишком маленький для нас обоих. Ты ненамного ниже меня. Думаю, на нём нормально поместилась бы только твоя мама, а я предположил, что вы захотите спать вместе наверху, — отвечает Майк, потому что, боже упаси, он упустит возможность поспорить. Уилл закатывает глаза. — Я могу спать в другой комнате отдельно от моей мамы, спасибо большое. Майк с трудом сдерживает желание позволить улыбке растянуться до ушей. — Ну, теперь ты доказал это, — бросает он, и Уилл краснеет, щёки приобретают интересный розовый оттенок. — Ты всегда такой… такой... — пытается он подобрать нужное слово. — Упрямый? Раздражающий? Надоедливый? Я всё это уже слышал, — говорит Майк, посмеиваясь. — Я хотел сказать самоотверженный, — парирует Уилл. — Я известен своей щедростью, если ты это имеешь в виду, — отвечает Майк, безмерно радуясь тому, что Уилл с трудом сдерживает собственную улыбку. — Беру свои слова обратно. Раздражающий – как раз то, что нужно, — фыркает Уилл, отворачиваясь, и Майк понимает, что он улыбается. Приятно разговаривать с Уиллом вот так. Их маленькие шутки, их привычка подтрунивать друг над другом всегда были одной из его любимых частей их дружбы. Это и ещё тот ​​факт, что они бы последовали (и действительно следовали) друг за другом в ад. — Придержи своё окончательное мнение обо мне, пока не увидишь, какой завтрак я могу приготовить, — хмыкает Майк, вставая с дивана и потягиваясь затёкшими конечностями. Боже, он чувствует себя стариком. Уилл морщится, когда он намеренно щёлкает несколькими позвонками, растягивая спину. — Ты точно берёшь диван наверху сегодня ночью, — бормочет он, откидывая одеяло и вставая сам. — Как пожелаете, мой господин, — бросает Майк через плечо, уже направляясь к лестнице. Несмотря на обещания Майка, завтрак ничем не примечателен – хлопья с молоком, так как готовить на маленькой кухне станции невозможно. После того, как все они трое едят, Джойс решает позвонить мистеру Кларку домой, чтобы узнать, есть ли какие-либо новости о телеметрическом трекере. Недовольный Мюррей говорит, что учителю естествознания не хватает какой-то важной детали для его конструкции, и что он собирается пойти и поискать её где-нибудь в городе, и, если он не найдёт её, ему, возможно, придётся выехать за контрольно-пропускные пункты, что займёт ещё больше времени. После этого Джойс возвращается в подвал, чтобы снова попробовать связаться с Хоппером, что является не самой весёлой работой, но кто-то должен её делать, и она вызывается добровольцем. Уилл, кажется, пребывающий в задумчивом настроении, садится за стол у окна и начинает рисовать, музыка слабо слышна из его наушников, что, как говорит себе Майк, хорошо. Меньше шансов, что Векна сможет снова его проклясть. Однако это не оставляет Майку занятия лучше, чем сидеть и беспокоиться обо всех вещах, которые от него не зависят, а это, если быть реалистом, большинство. Краткий список: Холли похитили три ночи назад, в ту же ночь, когда Хоппер пробрался в Изнанку и потерялся там; Оди отправилась туда же вслед за Холли и до сих пор не вернулась. Два дня спустя Стив, Дастин, Джонатан и Нэнси решили въехать прямо во врата, чтобы попытаться проследить за демогоргоном, и с тех пор о них никто ничего не слышал. Наконец, им не только не удалось найти Холли, но они ещё и потеряли одиннадцать других детей, и они попали в руки Векны. Вдобавок ко всему этому, Уилл взял под контроль коллективный разум своими новыми способностями, и Векна проклял его. По его мнению, если сложить всё это вместе, их ситуация выглядит безнадёжной. Всё, что они могут, это ждать и надеяться, что что-нибудь произойдёт: что кто-то вернётся из Изнанки или что телеметрический датчик Дастина будет обнаружен с помощью устройства, которое строит мистер Кларк. Ситуация на самом деле довольно мрачная. Единственное, за что