Считалочка

Флинс поставил фонарь на стол. Громко на фоне тихих шагов. Так, что Иллуги резко коснулся древка. Но не сжал, нет. Лишь чувствовал удары сердца, сидя на полу. Убивающую дрожь пальцев.  В доме царил полумрак, полный густой боли. Адской, чужой. Такой, что по воздуху плыла, не зная шторма. И в ней глаза оттенка холодного солнца блеснули фиолетовыми бликами. — Прошу Вас, пересядьте на постель. Там будет удобнее и чище.  Иллуги, дрожа – от боли или... от страха? – помотал головой. Предполагал, что дух заметит его едва уловимое движение в темноте – и от этого было страшнее. Его могли видеть всегда.  Нет. Простыни слишком чистые, чтобы оставлять на них грязные следы крови. Его собственной крови, что растекалась по полу. Нет, он не имел права посягнуть на чужую чистоту – его так учил Никита. Не оставлять следов, которые придется убирать другим.  — Не сопротивляйтесь, пересядьте, прошу Вас. Иллуги резко двинулся назад. Нет. Он не пересядет – простыни, слишком чистые для его грязи. И Флинс. Флинс зажигал свечу одним прикосновением, стоя на пути.  Тяжелое дыхание юноши било больно по нему же. По его душе, по его страху. Слишком шумно, все могло раздражать. Особенно его слабость.  Ему было адски больно – едва ли печать скрыла боль. Нет, она лишь сохранила тайну о его крови. Тайну, что нельзя было узнать теням. Но едва ли сохранила в секрете его мучения. О них знал дух, с каждым разом углубляя страх юноши – страх смерти, чужого срыва. Закипал ли он на медленном огне, повторяя просьбу пересесть на кровать?  Но тело Флинса совершенно не выдавало в нем злости. Или накапливающейся злости.  — Вы не пересядете? – задал вопрос дух, зажигая последнюю свечу. Иллуги вновь покачал головой в отрицании. Нет, опять же нет. Он лишний в этом мире, не посмеет нарушить чистоту чужого дома. Но порог был испачкан. Нет, не в этом суть. Он уберет. Он потом уберет.  — Обработайте рану водой, а иголку спиртом прошу Вас, – сдался Флинс.  Упрямый взгляд юноши давал духу понять, что человек едва ли сдвинется с места.  Упрямый, но до чего же наполненный страхом.  На пол, в полутора метрах от Иллуги, опустился деревянный ящичек. О его содержании не узнать одним лишь поверхностным взглядом. И дух пальцами подтолкнул его, позволяя проскользнуть по полу к Иллуги.  Юноша громко сглотнул, перебивая собственное дыхание. И рука потянулась вперед, дрожа – от жуткой боли или от страха? Нежно-голубые глаза метнулись к Флинсу, ища в нем предательство. Что там? Что в этом резном ящике? Пальцы поддели крышку, позволяя ей, дрожащей от чужого ужаса, приподняться на пару сантиметров. Швейные принадлежности. Все в порядке.  По полу громко прокатилась бутылка, наполненная прозрачной жидкостью. И юноша вздрогнул от звука, не вписывающемуся в его реальность, где существовало лишь его дыхание. Вероятно, это был спирт. Да?  — Поймаете? Иллуги резко отклонился назад, дернувшись от чужого резкого голоса. Опасность? Он близко? Голос был слишком громким. И взгляд, полный ужаса, резко перескочил на Флинса. Флинса, держащего в руке платок.  — Кидайте.  Иллуги вытянул дрожащую руку вперед, не отрывая глаз от Флинса. И он действительно схватил в воздухе ткань, не дав и шанса ей упасть.  Тогда, в овраге, Флинс слышал вопль, полный боли, зажимал Иллуги рот рукой. Знал, что боль растекалась по всему телу, вырываясь криком. Она едва ли была похожа на царапину, едва ли была слабым ударом кулака. И сейчас он видел, как иголка вонзалась в кожу рядом с ранением, где алая кровь стекала вниз. Но не слышал того, что должно было сопровождать действия – крик. Или хотя бы мычание. Лишь тишина, лишь чужое громкое дыхание. Раздражало ли оно его? Нет. Раздражало ли оно его? Юноша был уверен, что да. Но смотреть на того, кто стоял поодаль, на источник страха он не имел желания. Страх опускал его взгляд, забираясь когтями за глаза. Контролировал его. Вновь. Опять. И теперь навсегда. А на языке вкус железа, собственной крови из губ, прикусанных до боли.  Иллуги знал, что он слаб. Знал, что другой бы вел себя лучше, не поддавался бы страху. Да? Нет, конечно же нет. Но думать об этом он не мог. Не появлялась мысль о том, что он смелее. Да и кто бы выбрался из ада? Кто бы побежал от Абааса так, как бежал он, кто бы спрятал товарища за спиной, предполагая, что умрет защитив.  Иллуги не хотел, чтобы Флинс считал его слабаком. А потому молчал. Больше нельзя показывать свою непростительную слабость.  Спирт едва касался кожи – и хотелось выть от боли. Но нельзя. Вдруг его крик вызовет злость у духа? Иголка вонзалась в ногу – и хотелось выпустить предательские слезы от мучения. Но его слезы – его слабость. Раздражитель. Жить в агонии все время. Теперь это было реальностью Иллуги.  Перед глазами картина мира мутнела, мешала сосредоточиться на деле. Голова ужасно кружилась. Кружилась, цепляя за собой тело.  Флинс едва ли опускал взгляд. Смотрел, смотрел тяжело, не моргая. Боялся ли, что пропустит движение, что принесет боль его гостю? М-м... Нельзя узнать. Человеку невозможно было понять, что творилось в голове у духа. Как и духу постичь людские мысли.  Последняя петля вышла очень болезненной – рука дернулась, и мычание сдержать не получилось. Предательское мычание. Взгляд Иллуги метнулся к господину Флинсу, смотрящему на него с абсолютной серьезностью и... капелькой любопытства? В глубине этих глаз последнее горело ярким блеском. Иллуги вызывал в духе интерес? — У Вас не найдется... мх... ткани, которая Вам не особо нужна? – Иллуги, прерываясь на судорожные выдохи, скрывающие боль, окинул прищуренным взглядом свою рану, – обмотать ногу... нужно.  — Конечно. Ткань вновь прилетела в руки юноши – никаких прикосновений. И он был премного благодарен за это господину Флинсу. Леденящий душу страх лишь слегка, лишь на миллиметр отодвинул нож, что приставил к горлу Иллуги. Поэтому... нет, он не готов идти ни на какой контакт, кроме речевого. Пальцы залезли под слои ткани, пряча в них конец самодельного бинта. Бинта, что пропитывался алой кровью юноши – она портила чистоту ткани, чужой, ранее не тронутой.  Иллуги обхватил колени, глянув в сторону кровати. Сейчас желательно было вообще не нагружать ногу, да? Им всем, кто был рядом с раненым товарищем, так ранее твердила деревенская целительница.  Но это проявление слабости.  Слабости, которой пропитался юноша. Он находится при неизвестном челове... духе, едва ли видевшем его сильным духом. Лишь слезы, слезы и страх. Голова опустилась на колени, давая шее отдохнуть – хотя бы одной части напряженного тела. На постель в любом случае придется перебираться, от этого никуда не уйти. Но если рана откроется?  — Я вновь смею предложить Вам перебраться на постель, – Флинс, чуть наклонившись, приложил ладонь к груди, указывая в сторону кровати. — Да, – Иллуги слабо кивнул, – пожалуй, да. И копье, подхваченное правой рукой, последовало за ним.  Прохлада заправленной постели позволила боли, сковавшей пульсирующую ногу, отступить. Подарить юноше пару секунд на спокойный выдох. Все последующие дни будут наполнены едким запахом спирта – таким, словно кто-то напившийся после праздника, вероятно, Ветрнэтра – который был совершенно недавно – присел рядом, рассказывая истории и небылицы из своего прошлого. О чем они были? Об огромном – обязательно выше роста человека – диком кабане, бежавшем прямо на рассказчика. В то время как тот зарядил ему копьем в самое сердце и, соответственно, убил дикое животное? Да, определенно.  Взгляд нежно-голубых глаз скользнул к печи, рассматривая переливающийся фиолетовый свет на ее белых камнях. Духи, они же не чувствовали холод, да? Зачем же господину Флинсу печь? Холод морозной зимы не жалил их кожу, не колол кончик носа. Так зачем? Взгляд медленно перешел к столу, за которым ранее дух, ведя себя совершенно спокойно, пил вино из хрустального бокала. Для него это не было чем-то из ряда вон выходящим, а скорее привычным. Но откуда в мире мертвых, в мире, где духи, договорившись меж собой, не общались с людьми, могло появиться то, что принадлежало самим людям?  Иллуги поджал губы. Ему было страшно спросить. Да, страшно настолько, что пальцы затряслись лишь от одной мысли о вопросе. И вспотевшие ладони заскользили по одежде. Но ему же было любопытно. Так, что язык скользил по губам, так, что рот приоткрывался на секунду, чтобы вдохнуть, продолжив вопросом. Но прерывал начатое, едва страх выгибал бровь.  — Позвольте спросить кое-что, – Иллуги медленно поднял взгляд. Любопытство победило.  Но вот память подвела. Его подводило каждое чувство существующее в нем. Он не вытер кровь с порога, осквернив собственное воспитание. — Простите, я сам уберу. Ноги коснулись пола, а вслед этому действию последовало шипение – то, за что Иллуги готов был сам себе отвесить пощечину. А Флинс развернул голову на звук. Медленно поднял в воздух ладонь, останавливая юношу. — Я не особо разбираюсь в медицине, мое упущение, – поднявшись на ноги, дух посмотрел на окровавленную тряпку в руке, – но предполагаю, что двигаться Вам сейчас нельзя.  Иллуги сел обратно. Резко, так, что кровать жалобно скрипнула. Он забыл о всяких приличиях, не убрал за собой. Кровь. Кровь. Ту, что вытирать за другими едва ли было приятным.  — Вы можете задать свой вопрос, я постараюсь ответить, – Флинс повертел тряпку в руках, явно размышляя, что с ней делать дальше. Он может? Иллуги наклонился вбок, опираясь на руку. Что-то твердило ему о самоубийственности затеи. О вопросе, который был неуместен. Но ему... действительно было интересно.  — Возможно, он Вам покажется некультурным, но я хотел бы узнать, – не отрывая взгляда от пола, юноша коснулся пальцами щеки, – откуда у Вас вино, хрустальный бокал, спирт? — О, – дух слегка улыбнулся, – один дух, с коим я имею честь быть знакомым, доставляет мне их из Вашего мира.  Нежно-голубе глаза юноши блеснули любопытством. Другой дух, с которым знаком господин Флинс, и который бывает в его мире? — Вы говорили... – Иллуги, поджав губы, запнулся, – извините, пожалуйста.  — Продолжайте, – дух сложил тряпку, оглянувшись вокруг, – меня трудно задеть. Все боги, что существуют, почему он такой любопытный. Его голод по знаниям, его голод по стремлению изучить привели к этой боли, к этому мраку. Он слишком любопытный. Иллуги выдохнул.  — Вы говорили, что редко находите общий язык с другими духами, – юноша вновь потупил взгляд. — Редко, не означает, что никогда, – Флинс медленно подошел к выходу, положив ладонь на дверную ручку, – я на минуту, – и скрылся в морозной, вечной ночи вместе с тряпкой.  И то верно. Иллуги двинулся вглубь кровати, прижимаясь спиной к холодной стене. По всему телу пробежала дрожь, заставляя, передернувшись, схватиться за пульсирующую ногу, закусив губу. Невозможно двигаться. Сколько он так просидит?  Глаза обратились к потолку, ища в нем подсказку. Нет, не в нем. За ним, там, наверху был его мир, его родные и близкие, наверняка даже не подозревающие о пропаже. Их с товари... с товарищем вылазка могла затянуться на несколько дней, о чем все были предупреждены. Но сейчас... сейчас он в мире мертвых, а душа Бьерна обрела покой. И все из-за него, идиота. Просто идиота.  Дверь открылась, впуская вместе с Флинсом морозный воздух в остывающее помещение. Взгляд нежно-голубых глаз невольно упал на печь. — А Ваш знакомый, – не отрывая взгляда, Иллуги продолжил задавать вопросы, возникающие в голове, – он может знать, как меня вернуть наверх? — Весьма вероятно...  