Ревнивая кузина

Солнечные лучи медленно окутали глаза Эбби. Они были тёплыми — не те резкие, утренние, что бьют по векам как напоминание о долге, а мягкие, золотистые, почти ласковые. Такими бывает только раннее утро, когда город ещё не проснулся, а мир принадлежит только тебе и тишине. Он нахмурился. Сон утекал, оставляя после себя липкую, тягучую дремоту. Он провёл рукой по лицу, с усилием разлепил веки и замер. Тяжесть на его теле была не иллюзией. Айден лежала на нём — не рядом, не на краю кровати, а именно на нём, прижавшись всем телом, как тогда, ночью, в темноте. Её голова покоилась у него на груди, рука обвивала талию, нога переплелась с его ногой. Она спала и даже во сне её хватка была мёртвой — не жестокой, а отчаянной, такой, какой держатся за последний плот в ледяной воде. Эбби попытался выбраться. Он осторожно потянул плечо назад, пытаясь высвободиться, но хватка Айден стала сильнее. Её пальцы вцепились в ткань его футболки, будто даже во сне она чувствовала, что он пытается уйти. Он дёрнулся ещё раз — она прижала его сильнее, коротко, почти рефлекторно, и тихо хмыкнула — не угроза, скорее удовлетворение. Эбби замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он боялся пошевелиться — не потому, что ей могло стать больно, а потому, что боялся спугнуть этот странный, неправильный, но какой-то оглушительно момент. Айден медленно, очень медленно, открыла глаза. Сначала в них не было ничего — только темнота и сон, который никак не хотел отпускать. Зрачки сузились, подстраиваясь под свет. Она несколько раз моргнула. Её взгляд скользнул по комнате — по стенам, по шкафу, по пятну света на полу и только потом остановился на нём. Она уставилась на Эбби, а он смотрел на неё в ответ. В её глазах не было узнавания. Секунду она смотрела на него как на незнакомца. Как будто её система, всегда такая быстрая и точная, зависла, пытаясь сопоставить утреннюю реальность с тем, что было ночью. Эбби сглотнул — горло пересохло. Он попытался выдавить улыбку — маленькую, робкую, самую безобидную из всех, на которые был способен. — Доброе утро... — прошептал он. Голос сел. Слова прозвучали хрипло, почти беззвучно, но в тишине комнаты они показались ему оглушительными. Айден моргнула. Её лицо не изменилось. Ни тени улыбки, ни тени смущения. Но что-то в её глазах щёлкнуло — как затвор фотоаппарата или как предохранитель на оружии. Она резко, без предупреждения, разжала пальцы и отстранилась. В следующее мгновение она уже стояла на четвереньках над ним, опираясь на руки по обе стороны от его головы. Её длинные волосы упали вперёд, создавая тёмный полог, отсекающий остальной мир. Эбби остался лежать, прижатый к матрасу не физически — одной только силой её присутствия. Солнечные лучи били в окно, заливая комнату золотом, но под её волосами было сумрачно, прохладно и очень, очень тесно. Он не видел её лица. Только силуэт и тени, падающие на её скулы и подбородок. Даже лучи солнца, пробивающиеся сквозь чёрные пряди, не могли разогнать этот полумрак. Её рука медленно, почти невесомо, потянулась к его лицу. Пальцы коснулись его щеки — холодные, шершавые, но невероятно осторожные. Она гладила его. Медленно, изучающе, будто он был картой, которую она пыталась прочесть на ощупь. Кончики пальцев задержались у его виска, там, где билась тонкая, синяя жилка. Эбби не дышал. А затем её рука замерла. Всё её тело напряглось — мгновенно, как струна. Она перестала гладить, перестала двигаться, кажется даже перестала дышать. Её голова чуть повернулась, будто она прислушивалась к чему-то, чего он не мог слышать — хотя доме было тихо. Она тут же слезла с него. Быстро, почти грубо, как будто её отдёрнуло что-то невидимое. В следующее мгновение она уже сидела на краю кровати, спиной к нему, опустив голову. Волосы упали вперёд, скрывая лицо. Её плечи были напряжены, пальцы вцепились в край матраса. Она смотрела в пол, или сквозь пол — Эбби не знал. — Айден... — начал он, садясь на кровати. Она не ответила. И почти в ту же секунду дверь в комнату открылась. Мисс Малум стояла на пороге. Её халат был накинут наспех, волосы спутаны после сна. В руке она держала кружку с ещё дымящимся чаем — утренний ритуал, который она никогда не нарушала. Она смотрела на них. Её взгляд метался от Эбби — растрёпанного, в мятой футболке, сидящего на кровати — до Айден, застывшей на краю той же кровати, в той же одежде, что и вчера, с лицом, которое она не могла прочитать. На лице мисс Малум не было шока или гнева. Было что-то другое — беспокойство, тяжёлое, вязкое, как патока. Она смотрела на них так, будто пыталась собрать картину из осколков, но осколки никак не складывались в нечто, имеющее смысл. Никто не произнёс ни слова — тишина была абсолютной. Даже часы в коридоре, казалось, перестали тикать. Мисс Малум сделала шаг в комнату и остановилась. Её губы приоткрылись, но она не издала ни звука. Она посмотрела на Эбби — и он увидел в её глазах вопрос, на который у него не было ответа. Он перевёл взгляд на Айден. Она не подняла головы. Её пальцы побелели, вцепившись в край матраса. Вся её поза кричала о том, чего она никогда не показывала — о стыде или о страхе. Эбби не умел отличать эти вещи в ней. Мисс Малум медленно выдохнула. Она поставила кружку на комод, у двери — движение было механическим, почти бессознательным. Затем, не сказав ни слова, она развернулась и вышла. Дверь осталась открытой. Эбби слышал, как её шаги удаляются по коридору — медленные, тяжёлые. Потом скрипнула кухонная дверь и тишина. Он сидел на кровати, чувствуя спиной холод стены, и смотрел на Айден. Она не двигалась. Её дыхание было ровным — слишком ровным, таким же, каким она дышала перед тем, как взять нож. Но ножа не было. Был только утренний свет, был только запах чая из коридора, была только она — сломанная, чужая, пугающая, единственная, кто держал его так, будто он был всем, что у неё есть. Эбби медленно протянул руку. Его пальцы коснулись её плеча — легонько, почти невесомо. — Айден... — повторил он тихо. Она не отшатнулась и не обернулась. Но её плечо под его ладонью перестало быть каменным — расслабилось, чуть-чуть, на самую малость. И в этом маленьком, почти незаметном движении было больше правды, чем во всех словах, которые они никогда не говорили.