Майк благодарен, – это то, что Уилл здесь, с ним, и, хотя он, возможно, не всё помнит, он в безопасности, по крайней мере, пока. Не имея лучших занятий и чтобы немного отвлечься, Майк заходит в кабину станции и начинает перебирать кассеты звуковых эффектов, которые Стив включает в определённые моменты трансляций Робин. Он находит и проигрывает самые разные звуки, включая мяуканье более десяти разных кошек и набор случайных фраз на французском, произнесенных кем-то с очень низким голосом. В какой-то момент Майк обнаруживает, что снова и снова включает звук кухонного таймера. «Боже, что я, чёрт возьми, вообще делаю?» — думает он отрешённо, словно загипнотизированный. — Что ты делаешь? — спрашивает Уилл из двери студии, заставляя его слегка вздрогнуть, и он тут же перестаёт играться с кассетой кухонного таймера. Как долго Уилл стоял там, наблюдая, как он проигрывает запись? Боже, должно быть, он выглядит как сумасшедший. — Я… э-э, ничего, просто… тренируюсь, на случай, если когда-нибудь захочу стать радиоведущим? — это звучит скорее как вопрос, чем как ответ. — Серьёзно? На лице Уилла искреннее недоумение. «Нет, ни за что на свете», – хочет ответить Майк, но это точно сделает его ещё более сумасшедшим в глазах Уилла. Поэтому он продолжает блефовать. — Конечно, — улыбается он. — Хорошо, — Уилл слегка приподнимает брови, но выглядит так, будто верит ему. — Ну, хочешь, я вернусь позже? — Нет! Боже, нет! — практически кричит Майк, и Уилл вздрагивает. — То есть, нет, всё в порядке, я могу попрактиковаться в другой раз. Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает он, надеясь не показаться слишком отчаянным. Если бы он провёл в этой комнате достаточно времени, он бы точно сошёл с ума. Расхаживать по комнате уж точно полезнее для здоровья, чем сидеть здесь. Уилл выглядит немного озадаченным, но в конце концов просто пожимает плечами. — Ладно. Я просто хотел показать тебе кое-что, что я нарисовал. Из воспоминания, — объясняет он немного смущённо. — О! Конечно, — Майк старается не показаться слишком нетерпеливым, но, вероятно, у него это не получается. Он всегда обожал творчество Уилла: он хранит все рисунки, которые тот дарил ему с детства, и, хотя он никому в этом не признается, когда Уилл был в Калифорнии, он очень часто доставал папку из-под кровати и перебирал свою коллекцию, чтобы чувствовать себя немного ближе к другу. — Да, ну, так вот... ты, наверное, помнишь, в средней школе был тот бал зимой... — начинает Уилл, теребя сложенную бумагу в руках. — Снежный бал, — кивает Майк. — Да. Тот, что из этого воспоминания, был, кажется, три года назад? Одна девочка из школы пригласила меня на танец... Майк слишком хорошо помнит тот Снежный бал. Прошло всего несколько недель после того, как Уилла захватил Истязатель Разума, и после катастрофы в лаборатории Хоукинса, когда Боб Ньюби, солдаты и учёные были растерзаны стаей демопсов. — Точно, бал 84-го, — говорит он, гадая, помнит ли Уилл что-нибудь из той череды трагических событий, может быть, что-то о Истязателе Разума, и напрягаясь при мысли о возможности этого. — Да, наверное. Ну, я слушал песню с моей кассеты, «Every Breath You Take» The Police, и кое-что вспыхнуло у меня в памяти. Всё, что я помнил, – Лукас и Макс вместе на танцполе, а потом твоя сестра пригласила Дастина на танец, что было одновременно странно и мило. Но только сейчас я увидел тебя… ну, я увидел это, — Уилл наконец разворачивает лист и суёт его в руки Майка, словно пытаясь от него избавиться. Рисунок сделан синей шариковой ручкой, вероятно, потому что у Уилла здесь нет его крутых кистей, красок и прочего. Но от этого он не менее детализированный и прекрасный. Посреди танцпола близко друг к другу стоят Майк и Оди, их лбы соприкасаются, Оди обнимает его за шею, а его руки лежат на её талии. Паркетный