Весьма вероятно!? Иллуги резко распахнул глаза.  — ...однако, увы, мне совершенно неведомо, о его местонахождении... – Флинс, заметив заостренное внимание гостя на печи, направился к ней. Юноша сжал одеяло. А сердце совершенно перестало биться. На секунду, на одну маленькую секунду. Такую, в которой был слышен лишь громкий удар колокола в голове Иллуги, дрожь в груди пробежалась по всему телу. Кто-то мог знать. Кто-то мог знать. Дух, цепляющийся за мир живых не как за жизненный долг спасти человечество. А как за мир, где можно найти утешение в людях, в общении с ними. Купить вино, купить хрустальный бокал в подарок.  Его. Нужно. Найти. Любой ценой. Иллуги еще сильнее сжал одеяло. До побелевших костяшек.  — ...но я все же посещу библиотеку, в фолиантах может найтись ответ.  — Библиотека? – Иллуги резко дернулся, закусив губу от боли.  Есть еще и библиотека. И в ней тоже ответ. Собрание книг, собрание знаний. Знаний, способных вытащить его из мира мертвых. И поиск в страницах мог принести большую пользу, чем поиск того, кто бегал по другим землям.  — Есть место, библиотека, где хранится история мира мертвых, – утвердительно кивнул Флинс, – ее книги содержат информацию о живых и мертвых, о тенях.  Надежда! Надежда обхватила своими теплыми руками юношу, положив голову на его плечо. И юноша позабыл о боли, пульсирующей, распирающей, позабыл о том, что каждое движение словно резало его ногу заново. Иллуги резко вскочил с кровати, даже не зажмурившись, не зашипев оттого, что в его ногу словно вонзился нож.  — Отведите меня туда, прошу Вас!  В голове юноши, еще минуту назад полной мыслей о "можно ли спросить?", появилась полная уверенность в том, что ответ пылился в книгах этой библиотеки. — Но Ваша нога, – Флинс медленно повернул голову, – путь неблизкий. Вы не дойдете.  — Ничего страшного! – Иллуги замотал головой в отрицании, – я дойду, не переживайте! Да, он был уверен в себе. Уверен так, что едва ли рана приносила страдания.  — Я в своей истинной форме перемещаюсь до библиотеки около четырех часов, – он покачал головой, – увы, я не могу позволить Вам идти такое расстояние с раненой ногой.  Нет! Нет! Нет, господин Флинс не понимал его! Не понимал его чувства! Иллуги был готов хоть проползти все это расстояние, но не сидеть в этом доме неделю в ожидании, пока ноге не станет легче! Пыл внутри него невозможно было остудить лишь одной фразой. Нет.  Но вот резкая боль в ноге, что напомнила о себе, стоило шагнуть вперед... смогла опрокинуть ведро воды в костер в душе юноши. Господин Флинс был абсолютно прав – он просто не дойдет. Глянув на замотанную рану, Иллуги поджал искусанные губы. Ну почему именно сейчас ему нужно было пораниться!?  *** Сколько времени прошло? Ведь белая печь, стоявшая в углу, отапливала помещение уже несколько часов. Дарила, казалось бы, уют и тепло. Но Иллуги лежал на постели, не в силах согреться. Внутри было холодно. Даже слишком.  Мысли пожирали его, хватались за нити разума. Лезли глубже, закрепляясь на подкорке. Их было слишком много, кричащих, вопящих, и каждая ревела о своем – о товарище, о родной деревне, о положении, в котором оказался юноша.  И вроде это помещение, постройка, которую можно было встретить в любой деревне, да? Но вот ощущения, что это дом, у Иллуги не было. Ему не было здесь уютно, ему не хотелось здесь отдыхать, кушать, и, прикрыв глаза, спокойно засыпать. Он уже предал себя, уснув разок. И он ненавидел сам себя за эту слабость. Ненавидел. Просто ненавидел. А копье – верный спутник – словно приросло к нему. Нет, ему не хотелось быть здесь.  Но выхода... выхода пока не было.  Иллуги, перевернувшись набок, взглянул на господина Флинса, увлеченного письмом. О чем он писал? Что вырисовывала рука, окуная перо в чернильницу? А сердце, измученное, раскаленное, обжигало ударом грудь.  Все это время они молчали – юноша, мучаясь от боли, не желал произносить и звука. Боялся, боялся... ненароком простонать? Или думать о чужой возможности убить его?  Флинс и не настаивал на разговоре. Он лишь спокойно занимался своим делом и каждые две минуты окидывал взглядом своего гостя. Проверял, как тот себя чувствовал. Не корчился ли от боли? — Господин Флинс, – позвал Иллуги. Перо, выписывающее слова, оторвалось от бумаги, окунаясь в чернильницу. Чернильницу, чьи края были чисты. Не пролитая ни разу, не чувствовала на себе жидкость, зная, что ее сохранят. И дух отследил собственное движение, плавное, совершенно не резкое. Такое, каким могли похвастаться лишь сдержанные существа, сдержанные люди.  — Слушаю Вас, – Флинс слегка кивнул. Но Иллуги отвел нежно-голубые глаза в сторону. Можно ли было такое спрашивать? Можно ли было таким разбавлять тишину? Ладони вновь вспотели, перекрывая вечную мерзлоту внутри. Зачем он начал этот диалог?  Ему едва ли кто разрешил. Ему нельзя было. Нет нельзя. Ни капли воспитания, ни капли уважения к тому... К тому, у которого спрашивать – риск умереть.  В каком расположении духа был Флинс? Был ли он готов отвечать на этот вопрос? Иллуги громко сглотнул, оставляя духа в ожидании. В мерзком, ледяном ожидании. Таком, в котором острее чувствовался страх. Таком, где стук сердца перебивал дыхание.  — Вам доводилось быть... знакомым с людьми? Юноша постучал пальцем по постели. Глухой звук, это неловкое движение, они бы отвлекли, да?  — В моей юности я был глуп и завел дружбу с одним молодым человеком.  Иллуги остановил собственное движение. А нежно-голубые глаза скользнули выше. Выше, к шкафу, где лежали вещи господина Флинса. Он знал человека? Знал того, кто существовал в мире живых. Даже завел дружбу. — Спустя некоторое время по моей глупости произошло кое-что... – Флинс, прикрыв глаза, замолчал лишь на секунду.  