Считалочка

В комнате царил тот особый полумрак, когда несколько свечей, дарившие уют помещению, в месте, где назвать хоть что-то домом язык не поворачивался, погасли. Хотя для Флинса, проживающего здесь, в этой постройке сотни лет, это место и можно было назвать домом. Именно здесь он, может уставший, может скучающий, коротал свое время, перелистывая страницы старых книг.  Флинс не спал. Посещал ли сон духов? Могли ли они прилечь на постель и, прикрыв глаза, дать возможность своему телу отдохнуть? Снились ли им сны?  Флинс не спал. Он смотрел, как вздымалась и опускалась грудь спящего на его постели, слушал ровный, спокойный ритм дыхания. Дыхания человека, который даже во сне не забывал, где он – к его груди было крепко прижато копье. Боялся. Других духов? Флинса? Какой бред. Он не собирался причинять ему вреда. Осторожно, словно боясь разбить хрупкий сон юноши, Флинс протянул руку. Его пальцы, около получаса назад крепко державшие острое копье, не дрожали. А дыхание было ровным и спокойным. Нет, ему не было страшно. Не боялся.  Указательный палец замер над лицом юноши, словно выбирая, коснуться ли ему, нарушить ли чужой покой? Оставить ли легкий след на мягкой, покрасневшей от излишнего тепла в комнате щеки юноши?  И вот легчайшее прикосновение. Невесомое, словно осевшая пушинка на кончик носа Иллуги. Под его подушечкой пальца тепло, пальцы обдавало дыханием. Живой? Он здесь? Человек, застрявший в мире мертвых?  Желание Флинса не было странным для духов. Их контакт с людьми... был минимален. Бродя по лесу, в поисках вырвавшихся в мир людей теней, они могли наткнуться на охотников, гнавшихся за кабаном или отдыхающих рядом с костром. Но большинство – большинство, но не все – духов скрывались за стволами деревьев, ускользали в мир мертвых, вспоминая годами встречу. Встречу с человеком.  Люди были... интересны. Но их жизнь слишком коротка, чтобы привязываться к ним. Изголодавшись по общению, дух мог привязаться к человеку, считать его своим другом, ходить на охоту вместе. Поселиться в его деревне. Но... спустя года было необходимо покинуть место, ставшее домом. Духи не старели. А значит люди могли заметить что-то неладное, посчитать колдуном, постараться сжечь на костре. И тогда пришлось бы раскрыть свою личность, дать людям знать, что такое существует. Но нельзя. А еще была вероятность... влюбиться. Сойти с ума. Юноша чуть нахмурился, дернул носом, будто пытаясь стряхнуть назойливую пушинку. А на губах Флинса появилась тихая улыбка. Все люди такие милые, когда спят?  Ресницы Иллуги дрогнули – избавиться от невесомого прикосновения, нарушающего покой, сон, не получилось. Его нежно-голубые глаза, заботливо прикрытые рукой сна, приоткрылись, подсматривая в щелочку за происходящим. Что помешало ему?  Напротив него лицо Флинса, украшенное легкой улыбкой. Это... конец? Сердце сжалось в мгновение. Хотелось вскочить, ударить по руке, сбежать. Сбежать куда подальше! От этого ада, от этого насилия. В лес, в холод. Замерзнуть насмерть. Да, это будет лучше.  Нет, только не это! Не смейте касаться его! И глаза в мгновение закрылись, погружая юношу в темноту. Нет-нет-нет! Все тело, предавшее ранее инстинкт самосохранения, погрузившее Иллуги в сон, дернулось, вжимаясь в кровать, в последнее спасение. Оно боялось, что невесомое прикосновения к нему, спящему, к его носу Флинсу будет недостаточно. Что рука духа, который явно был сильнее его, которому удержать его на кровати не составило бы труда, скользнет от напуганного лица ниже, залезая под одежду. Коснется кожи живота, поведет выше. А он и дернуться не сможет, не сможет и закричать. Нет-нет-нет, пожалуйста, это все сон! Кончик носа, где кожа чувствовала чужое прикосновение, неприятно закололо – слезы подступали к глазам. Он действительно поверил духу? Поверил в то, что его просто так спасли? Нежно-голубые глаза резко открылись, готовые увидеть лицо Флинса, возможно, даже ближе, чем было раньше. Будет ли он его целовать? Или просто изнасилует и уйдет, касаясь лишь нижней части его тела?  Но... перед ним никого. Иллуги схватился за собственный нос, резко поднимаясь на кровати. Испуганный взгляд, замечающий перед собой слезы, забегал по комнате, укутанной полумраком. Искал духа, собирающегося причинить ему вред. И взгляд, напуганный до ужаса взгляд, остановился на деревянном, покрытым тканью – вероятно, скатерть, которой ранее не было – столе. На белоснежном пере, выписывающим в раскрытый блокнот слова. На руке Флинса, облаченной в перчатку. Это действительно был сон. Глаза оттенка холодного солнца отвлеклись от письма, переведя свое внимание на юношу. — Вы проснулись, – его взгляд опустился на сжатое в чужих руках копье, – я принес Вам воду. Моя вылазка в Ваш мир удалась, я накрою для Вас стол.  Иллуги перевел взгляд на собственное древко, которому так спокойно уделил внимание Флинс. Да, он действительно не боялся. Не боялся того, что юноша вскочит с кровати, бросится на него.  И острие, остро заточенное, смотрело в чужое сердце. Угрожало расправой, расправой за вторжение. Расправой? Это сон. Да, точно сон. Дух не успел бы переместиться так быстро, да?  Взгляд невольно упал на ведра, стоящие около двери. Флинс принес ему воду, чтобы юноша смог смыть с себя грязь, чтобы утолил жуткую жажду, сковывающую горло. Добыл пропитание для него. Совершил вылазку в его мир. А сон... это всего лишь сон. Кошмар, его настоящий кошмар.  — Спасибо, – не отошедший ото сна голос предательски перешел на шепот.  Кивок вышел неуверенным. Как и его благодарность. Еще не проснулся? Или не до конца верил в то, что это был лишь сон? *** Перед юношей опустилась тарелка, полная еды. Ее аромат... Аромат мяса, едва вытащенного из печи. И он обволакивал, заполняя легкие. Нет, это пахло слишком вкусно, так, что предательский желудок давал знать о голоде.  