пол спортзала мягко отражает их силуэты среди воздушных шаров и мишуры. Они, конечно, совсем маленькие: Майк с круглыми щеками и копной волос в несочетающемся образе из такого количества слоёв, что он помнит, как потел тогда, но не осмеливался ничего снимать, чтобы не испортить вид; и Оди, с мягко зачёсанными назад волнистыми волосами, в сером платье до колен и поясом на талии. Майк помнит, как у него перехватило дыхание при появлении Оди в дверях спортзала, когда он уже давно потерял надежду. Как никто из них не умел танцевать, поэтому они просто покачивались на месте, счастливые уже от того, что могут обнять друг друга. Он также помнит, как нервничал, боясь сделать что-то не так, а потом попытался поцеловать её, потому что видел, как это сделали Лукас и Макс, и он был так рад видеть Оди, что должен был показать ей свою радость, верно? Все детали на рисунке Уилла такие, какими их помнит Майк, вплоть до обуви, которую они носили. Но по рисунку вокруг них словно какая-то аура, будто они погружены в свой собственный мир, не видя и не слыша ничего кроме друг друга и, возможно, музыки. И это не то, что Майк помнит – он помнит скорее неловкость, ощущение, что все на них смотрят, осознание того, что его друзья всего в нескольких шагах от них и наблюдают за ними. — Это она, да? Оди, — предполагает Уилл, когда Майк какое-то время молчит. — Да, — Майк наконец поднимает голову, чтобы посмотреть на Уилла. — Хоппер разрешил ей выйти один раз ради бала. Тогда она ещё скрывалась от военных, — объясняет он. — В моём воспоминании вы двое выглядели счастливыми, — тон Уилл мягкий, и за его словами повисает невысказанный вопрос: «Что же случилось?» — Я знаю, что был рад её видеть, — и это чистая правда. — После… Ну, мы многое пережили той осенью, с Изнанкой и монстрами, — он останавливается на такой формулировке. — А до этого я долго её не видел. Я скучал по ней, — заканчивает он, и, как ему кажется, в этом и заключается вся суть. Он скучал по Оди весь тот год, мечтал, чтобы Уилл смог с ней познакомиться, мечтал, чтобы у них было больше времени вместе. И когда он наконец вернул её, он почувствовал, что должен взять от этого максимум, начать всё с того места, где они остановились, даже если прошел целый год, и Майк пережил так много. — А что насчёт тебя? — спрашивает Майк, поддаваясь моменту. — Ты был счастлив в тот вечер, в твоём воспоминании? По правде говоря, он всегда хотел это знать. За последний год или около того Майк не раз ловил себя на мысли, что именно в тот вечер они с Уиллом и начали отдаляться друг от друга, поначалу даже не осознавая этого. Оди исчезла на целый год, и Уилл нуждался в Майке больше, чем когда-либо. Затем он вернул Оди, и внезапно стал уделять ей всё своё внимание, а Уилл тихо ускользал из жизни Майка, словно морской отлив. Он размышлял, а не чувствовал ли Уилл себя так, будто с ним обращались как с временной заменой, как с утешительным призом, в то время как Майк всё это время хотел именно Оди. Для Майка это не было так, но, оглядываясь назад на своё поведение, он понимал, что всё выглядело именно так. — Э-э, я не знаю, — этот вопрос будто застаёт Уилла врасплох. Майк предполагает, что тот ожидал, что он расскажет об Оди больше. — В каком-то смысле, я думаю, так и было. Я был рад быть там со всеми вами. И, думаю, я также помню, как смотрел на Макс и Лукаса, а теперь, видимо, и на тебя и Оди, и чувствовал, что, может быть, я… немного отстаю от вас? Это как-то глупо, — тут же добавляет Уилл, закатывая глаза. — Это не глупо, — серьёзно обрывает его Майк. — Мы действительно иногда вели себя как идиоты. Думаю, мы слишком увлеклись всей этой историей с девушками. В смысле, мы почти не общались с Дастином после того, как он вернулся из научного лагеря следующим летом. Он качает головой при