И вновь тишина. Мерзкое до дрожи молчание. — ...и позже он признался мне в любви.   — Парень признался Вам, – Иллуги резко приподнялся на локтях, – в любви!?  Нет, стойте! В любви!? Мужчина признался в любви духу!? Мужчина признался в любви мужчине!? Юноша накрыл рот ладонью, скрывая за ней порыв вскрикнуть громче, повторить вопрос. Нежно-голубые глаза бегали по резному шкафу. Искали. Но что? Ответ?  — Вы находите в этом что-то плохое? – Флинс возвратил взгляд на книгу.  Плохое? Плохое!? Нет, он просто не понимал!  Иллуги не находил места руке. Она касалась носа, глаз. Пальцами вела по щеке. Его странные жесты тенями играли на полу – но все они не передавали смятения, что расселось в душе. Расселось, словно царь, гоняя мысли по кругу, спутывая их нити меж собой.  — Разве такое бывает? – тихо спросил юноша. И пока это был лишь единственный вопрос, за который удалось ухватиться.  — Бывает. Иллуги лег на спину, глядя в потолок. Он не осуждал, нет. Он просто... не знал о таком. А рука нашла утешение в простыне. Которую сжала до скрипа.  Он хотел спросить еще. Как? Почему? Такое действительно бывает? Как такое могло произойти? Как можно было считать это чем-то нормальным? И юноша прикусил кончик языка.  Что если бывает? Что если... Иллуги поднялся на постели. Заглянул в пустоту, едва ли зная, что спросить. Как... почему... И разговор сошел на нет. На одно огромное нет, что пальцы мелко задрожали. Они молчали. Молчали с три минуты. Давал ли Флинс ему время, чтобы узнать свои чувства? Свое отношение к этому. К этой... мерзости? Нет, нет, не мерзости.  — Вы не голодны? – Флинс тихо прикрыл книгу. Иллуги вздрогнул. И нежно-голубые глаза, дрожа, медленно повели вбок.  — Я...  Веки скрыли взгляд за тьмой. Вот так сменить тему? Сменить, не дав даже и шанса переварить... это.  — Нет... благодарю. Нет, он не мог. Не мог быть голодным! Пусть умрет, пусть умрет. Но не положит себе в рот кусок. Кусок пищи, что была отравлена мерзким, приторным ядом. Таким, от которого умереть, задохнувшись. Чувствовать на себе чужие руки, чувствовать духа сзади, пока его, полумертвого будут насиловать. Это же нормально для Флинса. Нормальна любовь меж мужчинами.  Но живот предательски заурчал. Предатель, предатель, предатель! Иллуги резко накрыл его рукой, с силой зажмурившись. Предатель.  — Вы уверены? Иллуги резко, уверенно покачал головой, идя вразрез собственному телу. Собственному голоду, что уже отбирал его силы. Силы на восстановление, на желание жить.  — Я смею с Вами не согласиться, – Флинс перевел взгляд на книгу. И живот заурчал вновь. Иллуги с силой помотал головой. Нет, нет, нет! Нельзя есть! — Прошу Вас, не мучайте себя, – Флинс пальцами пробежался по корешку книги. Юноша шумно вдохнул горячий, обжигающий воздух. И все тело, хранящее в себе агонию, затряслось. Нет, ему нужна была еда.  Нужно было согласиться. Иначе он умрет, едва ли позволив попрощаться с теми, кто дарил улыбку.  *** На чистой простыне светло-бежевого цвета выводилась целая картина – палец юноши скользил вправо, постепенно закругляясь. Красочных следов, следующих за чужим движением, не оставалось, оставляя на постели лишь маленькую складку, как напоминание, хранившее в себе невидимый рисунок.  Замысловатый узор звался портретом. Портретом, который Иллуги посвятил тому, чьи глаза он больше никогда не увидит, не почувствует тепло его объятий. Бьерн.  Но в голове, заполненной множеством мыслей, нашелся лишь один маленький угол для погибшего товарища. Товарища, смотрящего на него с теплой улыбкой на губах, контур которых юноша сейчас вырисовывал.  Мужчина мог любить мужчину? — Значит... так тоже можно? – спросил Иллуги у тишины.  Взгляд нежно-голубых глаз оторвался от простыни, устремившись в деревянный пол. Мужчина мог проявлять заботу к другому мужчине? Нежно касаясь щеки, шептать слова любви, пока сердце пробивало грудную клетку?  Цело... целовать? Мягко касаться губами чужих уст, прикрывая глаза? Юноша, скрыв взгляд под веками, поднес пальцы к губам.  Любовь – слово теплое, нежное, всегда относилось к женщинам, как думал Иллуги. Девушки, они же созданы для того, чтобы их любить. Нарядные, красивые, стреляющие глазками. Так и хотелось влюбиться. Жаль, что... у него пока не получалось.  Юноша перевел взгляд на свечу, горящую ярким пламенем. У него еще вся жизнь впереди, еще влюбится.  Мужчина действительно мог полюбить мужчину, ощутив это чувство, и возносящее на небеса, и убивающее на месте? Ведь тот парень, о котором рассказывал господин Флинс, смог это сделать. Но это же... неправильно? Потому и убивающее на месте.  Или правильно? Это же сердце. Или неправильно? Это же мужчина и мужчина. Их союз никогда не был задуман природой, так ведь? Ни один бык не полюбит быка, не создаст с ним семью. Но ведь сердце не обманешь...  А на душе что-то скребло, на ухо кто-то продолжал шептать: "неправильно".  Юноша тряхнул головой, возвращаясь к картине на простыне. Ему же еще волосы рисовать. Тот парень, он просто какой-то неправильный, да? Как сломанный наконечник копья. Сама мысль об этой любви вызывала искренне недоумение, растерянность. Как это? Почему? Иллуги просто даже не подозревал о таком. Его, растущего с самого детства в окружении полноценных, правильных семей, не посещала мысль, что такое существовало в природе.  Юноша взглянул на дверь, за которой скрылся господин Флинс. Что-то в его картине мира дало трещину, и это что-то было совершенно нормальным для духа. Слова, сказанные им, все еще летали в голове.  Да, он знал о надругательстве мужчины над мужчиной, и в пример можно было привести Абааса, возжелавшего его тело. Но в его голове это... это унижение, попытка сломать. Показать свою власть. Но не любовь, нет.  