Рука духа бережно уложила тарелку на стол, на скатерть, чья белизна отдавала чем-то аристократическим. Нет, юноша не видел настолько белых, чистых тканей. Только все в пятнах от детской неумелости удержать кусок еды, да от пролитых напитков по неосторожности даже взрослых. Нет, он из другого мира. Мира, где не было такой чистоты.  Иллуги успел смыть с себя грязь на улице, в снегу, на морозе. И для него не было чем-то странным. Он привык, дрожа от холода, обливаться холодной водой. В Скандинавии едва ли это было чем-то неожиданным. В Скандинавии, век которой исчислялся двенадцатым, по словам книг.  Мясо смотрело прямо на юношу, ждало. Съест ли он его? Он ведь сжимал под столом нож, данный ему ранее. Сжимал до боли, до потеплевшего железа на ручке.  И Флинс, проведя пальцами по скатерти, смотрел на Иллуги. Ждал, пока тот приступит к трапезе? Да, ждал.  Еда отравлена? В ней афродизиак? Снотворное? Она убьет его? А внутри голос. Голос, стучащий по деревянному столу, кричавший юноше не есть это. Не смей! Нет, даже не думай! Разум отдавал приказ не прикасаться, и тело слушалось. Нож уже обжигал своим теплом похолодевшие от страха ладони.  Иллуги медленно перевел взгляд на сидящего напротив Флинса. — А Вы... – юноша еще сильнее сжал нож, – Вы не будете? — Духи не нуждаются в еде, – Флинс перевел взгляд на пейзаж за окном, – но я могу попробовать, чтобы Вы не переживали.  Он... догадался. Знал, о том, что Иллуги едва ли доверял. Вернее вовсе не доверял.  Взгляд нежно-голубых глаз опустился на стоящую перед ним тарелку, скользнул к кружке с водой. Вряд ли вся эта церемония имела смысл. На духов едва ли действовал яд.  — Нет, не нужно, благодарю. Пальцы дрожали. Юноша приложил нож к жаренному мясу. Дернуть рукой, отрезать. Нет-нет-нет, он не мог. Не мог! И на тарелку звонко лег столовый прибор, все еще помнящий тепло чужой ладони.  О, все боги, что существуют, за что ему это!  Иллуги скользнул взглядом вниз, на собственный живот. Там, там раньше были чужие руки, чьи касания приносили чувство тошноты. Но она была от омерзения. Да, именно от от него. А сейчас была вновь тошнота, но... от голода. Голода!  Нож скользнул по куску мяса. А нежно-голубые глаза скользнули к Флинсу – улыбался ли он? Злорадно смеялся? Нет. Нет, он просто наблюдал. Внимательно, изучающе, так, будто ожидал... похвалы? Нет, точно не ее. Лицо не было любопытным, не заглядывало чуть ли не в рот. Дух спокойно сидел, имея лишь спокойствие, холод в глазах оттенка холодного солнца.  Первый кусок во рту – а внутри все разрывалось. Болело, давило до жути. В сердце прорастали ветви с колючками, вонзались и ползли дальше, дальше. Цеплялись за горло. А нос неприятно кололо. Он сейчас заплачет? Заплачет от страха?  Хотя... в целом неплохо. Это было просто мясо. Обычный, ничем не примечательный вкус, ни горечи, ни приторной сладости, которых он так боялся. Просто мясо.  Но даже не чувствуя на языке яда, Иллуги, сжимал в дрожащих руках горячий нож, заставляя себя жевать. Давиться не едой, а собственным страхом. Страхом, стоящим черной тенью за его спиной. Его руки уперлись в стол по обе стороны от юноши, пальцы сжимали деревянную столешницу, грозясь сломать.  Проглотить... проглотить было сложнее, страшнее, чем положить кусок в рот. И это нужно было сделать с силой. Но тошнота, мерзкая тошнота подступила к горлу, отвергая еду. И Иллуги зажал свободной рукой рот, боясь, что кусок выйдет наружу. Это будет позор... Нежно-голубые глаза отвлеклись от мяса, от ножа, поднимаясь выше, на Флинса. И они боялись увидеть мерзкую, такую, от которой сердце застынет улыбку.  — Может, Вы желаете поговорить? – пол жалобно прогнулся под ножками стула, едва Флинс встал из-за стола. И его мягкая поступь, такая, что слышен был лишь скрип половиц, а не стук каблуков, направилась к шкафчику, – простите за мою дерзость, но мне выпала охота узнать, как сейчас живут люди. А я, если позволите, расскажу о моем мире. Иллуги опустил взгляд в тарелку. Новый кусок в дрожащих пальцах остановился в воздухе. Как живут люди? Как живут духи?  — Я думаю, мне не особо будет удобно говорить, пока я... – кусок упал на тарелку, – ем. Из открытого шкафчика меж пальцев Флинса показался изящный хрустальный бокал. Хрустальный бокал? Видеть его Иллуги никогда не представлялось возможным. Хрустальный... бокал... Признак знати.  В их позабытую всеми высшими чинами деревушку однажды приезжал какой-то там аристократ, из-за которого Иллуги с Никитой, являющимся вождем, его женой и их детьми были вынуждены разъехаться по домам других жителей деревни, чтобы освободить свой для приезжего и его слуг. Но даже тогда, упустив возможность, выпавшую лишь семье вождя, юноша не смог лично познакомиться с аристократом, выгнанный его слугами, мол: "не родной ребенок – не считается". Мальчику было около одиннадцати лет, и увидеть новое, особенно высокопоставленное лицо... было мечтой.  Перебивая друг друга и безбожно преувеличивая, его братья и сестры наперебой делились тем, что им удалось подсмотреть, пока слуги мужчины не заперли их в детской. Хрустальные бокалы, алая жидкость в них, позже названная Никитой вином, золотые украшения и роскошный наряд. Их рассказ об изящном, невероятно красивом, гладко выбритом лице аристократа, о его голубых глазах, заявление одной из сестер, что она уедет в город и непременно выйдет за него замуж – хотя все понимали, что этого не будет никогда – только сильнее портили мальчику настроение.  