воспоминаниях, как после окончания школы, когда он мог наконец спокойно посещать домик Хоппера, он проводил день за днём с Оди, потому что они так долго были разлучены, что ему казалось, что им нужно наверстать упущенное. Как он ревновал после их ссоры, когда Оди подружилась с Макс и, казалось, предпочла её ему, как он чувствовал себя обделённым вниманием, не осознавая при этом, что он всё это время пренебрегал Дастином и Уиллом. — Думаю, я слишком остро реагировал, — всё же говорит Уилл. — Я помню, как Лукас и Макс несколько раз расставались, и он немного раздражался по этому поводу, но потом она всегда принимала его обратно, и он переставал унывать. И не то чтобы он проводил всё своё время с Макс – он всё ещё много был со мной и Дастином, так что всё было в порядке... Я всё ещё… не очень помню тебя, — добавляет он, качая головой. «Меня было не так много в воспоминаниях о том лете», — хочет сказать Майк. Он тогда почти не виделся с друзьями, а когда и виделся, то присутствовал лишь наполовину. Боже, он действительно вёл себя как идиот. — Мне, наверное… трудно это понять. Судя по тому, что говоришь ты, моя мама и все остальные, ты был рядом почти всю мою жизнь. Так почему же я тебя не помню, Майк? Кем ты был для меня? — спрашивает Уилл, раздражённое разочарование слышится в последней фразе. Майк замирает, поражённый неожиданным вопросом и ощущением дежавю. Это не первый раз, когда Уилл задаёт ему подобные вопросы. — А как же мы? — спрашивает Уилл. Они на катке «Ринко-О-Мания», и Оди только что разбила роликовым коньком лицо какой-то девчонки, той самой, которую она называла своей подругой в письмах Майку. Целый год Оди лгала ему, и он не понимал почему. Уилл тоже ничего не сказал об этом, и Майк понимал, что поступал несправедливо, но он не мог найти Оди, он был расстроен, так что он всё равно обвинил в этом Уилла. — Что? — Ты злился, что я с тобой не разговаривал? Кажется, ты ясно дал понять, что тебя не интересует ничего из того, что я говорю, — во взгляде Уилла был вызов. — Это неправда, — парировал Майк. — Ты звонил, может быть, пару раз! Прошёл уже год, Майк. Тем временем у Оди, типа, книга писем от тебя, — возмутился Уилл, и вот она, эта тень, висящая между ними. Майк сказал очевидное, то, что всегда обеспечивало ему алиби: — Потому что она моя девушка, Уилл. — А мы? — спросил тот, потому что из них двоих он всегда был более смелым. — Мы друзья! Мы друзья, — ответил Майк, пытаясь убедить в этом себя так же, как и Уилла. Потому что это разделение имело смысл. Это то, что разделяло Оди и Уилла в голове Майка: девушка и друг, Оди и Уилл, хотя часть его понимала, что эта граница размывалась без его участия и без его разрешения. Но Майк не был смелым, не был храбрым, он боялся, и, возможно, это было несправедливо по отношению к Уиллу, но он не мог делать это сейчас. — Ну, раньше мы были лучшими друзьями, — Уилл отказался уступать, сопротивляясь ярлыкам, которые Майк пытался навязать, потому что, возможно, с этими ярлыками границы между этими двумя людьми, о которых он так заботился, остались бы чёткими и ясными. Правда в том, что за восемь месяцев с тех пор, как Байерсы переехали в Калифорнию, Майк скучал по Уиллу так же сильно, как по воздуху, которым дышал. Ни одно письмо не казалось достаточным, потому что ничто не могло сравниться с присутствием Уилла рядом, в Хоукинсе. За исключением одной ужасающей недели в ноябре 1983 года, Уилл был рядом с Майком каждый день его жизни с самого начала, с детского сада, а потом, в один прекрасный день, его просто не стало. Переход в старшую школу без Уилла казался окончательным, словно начало новой главы его жизни, частью которой Уилл уже не будет. А жизнь без Уилла была жизнью, которую Майк не мог даже представить себе. Пока она не стала реальностью. Майк пытался писать.