Иллуги прикрыл глаза, обрывая рисунок на пряди у лица. Он никогда не думал, что бывает иначе, что за насилием могло стоять что-то другое, что мужчина мог смотреть на мужчину не как на жертву, не как на друга, а как на...  Нет. Разве такое могло быть?  На возлюбленного? На того, с кем бы он хотел построить семью?  Дверь медленно открылась, впуская в дом холодный ветерок. Флинс осторожно, боясь нарушить чужой покой, зашел в собственный дом – возвращаясь, думал, что Иллуги спал? И глаза оттенка холодного солнца, не блуждая по комнате, сразу остановились на юноше. Изучали эмоцию, что не покидала гостя уже сутки. Растерянность. Иллуги медленно кивнул головой, здороваясь. Господин Флинс, прежде чем пропасть на такое долгое время, предупредил о долге, присущем каждому духу – изгонять теней из мира живых. Появилась трещина, о которых он упоминал ранее? Или это был обход территории?  — Как Вы? – юноша пробежался взглядом по всему телу духа, выискивая признаки травм. Почему он это сделал?  — Я в порядке, благодарю, – его взгляд коснулся стола с едой, оставшейся совершенно нетронутой, – Вы не поели? Иллуги поджал искусанные губы. Нет, он не притрагивался к еде. Не знал, как ее готовил дух. Что в ней могло быть?  Нежно-голубые глаза всегда отслеживали приготовление мяса. Всегда. И в первый раз, когда он при поглощении пищи давился страхом. И во второй, когда дух, избавив его от своего внимательного взгляда, занимался письмом.  Однако... второй раз едва ли отличался от первого. Иллуги, слышал, как страх, сжавший его горло, шептал ему на ухо об отраве.  И в этот раз, в этот третий раз еду готовили пока юноша спал. Восстанавливался. Может от раны, а может и копил силы для удара. Для удара, что станет единственным спасением от того, кто был угрозой.  И он не знал, что в себя включали на вид обычные куски мяса.  — Как только Вы отлучились, я прикрыл глаза и уснул вновь... – соврал Иллуги.  И это было первое, что пришло ему в голову. Глупое, очень глупое оправдание. Такое, что уши загорелись от стыда.  — ...когда я проснулся, еда уже остыла. А я... извините, пожалуйста... – юноша замолчал.  Позор. Просто позор. Позор, что не смыть с себя и дестью ведрами воды. Кто диктовал ему эти слова? Кто сидел, шептал на ухо, кто вызывал в Иллуги такое доверие, что он повторял каждую его фразу?  — ...не особо люблю остывшую пищу. — Вы могли разогреть ее на печи. Конец. Аргументы кончились, даже не начавшись.  Иллуги медленно поднял взгляд на господина Флинса, понимая, что сам загнал себя в тупик.  Его ложь, которую он даже не додумался продумать заранее, отвлекшись на размышления о... любви? ну... да. Но сейчас не об этом. Его ложь... Его просто тыкнули носом в огромную дыру в его написанной на коленке истории!  — Я не... – юноша громко сглотнул, – простите пожалуйста, мысли были заняты не тем, я даже как-то и не подумал об этом.  — Если Вам тяжело вставать, то мне не составит труда разогреть ее для Вас, – Флинс, убрав одну руку за спину, указал второй на остывшую пищу. Иллуги вздрогнул. Нет. Его передернуло от страха. От липкого, мерзкого страха. Дух настаивал.  Ему мешали дышать шипы, колющие изнутри горло. Шипы, чьи ветви росли из сердца, что сжималось. До боли, до адской, невыносимой боли.  Добавил туда что-то. Добавил!? Пальцы запутались в волосах, едва ли обращая внимание на резкий холод. В доме? Нет, внутри. Там, где сейчас отчаянно рыдала надежда на спасение.  Нет, его просто так отсюда не выпустят.  — Может, Вы желаете отдохнуть? – юноша подался вперед, – я пересяду за стол, мне не трудно!  Перевести тему, перевести тему, перевести тему, перевести тему.  Протянутая ладонь Флинса медленно опустилась вниз. Глаза оттенка холодного солнца, не отрываясь, наблюдали за надеждой на лице юноши. Надеждой, что дух забудет о еде вот так? — Я понимаю, что Вы мне не доверяете. Я не настаиваю, – Флинс, говоря это, не сдвинулся с места, – но, прошу Вас, съешьте хоть немного, Вы теряете силы.  Будь на месте духа их деревенская целительница, то Иллуги получил бы уже штук пять подзатыльников, наблюдал за угрозами указательного пальца перед лицом, и уж точно слышал бы не спокойную речь.  Но... господин Флинс. Что значило его спокойствие? Безразличие, свойственное существу, явно стоявшему выше человека? Или терпение, готовое лопнуть в любой момент, словно натянутая тетива лука? Если терпение, то сколько времени выделено на капризы юноши? Иллуги мгновенно вздрогнул. Вздрогнул, не побоясь боли в ноге. Нет, не сейчас, не сейчас! Голова резко опустилась. Времени на его капризы? Нет-нет, подождите, он не хотел... он не хотел смотреть на вечно собранного, спокойного господина Флинса, терпение которого лопнуло. Может... может он и не травил? Иллуги каждый раз оскорблял господина Флинса своим недоверием к его труду. Вонзал нож в его доброту. Все могло в какой-то момент лопнуть, да? Два раза он его не отравил, два раза у него был шанс. Но он не пользовался им! А Иллуги... он просто игнорировал эту истину. И если бы дух хотел его убить, то сделал бы это в первый же вечер, да?  Но почему так страшно?  — Я... Я сейчас все съем! – юноша резко вскочил на ноги, даже не взглянув на духа, – я сам подогрею, Вы отдыхайте! Несмотря на хромоту, Иллуги подбежал к столу, обеими руками опираясь об его деревянную поверхность. И перед его глазами кусок мяса на посудине. Ну, наконец, соизволил? Нет, нет, он не хотел. Но терпение у господина Флинса – не камень, оно крошится.  Он вновь, скрывая в глазах страх, будет давиться? Ему необходимо будет скрыть то, чего он боялся. В еде окажется яд. Но сутки без еды. Без единой крошки хлеба во рту. Такое могло было быть только в кошмарах. Как в том самом кошмаре.  