И вот, предмет роскоши прямо перед его глазами, стоял, аккуратно поставленный на стол. И он был словно сделан из самого света – тончайший хрусталь переливался в полумраке комнаты. Каждая его линия, ножка, тончайшая, словно веточка только появившегося на свет дерева, чаша, подобная капле воды, смотрели на юношу, приветствуя его пораженный взгляд.  Дна хрустального бокала коснулась алая жидкость – красное вино, привезенное из... откуда в мире мертвых вино? Иллуги медленно поднял взгляд на бутылку, на совершенно спокойного Флинса, наблюдавшего за наполняющей его чашу жидкостью. Откуда в мире мертвых вино? Откуда хрустальный бокал?  — Вы совершенно правы, признаю свое упущение. Рука Флинса изящно подхватила бокал, поднося его к губам. Глаза оттенка холодного солнца проследили за взглядом юноши, направленным на хрусталь. Никогда не видел? Задавался вопросом откуда у него бокал? — Но если Вам будет угодно составить мне компанию в беседе, я расскажу Вам о мире мертвых подробнее. Хотите вино? Едва последние слова коснулись слуха Иллуги, его взгляд резко, слишком резко, поднялся на Флинса, отпивающего алую жидкость. Что!? Но глаза оттенка холодного солнца наблюдали за ним, не отрываясь. Проверяли!? Хотели споить!? — Я не пью алкоголь, но благодарю, – юноша отложил нож, поднося кружку с водой к губам. Взгляд нежно-голубых глаз опустился на жидкость, представшую перед ним. Не мутная. Не отравлена? О, все боги, которые существуют, скажите, что в ней нет яда! — Но все же я хотел бы услышать о мире, в котором нахожусь, – юношеские глаза все еще смотрели в воду. Что хотели увидеть? Свое напуганное, искаженное страхом отражение? — Тогда поведаю Вам все, что могу рассказать человеку. Взгляд Флинса скользнул к тарелке – мясо едва ли было тронуто. Но один кусок, маленький, слишком маленький для того, чтобы наесться, юноша положил в рот.  — Мир мертвых появился еще до того, как нога человека ступала по земле. Пока Ваш мир населяли животные, птицы, насекомые, в моем мире поселились духи, такие как я. Кто нас создал, с какой целью, тогда еще не знали... Иллуги скользнул взглядом по бокалу, из которого спокойно отпивал вино Флинс. Видимо, дух не имел пристрастия пить резко и до дна, как это делали люди из его деревни. Так пили аристократы? — ...но и духов в то время было не так много, как сейчас. Они прыгали меж мирами, наблюдали за животными, устраивали соревнования. Но продлилось это всего лишь столетие – все из них достигли лишь юности. Кто-то решил, что мир скучен, и Ваш и мой. Здесь появились тени, которых Вы могли наблюдать ранее, а у Вас – люди...  Тени. Вот как их называли духи. Да, выглядели они зловеще и явно приносили неприятности жителям мира мертвых.  — ...может, тени существовали и ранее, но их никто не замечал, и их количество возросло. Онипоняли, что их счет высок против слабых, неопытных в бою духов, и помимо нашего устрашения, принялись искать лазейки в Ваш мир. И находили. Наверняка слышали предания о темных силах, убивающих поселения? Иллуги вздрогнул, широко распахнув глаза. Так значит... это не просто небылицы скучающих старух? Значит и правда та сумасшедшая женщина, которую нашли с ребенком на руках далеко в лесу, не врала? Говорила правду о черных людях, погубивших ее деревню? Ее жизнь вскоре оборвалась из-за тяжелых ранений, но несмотря на то, что ей никто не верил, она продолжала об этом говорить до самой своей смерти. Предупреждала всех.  — ...это были они. Вскоре духи окрепли, поняли, как сражаться с тенями, и нам было необходимо вылезать в Ваш мир, убивая теней и избегая людей. Сложилось правило, которое, к сожалению, не все соблюдают, что показываться человеку нельзя. Ведь мы, духи, либо, привязываясь к нашему новому другу, веками страдали после его смерти, либо...  Флинс сделал паузу, отпивая напиток. Ему было что скрывать? Что-то, что он не хотел рассказывать Иллуги? Юноша, последовав примеру духа, поднес дрожащими руками кружку со рту. Вода выплеснулась бы, если бы он не отпил бы ее. Надо... Жажда мучила его. И юноша сделал первый глоток. Проглотить ее, чистую, совершенно обычную, было страшно. Но горло пересохло, тело требовало воды.  — ...есть такие духи как Абаас, которые используют людей в плотских утехах... Все-таки, он что-то скрыл. — ...мне искренне жаль, что он утащил Вас в наш мир. Обычно он совершал насилие на месте, после хвастаясь своим друзьям о еще одном "использованном" человеке.  Обычно не... утаскивал в мир... мертвых? Не утаскивал!?  А перед глазами всплыл тот желтый свет, что окружал его, напуганного, дрожащего от страха. Всплыло мерзкое лицо, потное, грязное, живот вновь почувствовал прикосновение. Аба... Абаас? Так его звали? Дух, стремившийся "испортить" людей, забредших в темный лес. Насиловал. И оставлял умирать. Из рук выпал нож, звонко ударяясь о тарелку.  Слова, эти слова! Они, сказанные Флинсом, отведшим глаза в сторону – стараясь скрыть чувство... вины? Стыда за своего товарища? Если Абааса можно было таковым назвать – никак не укладывались в голове. Все сказанное значило, что он не единственная жертва этого духа. Нежно-голубые глаза медленно перевели свое внимание на Флинса. Выходило, что утаскивание в мир мертвых – это не метод убийства, а особая... привилегия? Или, наоборот, наказание хуже смерти?  