«Сегодня был первый день школы, как в Калифорнии, наверное. Было так странно на линейке, когда твоё имя не назвали первым по списку из Партии, как всегда. Думаю, тогда до меня наконец дошло, что ты больше не будешь ходить с нами в школу каждый день...»

«Сегодня за обедом мы познакомились с одним парнем, его зовут Эдди Мансон. Он старшеклассник, ну, он старшеклассник уже пару лет. Он пригласил нас в свой клуб D&D. Дастин и Лукас в восторге, но я не уверен. Не думаю, что хочу играть в D&D без тебя...»

«Наверное, там всё выглядит совсем по-другому, солнечно и сухо? У тебя, наверное, столько новых дел, новых друзей, новых увлечений. Хоукинс всегда один и тот же, за исключением того, что теперь здесь нет тебя. И мне трудно перестать думать о твоём отсутствии...»

«Сегодня мы сыграли первую часть кампании Эдди, и, Уилл, тебе бы он очень понравился. Он потрясающий мастер подземелий. Намного лучше меня. Он говорит разными голосами и делает всякие звуковые эффекты, он играет NPC так, будто они реальные люди. Его рассказы просто что-то с чем-то. Я всё думал о том, как бы ты смеялся над его шутками, как бы ты предупреждал нас, когда мы бросались в одну из его ловушек, как бы ты спасал нас, когда мы оказывались в сложной ситуации. Уилл, сегодня я скучал по тебе сильнее всего с тех пор, как ты уехал…»

Но он не мог отправить эти письма. Он хотел разговаривать с Уиллом каждый день. Он часто звонил по номеру, который Уилл прислал в первом письме, но линия всегда была занята, вероятно, из-за новой работы Джойс, которая должна была весь день обзванивать людей. К тому моменту, как в Калифорнии наступал вечер, в Хоукинсе уже была ночь, и в конце концов Майк просто сдался. Но он не мог сказать Уиллу ничего из этого. Он не мог сказать ему, что не писал, потому что единственное, что он хотел написать, было: «Я скучаю по тебе». Он недостаточно смел, никогда не был. Поэтому он перешёл в оборону, подавляя свои чувства, пытаясь вернуть их на место, в границы. Ему удалось лишь снова обвинить Уилла. — Ну, тогда, может быть, тебе стоило чаще связываться, я не знаю. Но почему это моя вина? Почему я плохой парень? — спросил он, и разочарование Уилла сразу стало очевидным по тому, как он отвёл взгляд, словно почувствовав, что Майк его не слышал. Он не ответил, вся энергия покинула его, и от вида этого у Майка сжался желудок. Но ведь это было то, чего он хотел, не так ли? Чёткие границы. Девушка и друг. Уилл твёрдо стоявший в графе «друг». Так почему же всё это казалось таким неправильным? Обычно Майк ответил бы без колебаний: «Я твой лучший друг». И это правда. Они были лучшими друзьями большую часть их жизни. Но Уилл спросил, кто для него Майк. И хотя он пытался игнорировать это, он думает, что уже давно знает ответ. И он хочет сказать: «Прости. Раньше я не хотел этого знать, но теперь знаю. И теперь я знаю, кто ты для меня». Но как только он открывает рот, чтобы ответить, телефон станции громко звонит, пугая и его, и Уилла. — Э-э, нам стоит ответить? — спрашивает Уилл, сомневаясь. Майк тоже не уверен. В конце концов, ни один из них здесь не работает. Что они вообще могут сказать? — Эм, я не уверен. Но, думаю, стоит. Это может быть Мюррей или Робин, — наконец говорит Майк и идёт поднять трубку, висящую на стене. Оказывается, что это Лукас звонит из больницы. И слава богу, что он решил ответить, потому что он сообщает потрясающую новость: Макс вышла из комы. — Святое дерьмо! Когда?! — практически кричит Майк в трубку, заставляя Уилла обеспокоенно посмотреть на него. — Всего пару минут назад! Я поставил Кейт Буш, как всегда, ты знаешь... — выпаливает Лукас, и Майк слышит, что тот