Спину обдало легким ветерком. Легким, едва ли ощутимым. Таким, словно сзади кто-то немедля подошел. И Иллуги знал, не оборачиваясь, кто это мог это быть.  Господин Флинс.  Как близко он подошел? Мог ли он напасть сзади? Схватив за волосы, ударить головой об стол, лишив сознания?  И юноша резко развернулся, со характерным звуком сдвигая стол. В ногу вновь вонзился нож, пронзая рану, и выше по всей ноге болью ударил по телу. Ладонь соскользнула со стола, лишая Иллуги одной из опор. Он сейчас упадет?  Но к нему потянулась чужая рука. Его хотели подхватить?  Это ухудшило ситуацию. Ухудшило в сотню раз. Все тело юноши вздрогнуло, шарахаясь от протянутой помощи. И падения было не избежать.  — Нет! И вторая рука соскользнула с деревянной столешницы.  И он приземлился на пол. Больно, больно. Но это не то, на что Иллуги обратил внимание. Внимание было на духе, от которого он, сдвигая стол, пополз назад.  Никаких прикосновений. Никакого приближения.  Грудь вздымалась слишком часто для человека, чья физическая нагрузка составляла дойти до стола. Но страх, липкий, темный, вновь приблизил нож к горлу на миллиметр.  Дух посмел подойти слишком резко.  — Я... – сердце колотилось в горле, мешая говорить, – простите, пожалуйста. За что он извинялся? За собственный страх!? — Это я должен приносить свои извинения, – Флинс сделал два больших шага назад, – Вы сильно ушиблись? Иллуги медленно покачал головой в отрицании. Дух заботился о нем, спрашивал о его самочувствии. Знал, что падение могло вызвать боль. А он вновь – вновь! – испытывая терпение духа своими капризами, подпитывал собственный ликующий страх.  Страх. На нем все держалось – он душил юношу своими цепкими руками, не давая расслабиться рядом с духом. Он защищал его, шепча на ухо:  а надо ли ему доверять? А надо ли ему доверять? Прошло слишком мало времени, слишком мало времени для того, что бы юноша спокойно, не боясь вел себя рядом с ним, ел еду, спал спокойно, оставив копье у входа.  Копье... Взгляд нежно-голубых глаз переметнулся на кровать, где лежало его оружие. Было ли лучше, если бы оно оказалось с ним? Иллуги бы направил острие на духа, не позволив подойти ближе, но тогда... как же терпение? — Правда, простите, пожалуйста, – робко прошептал Иллуги, не двигаясь с места. — Мне не стоило подходить к Вам так резко, мое упущение, – отшагнув назад еще раз, Флинс прикрыл глаза, – как будете готовы, вылезайте из-под стола.  *** Лежа на животе, Иллуги вырисовывал странные узоры на простыне. Помогало ли это отвлечься от мыслей, пожирающих изнутри? Едва ли. Те лишь плотнее плелись вокруг разума, своими холодными нитями сковывая сознание юноши. А помогало ли это отвлечься от того, что Флинс уже около трех часов неподвижно стоял у окна?  Прошло около суток с падения юноши. И эти сутки длились вечность – Иллуги не мог позволить себе уснуть, держась из последних сил. Те два раза он себе до сих пор не простил, слыша, как внутренний голос шептал ему лишь: Если еще раз уснешь – умрешь. Ты и так дал слабину. Хочешь закрепить за собой звание слабака? Перевернувшись на спину, юноша прикрыл на мгновение глаза, желая, чтобы те хоть на секунду перестали болеть. Ужасно сильно болеть.  И за него вцепился сон. Своими руками, мягкими, материнскими, утаскивал на корабль, выдуманный, фальшивый. Раскачивающийся из стороны в сторону. Он так засыпал? И Иллуги резко вскочил на кровати. Нет, засыпать нельзя.  Руки обхватили поджавшиеся колени, а голова легла сверху. Взгляд невольно упал на господина Флинса – о чем тот думал? И думал ли вообще? Дух не спал, не ел, пока Иллуги находился в мире мертвых, значило ли это, что он просто так отдыхал? Как духи восстанавливались? Неужели дело было лишь в бокале вина, который господин Флинс спокойно выпивал, утопая в записях? — Вы хотите поговорить? – прозвучал тихий голос духа. Иллуги вздрогнул, оторвав руки от коленей. А внутри сердце, соблюдавшее чуть ли не впервые спокойный ритм отпустило жизнь. Отпустило, забыв, что такое удар.  Флинс следил за ним через отражение в окне!?  Да нет... бред. Его вежливость едва ли позволила ему это, да? И медленно помотав головой из стороны в сторону, юноша выразил отрицание с тихим: "нет".  Нет, конечно он хотел спросить про сон. Не устал ли дух, из последних сил держась стоя у окна. Не было ли в нем желания попросить юношу пересесть на стул? Но... раз Флинс все еще его не прогнал с постели или не уснул на стуле, значит и не особо нуждался. И палец вновь коснулся простыни, замер на секунду. Что ему нарисовать в этот раз?  Родной дом. Линия вверх, что означала опорное бревно, от нее чуть в сторону и вверх по горизонтали.  — Смею предположить, Вы вновь рисуете?  Иллуги вздрогнул. И вслед за ним у крыши оторвалась деревяшка, подпрыгнув вверх.  Следил через отражение.  И все тело сковал леденящий страх, не позволяя закончить линию. Замереть, притворившись, что его здесь не было, что он на деле спал, почувствовать себя мышью, что надеялась, что ее не заметят, если она не двигалась – вот все, что сейчас смог сделать Иллуги. Но господин Флинс все видел. Видел его движения пальцем по простыне и сейчас, и пару минут назад. И отрицать, прошептав тихое: "Вам показалось", отрывать руку словно от чана с кипящей водой было бесполезно. В горле пересохло, захотелось вновь выпить воды. Все его бессмысленные круги или завитки, все его палочки, которые он рисовал, да даже деревяшки родного дома были лишь способом отвлечься, попыткой скоротать время.  