Иллуги посмотрел на собственные руки, осознавая, как сильно тряслись его пальцы. Прыгали, уколотые сотнями иголок. Значит, Абаас раньше был просто насильником, оставляющим своих жертв на поверхности. Люди, забредшие в лес, просто оставались там навсегда, похороненные жителями разных деревень, как погибшие от рук дикого животного. А сейчас... а сейчас что-то изменилось. Дух, действующий уже, видимо, не в первый, и не в десятый раз, поменял свой почерк. Ради... него? Но почему!? Что в нем особенного!? Дрожащие пальцы потянулись к запястью левой руки, нащупывая пульс. Живой. Живой? И пока... нетронутый. И по спине пробежал холодок, несмотря на стоящую в углу печку, греющую все помещение. Греющую помещение ради него. Духи, видимо, не чувствовали холод, Флинсу незачем было растапливать ее. Абаас специально за ним следил? Или он та же случайная жертва, но которой повезло меньше? — Извините за такой вопрос, господин Флинс, – Иллуги и сам не заметил, как такое обращение само вырвалось у него, – у Вас совершенно нет предположений? — К сожалению, я совершенно не представляю, что у него на уме, – дух, подхватив хрустальный бокал, перемешал жидкость в нем, наблюдая за ее движением. Вот оно как. Но тогда как... почему... что в нем особенного? — Простите за вопрос, но, – подхватив кружку с чистой водой, юноша откинул голову назад, вглядываясь в потолок. Слезы , сдержать предательские слезы. Может Флинс плохо знал этого духа? Хотя... – разве во мне есть что-то особенное? Может, духи видят в человеке то, чего не могут увидеть другие люди? Может, он наделен какой-то силой, способной дать духу то, чего он хочет? Изменить мир? Или дело в его внешности? Но она не сказать, что уникальная, или что-то в этом роде. Есть юноши привлекательнее него. И есть... девушки. — Мы видим вас такими, какими вы видите друг друга, – дух поднес хрустальный бокал к губам, – внешность, одежда, тело, пол. Мы не можем читать ваши мысли, видеть, что у вас на душе. Мы, так же как и вы, видим эмоции. Какие-то нам нравятся, какие-то нет. Значит, нет в их зрении чего-то сверхъестественного. Значит, и в нем нет ничего особенного, а Абаасом двигало лишь желание. Но какое желание? Поразвлечься? Посмотреть, что будет, если утащить человека в мир мертвых?  Иллуги сильно зажмурился. Нет, он не хотел больше ничего слышать. Не хотел!  — В нашем мире появилась одна неупокоенная душа, – осторожно начал Флинс, распрямив складку на ткани, лежащей на столе.  А Иллуги почувствовал удар под дых раньше, чем смог понять смысл слов духа. Неупокоенная... душа?   — К сожалению, ее имени я не узнал, поскольку она совершенно не обращала на меня внимания. Но она звала Вас по имени.  Звавшая его по имени? Сердце, бьющееся в груди, пульс, который он нащупал пару минут назад, исчезли, оставляя после себя лишь боль.  А Флинс сидел напротив, неподвижно. Молчал. Но глаза оттенка холодного солнца, наблюдая за юношей, анализировали. Его слова вызвали такую реакцию? Это был кто-то важный? Нет-нет-нет, стойте. Стойте! Со всей силы юноше, крепко сжимающему ткань на столе, прилетела пощечина от отрезвляющего неверия. Глухое, отчаянное отрицание. Иллуги мотнул головой, отодвигаясь от стола. Нет, это не он. Его душа не могла здесь застрять! Нежно-голубые глаза, дрогнув, резко взглянули на замершего духа, ища в его взгляде опровержение. Просто случайность. Просто похожее имя. Но Флинс, смотря на него, словно вновь заговорил с ним в его голове.  Я все видел. Я все слышал. Он там.  По голове что-то ударило огромным, тяжелым молотом, а перед глазами вспышка – его лицо в последнюю секунду, раскрытый в немом крике рот. Кровь на шерстяной рубахе. И желтый огонек, летающий по кругу. Иллуги видел, как тот, мертвый, падал в заснеженный овраг, как его тело летело вниз. Он видел, как его товарищ умер. И грудь сдавило ледяными тисками, перекрывая дыхание. Змея, обвиваясь вокруг шеи, гремела, стучала по ушам, душила, как могла.  — Бьерн... – на выдохе, полном отчаяния, произнес Иллуги. И стул, скрипнув, не выдержал удара юноши – упал, с грохотом ударяясь об деревянный пол. За ним, потерявшим равновесие, мог полететь и Иллуги, еле стоявший на ногах. Но нет. Он схватился руками за стол, глядя на собственную тарелку.  — Я скрыл его от глаз других духов, – осторожно, стараясь заглянуть в помутненный от слез взгляд юноши, продолжил Флинс.  Ему, духу, едва ли нравились чужие эмоции. Они ведь... были негативными. Нет, не было радости, не было улыбки. Страх, страх и слезы.  — Я осмелился предположить, что встреча с ним для Вас будет важна. А посему, чтобы никто из духов не направил его дальше, я поставил барьер.  Нежно-голубые глаза бегали по столу, восстанавливая по крупицам картину мира. Бьерн. Его друг, его товарищ.  — Я смогу с ним увидеться!? – вскрикнул Иллуги.  А крик... нет, не крик. Боль вырвалась сама, отчаянная, громкая. Громкая, как удар юноши кулаками по столу, что тарелка звонко ударилась об дерево, нож подскочил. — Я могу отвести Вас к нему, – но Флинс едва ли был напуган. Вовсе не был напуган, – однако есть необходимость быть осторожными. *** Под ногами впереди ступающего духа, снег, отблескивающий фиолетовыми искрами от фонаря, практически не хрустел и, словно поднимая господина Флинса над землей, не проваливался вниз. Кирилл, часто оборачивающийся на юношу, словно летел, легкой поступью обходя участь провалиться под снег.  А Иллуги, не сводящий взгляда с пути, с еле видных следов Кирилла на снегу, каждый раз проваливался, с трудом преодолевая каждый метр. Духи ничего не весят? И почему он в образе человека? Но вопросов задавать нельзя – они, блуждающие по миру, могут услышать. Лишь тишина была его другом, скрывающим его за своей спиной. Оставалось лишь слушать собственное сердце, болью отзывающееся в груди, снег, хрустящий под ногами. И молчать.  Прижимать копье покрепче к груди, надеясь, что оно, остро заточенное, поможет отбиться от опасности, поджидающей за деревьями. Или идущей впереди.  