едва сдерживает слёзы. — Мы знали! Ты знал, Лукас, что она всё ещё там, — восклицает Майк, всё ещё торжествуя, но теперь уже мягче. Глаза Уилла расширяются, когда он понимает, что речь идёт о Макс. Он шепчет её имя, вопросительно глядя на Майка, и он кивает. Уилл расплывается в самой широкой улыбке, которую он видел с тех пор, как тот потерял память, и улыбается в ответ, ликуя. Уилл сбегает в подвал, вероятно, чтобы рассказать Джойс. — Я знаю, я просто… я не мог сдаться… но, Майк, я так боялся, что потерял её, — слова Лукаса перемежаются всхлипами. Майку так хочется крепко его обнять. — Тебе больше не нужно бояться, приятель. Она вернулась. Она дома, — тихо отвечает он. — Да. Да, она здесь. Я… я никогда в жизни не был так счастлив, Майк, — говорит Лукас, в его голосе слышны сильнейшие эмоции, и Майк сам едва не плачет. Последние восемнадцать месяцев были очень, очень тяжёлыми, и особенно тяжёлыми для Лукаса. — Как она себя чувствует? С ней всё в порядке? — спрашивает он – пребывание в коме больше года явно не пошло на пользу здоровью Макс. — Сейчас она почти не может двигаться. Но доктор сказал, что это нормально, так как она так долго не использовала мышцы. Она будет понемногу поправляться, и они сказали, что она может заниматься физиотерапией в больнице, — объясняет Лукас, всхлипывания немного утихают. — Когда она сможет поехать домой? — Думаю, её оставят здесь ещё на несколько дней, чтобы начать физиотерапию и провести несколько тестов, чтобы убедиться, что всё в порядке. — Мы можем приехать к ней? — с нетерпением спрашивает Майк. — Да, э-э, собственно, поэтому я и позвонил. Тебе стоит приехать к ней. Она хочет поговорить с тобой. О Холли. Майк удивленно моргает. — Холли? Что… ты ей сказал, что её похитил Векна? — Она уже знала, и это ещё не всё. Макс видела её. В сознании Векны, — торопится сказать Лукас, как будто это имеет какой-то смысл. — Что за... — Просто… приезжайте в больницу. Она объяснит всё лучше, чем я. Поторопитесь, — говорит Лукас, и Майк уже тянется к стулу за курткой. — Хорошо. Мы скоро будем, — отвечает Майк и кладёт трубку, не дожидаясь ответа. Что, чёрт возьми, значит «Макс видела Холли в сознании Векны?» Неужели Макс всё это время была там? И что там делает Холли? Майк быстро объясняет ситуацию миссис Байерс и Уиллу, которые рады не меньше его, и менее чем через пять минут все трое садятся в машину. По дороге в больницу Майка потрясывает от нервов, волнение смешивается со страхом от мысли, что они не только вернули Макс, но и наконец получат новости о его младшей сестре. Но что, если новости плохие? И если Макс вернулась, где теперь Холли? Когда они наконец добираются до больницы Хоукинса, всем так не терпится увидеть Макс, что администратор пропускает их всех, хотя и ворчит, что обычно разрешено не более двух посетителей одновременно. «Наша подруга только что очнулась от восемнадцатимесячной комы, старая ты мегера», – хочет возмутиться Майк, но решает проявить неуважение к пожилым людям как-нибудь позже. Сейчас он слишком взволнован. Макс всё ещё в постели, но её приподняли в сидячее положение, и Лукас буквально приклеен к ней. Они смотрят друг на друга с такой нежностью, и словно не могут оторвать взгляд друг от друга, и на секунду Майку кажется, что они вторгаются в их личный момент. Но тут Макс поворачивается к нему, зависшему в дверном проёме. — Никогда не думала, что скажу это, но я рада тебя видеть, Уилер, — говорит она, прежний язвительный тон всё ещё на месте. И так приятно снова слышать её голос, что он будет счастлив даже оскорблениям. Он преодолевает расстояние между дверью и кроватью всего за несколько быстрых шагов