Иллуги думал, что за ним не наблюдали. И вел себя расслабленно. Взгляд медленно перевелся на спину духа, на иллюзию того, что ему дали отдых от внимания глаз оттенка холодного солнца. Что на эти пару часов он просто мог быть, а не, держа в руке копье, лежать в вечном напряжении. Но нет.  Нежно-голубые глаза скользнули к темному стеклу окна. И там размытые отражения постели и его собственного силуэта.  Все это время... дух... наблюдал... — Вы наблюдали за мной? – рука юноши потянулась к копью. Что ему угрожало? Ничего. Но так его душе было спокойнее. — Мой взгляд был обращен в окно, а Вы были в комнате, – Флинс сложил руки за спиной, – я не мог Вас не видеть, даже если старался.  Иллуги, опустив взгляд на руку, потянувшуюся за копьем, поджал пальцы. С одной стороны, дух был прав – в отражении темного окна слишком хорошо было видно его силуэт. Но с другой... юноше было страшно. За ним все это время, казавшееся свободным от оков наблюдения, следили. Следили! Следили, не дав покоя. Обманули, обманули! Все это ложь, гадкая, наглая ложь. Смотреть в окно? Нет, наблюдать за ним. Изучать его. Изучать, чтобы после напасть. Да? Убить, когда он расслаблен.  Флинс медленно повернул голову. А Иллуги ждал удара. Словесного или физического.  — Простите, – в голосе духа появились виноватые нотки, – я не думал, что это Вас... стеснит. Хотите, я Вам дам бумагу? — Бумагу?  Иллуги робко сжал пальцы в кулак. В очень слабый, детский кулак. Такой, которым не защититься. И он коснулся губ. Дрожал, дрожал ужасно – но так будет легче. Его защита, его возможность дышать тише.  — Верно, – дух полностью развернулся, сделав шаг к шкафу, – Вам, вероятно, хотелось бы запечатлеть рисунки. Нежно-голубые глаза скользнули вбок, туда, где хранились рукописи Флинса. Там была чистая бумага. Пожелтевшая или серая. Смотря из чего была изготовлена.  Бумага, которую ему давали как ребенку. Чтобы отвлечь или успокоить. Чтобы он перестал бояться? И нанести удар. Удар?  Юноша молчал. Боялся, боялся, боялся. И пальцы коснулись одеяла. Этот неожиданный дар звучал как предложение о мире. О том, что дух не желал ему зла.  Но он следил за ним.  За рисованием он мог скоротать время. Да, мог. Отвлечься, держа в руках карандаш, а не просто вести пальцем по простыне. Отвлечься. Вот, что могло быть целью Флинса. Дать ему время на новое занятие, что расслабит. А потом напасть.  Но пальцы схватили край одеяла словно карандаш. Руки чесались, внутренний художник вел его руку. Рисуй. Рисуй, хотя бы напоследок.  — Я был бы не против, – Иллуги с силой потер нос. Отвлечься, скрыть свой страх. Скрыть то, что кончик вновь кололо.  Флинс слегка кивнул – был рад его согласию? – и не медля, достал из ящичка комода пару чистых, желтоватых листов бумаги. Их края, словно подровненные лезвием, были неестественно ровными, складываясь в идеальный прямоугольник. Нет, листья не были похожи на их деревенский пергамент, неровный, оборванный по бокам.  Иллуги медленно встал, направляясь к позабытой у входа собственной сумке, в которой хранился его собственный карандаш. Настоящий карандаш, а не одеяло, которое пальцы долго отказывались отпускать. Рука в глубине сумки коснулась сложенного пергамента.  Карта...  Карта, с которой все началось. То, из-за чего, он оказался здесь, то, из-за чего погиб Бьерн. И в этом его вина. Его, полностью его.  Иллуги, не глядя, отодвинул ее в сторону. Нет, он не хотел сейчас думать об этом, расклеиваться перед господином Флинсом. Он больше не слабак. Не сейчас. И пальцы подхватили карандаш.  — Позвольте спросить, – начал Флинс, едва юноша сел за стол, пододвинув к себе лист, – что Вы собираетесь нарисовать?  Ногти до боли впились в ладонь. Господин Флинс будет наблюдать за ним? — К сожалению, пока не знаю. Иллуги мог нарисовать многое – например, закончить рисунок родного дома, посвятить рисунок одной из сестренок или братишкам. Может, портрет улыбающегося Никиты, который наверняка сейчас хмуро стоял у ворот, глядя в лес. Думал о том, что юноше с Бьерном пора возвращаться.  Иллуги опустил взгляд на бумагу, пару раз постучав карандашом об стол. Видимо, господин Флинс будет наблюдать. Палец провел по краю бумаги. Хороший лист, дорогой. Но... Отойдите, пожалуйста, отвернитесь, оставьте меня! Мысль, нервная, паническая, вертелась в голове. Но с языка так и не срывалась – невежливо. Иллуги поджал здоровую ногу, нервно закусив губу. Дух предоставил ему бумагу, значит... хотел посмотреть? да, скорее всего.  Но его, Флинса, взгляд, тяжелый, давящий, юноша чувствовал чуть ли не физически. Он давил на все тело, на затылок, на плечи, на спину... Флинс стоял за спиной. Его главный страх стоял за спиной.  И все это время дух следил за ним, не отрывая глаз. Зачем? Чего он от него хотел? Почему не оставлял в покое? Почему, даже утопая в записях, поворачивал голову в его сторону, наблюдая за ним? Он тоже для него угроза? Или объект для изучения?  Карандаш в пальцах был единственным оружием – его копье он оставил на постели, все еще думая о терпении господина Флинса. Нужно показать хоть капельку доверия, да?  А перед взглядом нежно-голубых глаз все та же бумага, желтоватая, чистая, которая потихоньку превращалась в пугающую пустоту. И эту пугающую пустоту необходимо было заполнить, иначе терпение господина Флинса лопнет.  — Я не... – начал Иллуги и замолчал. Что он не...?  А дух все не двигался, наблюдая за тем, как юноша, боявшись пошевелиться, сидел.  Наверное, надо нарисовать родную деревню? Первая линия вышла кривой – рука дрогнула, выведя острый угол у опорной деревяшки. За ней вторая, уже поровнее.  У первого дома, что стоял на первом плане, крыша шла волнами. Выглядело странно, но что поделать. Иллуги чуть отстранился, взглядом оценивая первую постройку карандашом, что вышла из-под его руки. И он знал, что господин Флинс смотрел на эту постройку тоже.  