За деревьями, чьи ветви склонились от тяжести снега, тянулись к земле, ища покой в ней. Поможет ли она им избавиться от ноши? От давления? Избавит ли от участи смотреть на пролетающих мимо теней, ищущих своих жертв? Нет. Она, так же как и ветви, мечтала не знать их, жестоких, изголодавшихся по крови. А вокруг ни души. Ни птичка, сидящая на ветке, не проводит взглядом идущих мимо, ни заяц, оставляя на снегу следы, не скроется в темноте, испугавшись незнакомцев. Только свет фонаря, оседающий фиолетовыми искрами на снегу. Дыхание Иллуги, паром улетающее ввысь, и хруст под ногами. Как долго им идти, Флинс, проронивший фразу: "прошу Вас, не разговаривайте со мной, не произносите и звука", не сказал. Но шли они около... тридцати минут? По заснеженной земле, обходя сугробы, шли, проваливаясь в снег. Вернее, проваливался в снег лишь Иллуги. Их молчание напрягало юношу. Да, напрягало. Но вот напрягало ли его то, что дух постоянно оборачивался на него? И да, и нет. Он не мог определиться. С одной стороны Кирилл, ведущий своего гостя по неизвестной последнему местности... переживал? Ну... наверное, переживал. А с другой стороны... юноша был под вечным присмотром, словно не он один тут не доверял. Боялся ли господин Флинс, что Иллуги проткнет его своим копьем? Какой бред. Господин Флинс, как бы не хотелось этого признавать, являлся последней надеждой на то, чтобы юноша вернулся наверх. Кто знал, что могли сделать с ним другие духи. Сколько они шли? Уже минут... сорок? А впереди скрытый от взора за деревьями заснеженный... овраг. Овраг!? Овраг! Там овраг! И юноша рванул вперед, с трудом вырывая ноги из снега. И его не остановила вытянутая рука Флинса, не остановили сугробы, что утягивали едва ли не под землю. А в груди, сжатой до полусмерти, что дышать... нет, невозможно, отчаянно билось больное, истерзанное сердце. Бьерн!? Бьерн, ты там!? Он должен, должен, он обязан увидеть его! Обязан просить прощения на коленях, может, если такое возможно, отдать свою жизнь, лишь бы Бьерн, невиноватый ни в чем Бьерн, вернулся к своей семье. Увидел свою прекрасную шестилетнюю дочурку, любившую выступать с танцами перед всей деревней, своего сына-шалунишку, которому едва исполнилось три года. Ему нельзя было умирать. Нельзя!  "Будьте осторожны, прошу Вас" Нет-нет, господин Флинс, не разговаривайте! Иллуги хотел слышать лишь голос Бьерна! Юноша, остановившись, секунду всматривался в крутой склон, лихорадочно прикидывая, сможет ли он просто пробежать по склону? Сможет. И медлить было нельзя.  Сорвавшись с места, он прыгнул вниз. Дрожащие руки судорожно цеплялись за торчащие из-под снега корни деревьев, чтобы тело не полетело кубарем вниз, не поранилось, не увидев в конце своего пути Бьерна. Под ногами хрустел и осыпался снег, съезжая вниз вслед за его подошвой, скользящей по склону.  Ноги тряслись, тряслись и болели, но Иллуги не сбавлял темпа. Вперед, только вперед.  "Прошу Вас, осторожнее!" Замолчите! Замолчите, прошу! Где Бьерн? Юноша стоял на месте, внизу оврага, и, до боли сжимая кулаки, тяжело дышал, резко разворачиваясь в каждую сторону. Где Бьерн!? Пульс, напоминающий о том, что юноша тут, что он жив, стучал в ушах. Горло саднило от предательских слез, так, что глотать было больно. Вдох был болезненным. Где Бьерн!? Вперед шагнул Флинс, бросивший быстрый взгляд на запыхавшегося юношу. Что значил этот взгляд? Беспокойство? Осуждение? Непонимание? Если непонимание, то да, да, этот дух и представить себе не мог, что чувствовал Иллуги!  А сердце остановилось, тяжелым, холодным камнем падая куда-то в живот. Больше не живой? Иллуги больше не чувствовал ног, не чувствовал и необходимого воздуха, который, казалось, вокруг превратился в густой, плотный туман. Не вздохнуть. Юноша стоял здесь, смотрел на господина Флинса, на его фонарь, освещающий путь. Смотрел вперед, где был лишь заснеженный овраг. А в голове была вата, сквозь которую мысли-пули обжигали своими словами: Это ты. Ты виноват, что он застрял здесь. Ты виноват, что его убили. Почему ты жив, а он нет? У него семья, дети и жена. А у тебя что? Три рубахи, двое штанов и копье? А, простите, еще карта местности.  Он зовет тебя лишь для того, чтобы крикнуть тебе в лицо "предатель!". Чтобы ты увидел в его глазах презрение, обиду, вопрос "за что?". Страх сдавливал горло, своими цепкими пальцами держа юношу за подбородок. Хотел, чтобы Иллуги увидел эти глаза, полные боли, увидел правду о себе.  Юноша знал, он уже знал, что не выдержит, что разрыдается, упав на колени. Будет просить прощения, роняя слезы. Знал, что его будут ненавидеть. И самым главным ненавистником будет он сам.  Флинс протянул руку вперед, сжимая пальцы в кулак. И стена, невидимая, скрывающая от глаз реальность, раскололась, словно стекло, на сотни мелких осколков. Осыпалась на землю.  — Иллуги, Иллуги, мальчик мой, ты где? Губы юноши зашевелились, складываясь лишь в одно имя – Бьерн. И горло еще сильнее сдавил спазм, колючий, душащий.  Перед ним, перед его глазами, полными слез, его товарищ, полупрозрачный, светящийся изнутри. Так и выглядит душа? Душа человека?  Юноше, чьи глаза наполнились обжигающими слезами, хотелось просто провалиться сквозь землю этого мира, раствориться, лишь бы тот, кого он подвел, не видел его слез. Нет, нельзя.  И в то же время все его тело, его живая, отчаянная часть тянулась к товарищу. Пожалуйста прости, пожалуйста, скажи, что это не он. Что не виноват, что не чудовище!. Нога ступила вперед, хрустом снега привлекая внимание души. — Иллуги, мальчик мой, вот ты где! И Бьерн, едва заметивший юношу, бросился вперед. Ноги его не увязали в сугробах – он мчался, не проваливаясь в снег, словно по твердой земле.  