и без колебаний наклоняется, чтобы обнять её. — Макс! Боже мой, ты нас очень напугала, ты знаешь это? — пытается он упрекнуть её, но голос дрожит. — Ладно, Майк, не будь таким сентиментальным, — фыркает Макс, но, когда он отпускает её, он видит слёзы в её глазах. — Я тоже скучал по тебе, Макс, — Майк ухмыляется, сдерживая собственные слёзы. Она закатывает глаза. — Ну, у меня была твоя сестра, чтобы напоминать о тебе. Боюсь, она такая же, как ты, — отвечает она, но её тон мягкий. Прежде чем Майк успевает спросить о Холли, его бесцеремонно отталкивает в сторону нетерпеливый Уилл, тянущийся обнять Макс за шею. — Уилл! Ты в порядке? — спрашивает Макс, улыбаясь над его плечом. Уилл откидывается назад, смеясь, слёзы свободно текут по его щекам. — Ты спрашиваешь меня? Это ты была в коме больше года! — Ну, да, но это было скучно. А ты тем временем, как мне сказали, обзавёлся чёртовыми суперспособности, что куда интереснее, — улыбается она, хотя в её глазах тень беспокойства. Лукас, как предполагает Майк, рассказал ей о затруднительном положении Уилла. — Хм, да, наверное, но я не помню эту часть, если честно, — извиняющимся тоном говорит Уилл. — Он был потрясающим, — вставляет Майк, не в силах сдержаться – и разве это не повторяющаяся тема, — он убил трёх демогоргонов одновременно. Уилл краснеет, кончики его ушей становятся ярко-розовыми, и Макс улыбается. — В следующий раз ты убьёшь самого этого ублюдка, вот увидишь, — уверенно улыбается она. — Я, э-э, я не знаю... — Уилл неуверенно замолкает. — Ну, я знаю. Ты ранил его, Уилл, ты причинил ему сильную боль. Я почувствовала это. Это одна из причин, по которой я наконец смогла сбежать. Другая причина – гениальная младшая сестра Майка, — и, ладно, теперь ей действительно нужно всё объяснить. — Подожди, подожди, можешь начать с самого начала? — спрашивает Майк. Макс, разумеется, соглашается, тяжело выдыхая. — После того, как Векна меня забрал, я очнулась в каком-то странном месте. Кажется, я на самом деле… умерла на какое-то время, — начинает она, её рука скользит вниз по одеялу в руку Лукаса, который, похоже, пытается отмахнуться от ужасного воспоминания. — Но потом я оказалась в комнате с кучей игрушек, похожей на больничную игровую. И там… были мёртвые дети, очень много. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это было одним из воспоминаний Генри, — она хмурится, пытаясь подобрать нужные слова. — Я запаниковала, и, когда попыталась выйти в дверь, оказалась в другом воспоминании – в одном из воспоминаний Генри о школе. И я прошла через множество воспоминаний таким образом. Это было похоже на лабиринт, и в конце концов я начала ходить по кругу, всегда возвращаясь в игровую комнату. Тогда я поняла, что оказалась в ловушке в его разуме. — Вот почему Оди не могла до тебя добраться, — тихо говорит Майк, наконец-то складывая кусочки пазла в своей голове. — Она искала тебя в камере сенсорной депривации. Много раз. Оди так расстраивалась каждый раз. Майк знает, что она была уверена, что дело в том, что она недостаточно старается. — Боюсь, до меня никто не мог добраться. В конце концов Генри понял, что я там, и пришёл за мной. Тогда мне пришло воспоминание о пещере, в которую он почему-то не последовал за мной. И я спряталась от него там, сделала себе укрытие. Я пыталась сбежать снова, когда он не следил за мной, и один раз мне почти это удалось. Но я не успела добраться до выхода прежде, чем он закрылся, — вспоминает она, в её голосе отчетливо слышна боль от пережитого. Лукас молча сжимает её руку, поддерживая. — Так было до тех пор, пока не появилась твоя сестра. Генри отвёл её в свой старый дом в