Карандаш вновь коснулся листа, увереннее проведя линию вверх – казалось, дух позади юноши исчез. Но юноше, увлекшемуся рисованием, лишь казалось. И он поймал себя, предавшего жизнь, на этом. Нежно-голубые глаза резко скользнули в бок. Там? Он там? Опять пропало дыхание, карандаш остановился. Да он там. И Иллуги вернулся к рисунку, рука повела вправо.  Но мысли стояли около господина Флинса. Он там был, он там дышал. За его спиной. Юноша убрал прядь волос за ухо, наблюдая за тенью духа на полу – не двигалась. Не двигалась. И Иллуги выдохнул, переведя взгляд на собственные руки. Дрожащие руки. Карандаш едва ли не вываливался из пальцев – и его пришлось положить. Аккуратно, не создавая лишнего шума. И глаза прикрылись сами.  Губы дрогнули в улыбке – в голову прилетела мысль нарисовать парочку сплетничающих женщин у колодца. О чем они говорили? Наверняка о чьем-то сыне, который всю ночь стоял у окна девицы, добиваясь ее внимания. Да, точно.  И вот первая голова, хангерок, вероятно, он был бы серого цвета.  О господине Флинсе Иллуги не забыл. О его спокойном дыхании позади, о его внимательном взгляде, что отслеживал каждое движение. Но на него больше не давило его присутствие, что подпитывало страх. Все три женщины с ведрами, полными воды, были готовы. Карандаш коснулся другой части листа, и нежно-голубые глаза блеснули вновь – его родной дом. Здесь нельзя ошибиться, нужно нарисовать каждую деталь! И юноша перестал замечать угрозу. Угрозу, что стояла позади.  Рисование успокаивало мысли. Да, успокаивало. Иллуги, ведя карандашом по листку, совершенно позабыл, где он. Позабыл об Абаасе, позабыл о господине Флинсе. Существовала лишь кузница, где выводился висящий над входом щит... — У Вас красивые руки. И щит сломался – карандаш дернулся, разрезая его напополам. Взгляд нежно-голубых глаз дрогнул, голова резко, оторвавшись от рисунка, устремилась прямо. Дух смотрел не на рисунок, а на... его руки!?  Руки, в мгновение задрожавшие.  Руки, он смотрел на них. Не на деревню, не на творчество. На него. Иллуги опустил взгляд на свой рисунок. Господина Флинса не интересовала его деревня? Его картина? Левая ладонь резко накрыла правую.  Нет, нет, не смотрите!  Так на него смотрел Абаас. Как на вещь, на объект. Так, что подступала тошнота, так, что сердце дрожало, болело каждый раз, как билось об грудную клетку. Он чувствовал, что запястья щипало от чужого взгляда. Что в мгновение они зачесались. Покрылись жуткой грязью, что кожа больше не чувствовалась. Смыть, вымыть их, сдирая верхний слой. До крови, до мяса.  Его руки все еще были на виду. Он не мог их спрятать, не мог закрыть от этого взгляда. Он не объект! Не вещь! Но Флинс смотрел на него именно так. Безопасности, которую Иллуги сам себе выдумал, окунувшись в творчество, никогда и не существовало – не рисунок был объектом наблюдения, а он. Становилось трудно дышать. Правая ладонь резко накрыла левую.  Нет! Он не объект! Почему господин Флинс смотрел на него как на объект!?  Иллуги резко положил голову на руки, зажмурившись до боли. Нет, дух больше не будет на них смотреть! Юноша скрывал их, скрывал, борясь до последнего за звание человека. А не объекта, которым он представал для духа.  Но это было ошибкой. Глупой ошибкой, такой, которую простить нельзя. Юноша не спал сутки. Он хотел, открыв глаза, резко сесть ровно, спрятав руки под стол. Туда, где было укрытие от чужого противного взгляда. Жуткого, отвратительного. Но тело его не слушалось, шло против его же воли. Сопротивлялось, как он, едва Флинс желал подойти ближе. Настолько сильно, что тяжелее в груди становилось с каждым мгновением, что тело холодело. А усталость, против которой он так сильно боролся, которой он мысленно кричал: "уйди!" даже громче, чем господину Флинсу ранее, накатила еще сильнее.  Он не слабак. Он не должен уснуть. Иллуги продирал глаза, заставлял веки приоткрыться. Но он лишь с каждым разом падал ниже, чем был до этого. В глубокую бездну, где дно – смерть, скрывающаяся за сном. Но он уснул. Позорно уснул, даже не успев до конца пережить страх.  А Флинс стоял неподвижно еще минут тридцать, наблюдая за тем, как Иллуги, прикрыв глаза, сопел за столом. Он действительно уснул?  Подхватив одеяло с постели, дух осторожно шагнул в сторону юноши. Его не покидала мысль о том, что тот лишь притворялся спящим, чтобы он оставил его. Или действительно уснул? Шагнув еще раз, Флинс не заметил реакции. Значит, действительно спал.  Одеяло накрыло спящего Иллуги, сквозь сон чуть нахмурившего брови. А дух, не отходя, продолжил смотреть. У юноши действительно были красивые руки, и это было просто наблюдение, не стоившее такой реакции. Как заметить цвет неба или форму снежинки.  Почему Абаас затащил этого юношу в их мир? Что привлекло его в этом молодом господине, что он переступил через свою привычку бросать людей на месте? Любовь? Абаас не был на нее способен.  А он способен? Перед глазами Флинса возник тот самый парень. Тот, которого он смог назвать своим первым другом. Его улыбка, которую он ему дарил, стоило духу сказать что-то, что для человека казалось странным. Его глаза, которые смотрели на него с... искрящейся любовью.  Пальцы едва коснулись волос юноши. Тот парень был красивым, как и его гость, тоже был человеком. В чем их разница? В том, что его гость беззащитен, нуждался в нем, был зависим. А тот парень смог бы прожить и без него.  Флинс поправил одеяло, сползающее с плеча, задержав пальцы на ткани дольше, чем нужно. Что он чувствовал? То же, что и тогда. Ничего. Просто забота. Его гость действительно был слаб, действительно был беззащитен, был ранен. Он был один в мире мертвых.