Рука Флинса медленно поднялась вверх, собирая с земли осколки барьера. Он восстанавливал его? "Вы можете разговаривать. Вас никто не услышит" — Иллуги, мальчик мой, я так рад, что ты жив! И едва уловимое дуновение холодного ветерка коснулось плеч юноши. Это... Это касание Бьерна? Это руки Бьерна, всегда казавшиеся такими теплыми и надежными? Обещающими, что все будет хорошо? Мужчина обхватил Иллуги, прижимая как можно ближе к себе. Это... Это объятия Бьерна? Это объятия Бьерна, что кричали: "считай меня своим старшим братом! Я надежнее всех на свете, я не подведу!"? Нет... нет, не может быть. Они холоднее воды в прорубе, они холоднее стужи. Иллуги не мог пошевелиться. Он не мог протянуть руки, обнять в ответ. Он предатель. А предателей необходимо изгонять, а не обнимать, как это сделал Бьерн. — Прости меня... – прошептал юноша. Колени подкосились, позволяя телу съехать вниз. Иллуги не мог стоять на ногах перед тем, чью жизнь погубил. — О чем ты, Иллуги? Нет, он не мог. Он не мог смотреть в глаза Бьерну, видя в них боль от предательства. Да и, если быть честным, юноша, чьи глаза застилали лишь слезы, не увидел бы перед собой даже и лица своего товарища. Щеку обжег жгучий холод – ее коснулась ладонь товарища. Бьерн хотел, чтобы Иллуги видел всю ненависть в его глазах? Этого он хотел?  — Прости меня, Бьерн! – он сорвался на крик, сбрасывая чужую руку, – прости, прошу, это я виноват! – его обожженный холодным ветром лоб коснулся снега, дрожащие от переполняющего отчаяния пальцы залезли в волосы, с силой рванув пряди.  Но Бьерн, вопреки ожиданию Иллуги, что его сейчас затопчут ногами, лег на снег рядом с ним, стараясь найти ответы на свои вопросы в скрытом за волосами лице юноши. — Эй, Иллуги, в чем ты виноват? И нежно-голубые глаза дрогнули. Как в чем!? Как это в чем!? Он не знал!?  Иллуги резко оторвался от земли, сжимая меж пальцев ткань штанов. Он... не знал.  — Ты же, – голос предательски дрожал, – ты же знаешь что ты.. Проглотить ненавистный ком в горле, остановить постыдные слезы – задача невозможная. Как невозможно объяснить Бьерну и то, что он... он... мертв. Нет, нет, это невыносимо. Как это воообще, сообщать кому-то, что он мертв? Это... это... — Что я мертв?  Иллуги резко дернулся, в ужасе распахивая глаза. Он знал!? Он знал и говорил об этом так спокойно!?  — Конечно я знаю, – Бьерн слабо улыбнулся, – я ведь вижу, что от меня лишь душа осталась. Вон какой полупрозрачный. Душа... Да, от его товарища осталась лишь душа, что теперь блуждала по миру мертвых. Там, где застряли они оба. И Иллуги вновь бросился вниз, падая лицом в снег.  — Прости меня, Бьерн! Это я виноват! Нет, он никогда этого себе не простит.  Перед глазами всплыла девушка – жена товарища – которая всегда с теплотой принимала его в их доме. Накрывала на стол, даже если Иллуги отказывался. Он помнил ее улыбку, добрую, искреннюю, ее влюбленные до беспамятства глаза, смотрящие на Бьерна. И дочурку его, смущенно протягивающую платочек с коряво вышитым на нем цветочком, тоже помнил. И сынишку, вбегающего в дом с деревянным мечом, всегда "пронзающим" спину юноши, хохочущего, когда тот, кривляясь, падал на пол, притворяясь мертвым.  Он никогда не простит себе того, что лишил их мужа и отца. — Ты не виноват в моей смерти, мальчик мой, – ледяным ветром на волосы юноши обрушилась чужая рука, трепля волосы. — Нет! Нет, виноват! – закричал Иллуги, что были силы. Вымещал ли он через этот крик всю свою боль? Да, да, вымещал, – я завел тебя туда! Я привел тебя на верную смерть! Холодное прикосновение мягко, но настойчиво приподняло голову юноши за подбородок. И ладонь замерла, удерживая нежно-голубой взгляд.  Но глаза Бьерна юноша не узнавал. Нет, они... полупрозрачные. Не цвета глубокой реки по весне. — В моей смерти виновато то желтое нечто. Это неправда. Неправда! Он виноват, и только он! — И его сила, она был похожа на этого... это... – Бьерн перевел взгляд на Флинса, хмуря брови, – прости, я не знаю кто ты, но явно не человек. Чувствую от тебя то же самое, что и от той желтой хреновины, пару раз прилетавшей сюда, чтобы расспросить меня об Иллуги. Потому и не говорил с тобой. А ты, вон оно что, мальчика моего привел.  Абаас расспрашивал о нем...? Но зачем? Нет! Это не то о чем он должен сейчас думать! — Возвращайся в деревню, Иллуги, – Бьерн своим холодным прикосновением потянул юношу на себя, заключая в объятия, – похороните меня там как следует. И позаботься о моей семье, а о дочурке в первую очередь! – и Иллуги почувствовал легкий удар в бок, – найди ей достойного мужа, чтобы не обижал ее и не бил. Чтобы счастлива она была, понял меня?  И юноша медленно кивнул. Он сделает все, вывернется наизнанку, но сделает.  Иллуги никогда не было так холодно от родных объятий. Почему когда он так хотел тепла, хотя бы напоследок, он получал лишь... ледяные прикосновения? И отстраниться пришлось, лишь бы не замерзнуть, не выполнив обещания. — Господин Флинс, – дрожь в ногах то ли от холода, то ли от бессилия, едва позволила юноше подняться, – я могу пожертвовать собой, чтобы Бьерн продолжил жить? — Ты что такое говоришь!? – резко вскочившая душа оставила ледяной ожог на щеке Иллуги, – даже не думай о таком! Нет, он не мог не думать. Самопожертвование ради того, кому необходима жизнь, было бы правильнее. Настолько, что лучше было бы для всех, всех, кто жил в деревне.  — В этом мире есть законы, которые не переступить, – ответил дух, – увы, нельзя воскресить того, кто погиб. Я могу лишь направить его дальше, в лучшее место, где его душа переродится.  И юноша резко развернулся, чувствуя, как новая волна слез подступала к глазам. Переродится? Значит... перерождение все-таки существует? — Направь меня. Нет, нет, стойте! Должен быть хоть какой-то способ! — Иллуги, – плеча юноши коснулась ледяная ладонь, – помнишь, ты говорил, что чтобы не случилось, всегда нужно держать позитивный настрой? Нет, подождите, этого не может быть на самом деле. Это же все просто шутка, затянувшийся сон, в котором... в котором... в котором он тоже чувствовал боль.  