Хоукинсе, попытался занять её, пока похищал других детей. Он сказал ей, что спас её от монстров, этот ублюдок, и что он собирается спасти и её одноклассников, — в голосе Макс вспыхивает гнев. — Ей потребовалось некоторое время, чтобы поверить мне, учитывая, что в последний раз, когда она обо мне слышала, я была в коме полтора года. Но она умная девочка, и в конце концов она поверила. И мы придумали план побега, вместе. А Генри в это время привёл в дом других детей. — Майк кивает, они все помнят эту часть. — Но, когда он вернулся, с ним что-то было не так, как сказала Холли. Он выглядел ослабевшим, даже больным. Как будто что-то ранило его, когда он забирал других детей. Думаю, это был Уилл, — заявляет Макс, и все поворачиваются к нему. Могло ли убийство демогоргонов так сильно навредить Векне? Они все коллективный разум, Майк знает, но они и раньше убивали существ из Изнанки, чтобы ослабить Векну с разных сторон, и это лишь отвлекало его на короткое время. Как Уилл мог нанести такой долговременный вред? — Я… не помню, как сделал это, — говорит Уилл, несколько расстроенный, но в то же время смирившийся. Майк подходит к нему, сам того не осознавая, его плечо касается плеча Уилла. — Он убил демогоргонов, а потом впал в какой-то транс, словно Векна пытался проклясть его, — пытается объяснить Майк, надеясь заполнить пробелы. — Лукас об этом упоминал. Но я думаю, что когда ты впал в этот транс, ты на самом деле сражался с ним. То есть, ты определенно что-то с ним сделал, — теперь уже более уверенно кивает Макс. — За пещерой была пустыня, и за все время, что я там провела, я прошла много миль, но ничего не нашла. Но Холли догадалась, что выход должен быть где-то там, и в конце концов она его нашла. Это было воспоминание, которое Генри не хотел переживать заново. Он убил человека в заброшенной шахте, когда был ещё ребёнком. Вообще сначала это выглядело как самооборона, но мы не стали задерживаться, чтобы выяснить. Вместо этого мы нашли выход и попали в воспоминания Генри о Холли, о том, как он впервые проклял её. Мы следовали по ним, как по Дороге из жёлтого кирпича, к последнему воспоминанию о её похищении, а оттуда – в его логово разума, или как там это называется, в место, куда он не хотел нас пускать и откуда я сбежала, когда он пытался убить меня в первый раз на кладбище. Он пытался остановить нас, но даже не мог последовать за нами. Это его разум, но он выглядел так, будто разваливался, и Генри пытался всё поддержать в то же время, как преследовал нас, так что в конце концов мы выбрались, — заканчивает Макс. После её слов воцаряется тишина, пока они пытаются осмыслить рассказ. Но у Майка самый насущный вопрос из всех: — Так если ты сбежала и теперь ты здесь… где Холли? — он сглатывает ком в горле, боясь услышать ответ. В глазах Макс мелькает вина, она опускает взгляд на колени. — Она не могла пойти за мной сюда, потому что этот путь вёл к моему телу. Ей пришлось вернуться в своё собственное. Должно быть, именно туда, где Векна держит её, с другими детьми. Где-то в Изнанке, — тихо говорит она. Затем снова поднимает голову, вызывающе. — Я сказала ей бежать, найти ваш дом в Изнанке и спрятаться нём. Я сказала ей, что мы придём за ней, что я приведу тебя, — она смотрит прямо на Майка. Ужас заполняет его желудок, его худший опасения сбылись. Холли совсем одна в Изнанке, напуганная, преследуемая монстрами, ожидающая, когда её семья придёт и найдёт её. Точно так же, как и Уилл, только она ещё младше, чем был он, когда его похитили. Смесь эмоций плещется в нём: отчаяние, страх, ужас, печаль. Но в конце концов, остаются только ледяная ярость и решимость. — Мы вернём её.