Камень в груди, казалось, превратился в самую высокую гору с острой вершиной, раз она так колола его сердце. Это не просто тяжело на душе, как бывало при неудачах, нет. Это не неудача! Это, это, это его кошмар! И Иллуги развернулся к товарищу, понимая, что уже не замечал собственных слез – щеки привыкли к их обжигающим дорожкам. — Проводи свой ритуал, или что там у тебя, – пожал плечами Бьерн, глядя на Флинса, – я готов.  А Иллуги не был готов! Бросившись вперед, он со всей силы, что позволяло ему его дрожащее тело, обхватил товарища, прижимаясь к его ледяной, полупрозрачной душе. Но юноша помнил то тепло, помнил ту надежность, которую дарили объятия Бьерна. А сейчас... сейчас было не то. Совершенно не то. О Боги, все которые существуют, подарите ему в последний раз ощутить родное тепло, пожалуйста!  А в горле уже привычный ком, ни проглотить, ни выплюнуть. В памяти всплыло все – их совместные рыбалки, охоты, шутки у костра. Как Бьерн подтрунивал его, когда дочь кузнеца якобы "случайно" упала на Иллуги лет в шестнадцать.  Но товарища окутал фиолетовый огонь. Это так он уходит в лучшую жизнь? — Прощай, Иллуги, – Бьерн похлопал по спине юноши, не выпуская того из объятий, – проживи лучшую жизнь за нас обоих. И о дочурке моей позаботься! Его душа стала рассыпаться на мелкие кусочки, улетая вверх. Это все? Конец? Он рассыпался?  И в конце, когда от души в объятиях Иллуги не осталось ничего, юноша шагнул вперед, руками обхватывая самого себя. Его колени подкосились, не выдерживая больше тела, и вновь встретились с холодным снегом. — Нам пора возвращаться, – перед глазами, полными слез, возникли ноги Флинса, ступающие по снегу словно по земле. Бьерн так же ходил.  Юноша помотал головой в отрицании. Нет, он пока не хотел. Он посидит тут немного. *** Склон плыл волнами перед нежно-голубыми глазами, качался, не позволяя пойти по себе. Подняться ввысь. А взгляд юноши цеплялся за каждый выступ, прыгал по заснеженной земле.  Может... ему стоило просто залезть и упасть вниз головой? Умереть?  Рука зацепилась за торчащий корень, мокрый, скользкий. Но похоже, что надежный. Единственное, что в этом мире казалось надежным. Но и то едва ли. Нежно-голубые глаза скользнули по склону в бок, не цепляясь за его белоснежную гладь. Отследили, как господин Флинс, обернувшись огоньком, взлетел наверх. Легко ему. Легко ему, ведь не он прощался со своим товарищем. Нога ступила на склон, находя опору в выступе, спрятанном под снегом.  Десяток осторожных шажков, до ровной земли около метра. Один метр, и он вновь, утопая в снегу, пойдет за господином Флинсом, мечтая о смерти. Он должен был умереть, а не Бьерн. Пальцы обхватили выступ, спрятанный за маленьким сугробом. Наверняка корень... Нет. Это просто снег.  И рука, на которую была возложена надежда как на опору, пальцами прочесала снег. Нога, стоящая на каком-то выступе, соскользнула, потянув все тело юноши вниз по склону. Он сейчас умрет? Ну... он надеялся на это. Или испугался? Испугался. Едва ли его живая, истерзанная душа желала собственной смерти.  И страх своими цепкими руками обхватил юношу. Сердце вместе с телом полетело вниз, бьясь о выступы грудью, коленями о корни. Ноги скребли по земле, ища опору, руки искали собственные следы. Но они словно исчезли. Абсолютно все. Как и пульс, кричавший о жизни. А правая нога почувствовала резкую боль.  Крик вырвался сам, непроизвольно. Этот предательский, полный боли крик. Адская боль не давала и шанса на молчание. А Флинс едва ли успел среагировать.  Иллуги жмурил глаза, ища в темноте спасение от боли. От той боли, что резала вдоль ноги, беспощадно, безжалостно. Такой, что по рукам текло что-то теплое, горячее, жгло ранение раскаленным мечом.  Но его обдало холодным ветром, откинувшим пряди волос назад. Их сдул мороз, поток воздуха, открывая лицо, искаженное болью.  Но этого ветра не было минуты назад. И умолк он за секунду. Так, словно кто-то резко приблизился к нему.   А к ноге прикоснулись чьи-то пальцы. Чьи это пальцы? Это его? Он перестал чувствовать, контролировать, что делал?  Нет, стойте...  И Иллуги резко, до боли распахнул глаза. Взгляд долго распознавал реальность – ему, зацепившемуся лишь за адскую боль в ноге, не был знаком этот мир. Настолько, что фигура была слишком темна, смазана, что овраг был лишь белым, слипшимся в одну снежную гладь пятном. Мир качался, плыл. Лишь боль была реальна. И чьи-то пальцы на его ноге.  Взгляд скользнул по темной фигуре, остановился на скулах. Поднялся выше, к бровям. Скользнул по пряди, переходящей от фиолетового к светло-голубому.  И остановился на глазах оттенка холодного солнца. Они были слишком близко. Настолько близко, что юноша мог разглядеть в них собственное отражение. Испуганное, искаженное болью.  Господин Флинс склонился над ним, разрезав расстояние. Расстояние, что было безопасностью юноши, его спасением от чужой близости.  Фонарь лежал на земле. Тени прыгали по чужому лицу, по щекам, по скулам. Скользили по носу, оставаясь на глазах. Путались в ресницах. Но едва ли это было важно.  Сердце резко сжалось, и очень больно. Так, словно страх вонзил в него свои когти, высасывая кровь. Сдавил его горло до хруста.  Нет! Он не позволит духу подходить настолько близко! Превозмогая чудовищную боль, юноша резко двинулся назад. И кровавый след тек рекой за ним. Нет, нет, нельзя приближаться!  Кровавый след? Нежно-голубые глаза дрогнули, опуская взгляд на потемневший снег. Темные пятна дорожкой отслеживали его движения до места, куда он упал. Упал, едва ли успев понять, что смерть была ближе, чем родной дом. И они ползли выше по склону, останавливаясь на торчащем из-под снега корне дерева. На фоне черной коры кровь отблескивала мутно-фиолетовым от огня в фонаре, утопающем в снегу.   Иллуги поднес правую руку к лицу, рассматривая на ней окровавленный, прилипший к теплой коже снег. Снежинки таяли на глазах, и их вода, смешиваясь с кровью, капала вниз. Это его кровь? Нежно-голубые глаза вернулись к ноге, замечая порванную, окровавленную штанину. Да, его. Но... почему уже не так больно?  А все из-за страха, перебившего внимание. Больше не было нужды чувствовать рану, если перед ним сидел Флинс. Иллуги нервно сглотнул, слыша лишь собственное сердце. Отчаянно, отчаянно бившееся в груди.  Иллуги перевел взгляд на ногу – кровь текла ручьем. Так, что потеря сознания была ближе, чем смерть от страха.  — Нужно будет зашивать, – еле слышно прошептал юноша. Но есть ли у господина Флинса иголки с нитками? Особенно с собой?  "Кровь может их привлечь. Нужно действовать сейчас" Но, простите пожалуйста, как!? Господин Флинс сотворит из снега и фонаря нитки с иголками и зашьет!? Дух двинулся вперед, шагнув лишь один раз. Один осторожный раз. Но Иллуги резко двинулся назад, поджимая ноги. Боль от напряжения усилилась, усилилось и кровотечение, но... он ни за что не подпустит к себе духа.  "Прошу Вас, поверьте мне, я не причиню Вам вреда, – Флинс положил руку на грудь, туда, где должно было располагаться сердце, – я лишь запечатаю рану на время. Дома Вы ее зашьете, – и маленький шаг вперед, вновь испугавший юношу, двинувшегося назад, – сейчас кровь может их привлечь" Иллуги, судорожно выдохнув, сжал кулаки. Варианта два – довериться или подождать, пока тени не убьют их обоих. Подпустить ли к себе духа? Подпустить... ли? Его еду господин Флинс не отравил. Не убил его за обеденным столом, не смеялся над каждым проглоченным куском. Да и воду, источник жизни, тоже. Неужели он действительно приближался к нему с добрыми намерениями? Неужели и правда хотел помочь? Нет, он не хотел, не хотел соглашаться. Не хотел расстояния между ними меньше, чем длина его копья. Но... это единственный выход. Если смерть, значит смерть. И сглотнув слюну, юноша медленно кивнул.  "Зажмите рот рукой и постарайтесь не кричать" О, так это еще и больно. Ладонь накрыла рот, пока глаза, полные ужаса, наблюдали за приближающимся духом. От чего он, едва дышащий, закричит быстрее? От страха или от боли? Иллуги не знал. Но сердце билось как бешеное, взгляд отслеживал каждое движение господина Флинса. Он видел, как дух, сняв перчатку, потер пальцы друг о друга, вызывая фиолетовый огонь, как осторожно, не совершая резких движений потянулся к ране.  Но юноша все же дернулся. Боялся. Да, боялся. Боли? Нет, не ее. Но дух дал время Иллуги, даже не глядя на него. Понимал его страх? Возможно. Судорожно выдохнув, юноша расслабил ногу. И пальцы коснулись раны. Не закричать не получилось. Рука оторвалась от рта, стараясь зацепиться, поймать хоть что-нибудь. Но рядом лишь снег. И чужая ладонь накрыла его рот, заставляя молчать.  "Можете укусить перчатку, так будет легче" Укусить!? Иллуги накрыл своей рукой чужую, с ужасом в глазах смотря на духа. Он ни за что не...  Фиолетовый огонь обжег рану. Вопль полный боли был заглушен в чужой ладони, а зубы с силой прикусили перчатку. Онинаверняка если были поблизости, то уже давно услышали их. Но пока никого. Юноша, сильно зажмурившись, запрокинул голову назад, молясь о том, чтобы все побыстрее закончилось. Но адская боль от фиолетового огня на кончиках пальцев господина Флинса жгла ногу, не собираясь покидать его. Сколько еще это продлится!? Больно, как же больно! Ладонь медленно открыла юноше доступ к кислороду через рот. Кислород, кислород! Воздух, есть чем дышать, есть чем делать судорожные вздохи. Жадно глотать воздух, словно пробыв под водой не меньше пяти минут. В голень больше не вонзались сотни мечей, расковыривая рану, но боль... боль она оставалась, обжигающая, словно кто-то развел костер на его ноге.  "Крови больше не будет. Вы как себя чувствуете?" Иллуги помотал головой из стороны в сторону,  судорожно выдыхая. Как он может себя чувствовать, когда он буквально ранил ногу до мяса, а позже ее... запечатывали? ну вроде да.  Поджав ноги к себе, юноша оттолкнулся руками в попытке встать. И в ногу вонзился невидимый, но до чего же острый меч, резкой болью возвращая Иллуги с вертикального положения обратно на землю. Но его подхватили. Подхватили, как тогда, когда он чуть не упал в доме господина Флинса.  — Не... Мфхп! Чужая ладонь грубо накрыла его рот, заставляя замолчать. Нельзя издавать и звука, ему же было сказано! Но лицо духа оказалось близко, непозволительно близко. Настолько, что в глазах оттенка холодного солнца Иллуги видел собственное отражение, напуганное, молящее лишь одним взглядом: "не подходите!". "Прошу Вас, не кричите. Я донесу Вас до дома" Но Иллуги резко замотал головой отрицании, обеими руками стараясь оторвать ладонь от собственного лица. Не касайтесь его, не смейте! Здоровая нога ударила по чужому колену, его руки с силой отрывали чужую.  Не получалось.  Оставьте его в покое! К чему это, к чему это! Вы сами и спровоцировали крик! Иллуги с яростью забил ладонями по чужим плечам. Нет! Не касаться! И дух сдался. Или понял, что юноша не закричит. Но руки он, слегка напряженный, убрал.  — Я сам дойду, – еле слышно, но со злостью прошептал юноша. Но... почему господин Флинс не отстранялся!? Почему Иллуги до сих пор видел себя в отражении его глаз!? И юноша вновь пополз назад, зная, что едва ли адская боль позволит ему движение. Но нет. Он двинется, он уйдет от духа.  "Вы не сможете" — Смогу. Иллуги был готов терпеть боль, лишь бы дух, даже готовый помочь, больше не касался его. Нет, ни за что.