***

И вот прошло немного времени. Мистер Малум уже ушёл на работу — как обычно, рано утром, никого не разбудив. Его туфли исчезли из прихожей, на вешалке не стало аккуратного пальто, а в воздухе ещё витал слабый запах его одеколона, смешиваясь с аромами утренней кухни. Он всегда уходил бесшумно, словно боялся нарушить хрупкую тишину дома. Айден помогала на кухне мисс Малум. Она резала хлеб — ровными, идеальными ломтями, один к одному. Нож двигался с той же пугающей плавностью, с какой она всегда обращалась с любым лезвием. Но сегодня в её движениях не было привычной холодной эффективности. Они были механическими. Как у заведённой куклы, у которой кончился завод, но шестерёнки всё ещё крутятся по инерции. Мисс Малум стояла у плиты, помешивая яичницу. Она смотрела на Айден украдкой — короткими взглядами, которые тут же отводила, будто боялась, что племянница почувствует на себе её беспокойство. За всё время — ни единого разговора. Тишина была плотной, почти осязаемой. Она лежала на плечах, как тяжёлое одеяло, от которого нельзя избавиться. Только шипение масла на сковороде, тихий стук ножа о разделочную доску и редкий звон посуды. Эбби сидел за столом, уткнувшись взглядом в кружку с недопитым чаем. Но он не пил. Он наблюдал. Обычно он понимал Айден. Научился за эти годы — считывать микросдвиги, едва заметные изменения в её позе, в дыхании, в том, как она смотрит. Её молчание всегда было красноречивее любых слов. Но сейчас он не мог её понять. Она всегда была пустой для посторонних. Но для него внутри этой пустоты всегда теплился маленький огонёк — что-то, что она прятала ото всех, кроме него. Сейчас и он не видел этого огня. Его мать украдкой смотрела на Айден, и в её взгляде читалось то, что она не решалась произнести вслух — беспокойство, страх, жалость. И чувство вины — за то, что она не знала, с чего начать, какие слова подобрать, чтобы этот лёд хоть немного треснул. Она открывала рот, закрывала. Снова бралась за лопатку, переворачивая яичницу, хотя та уже давно была готова. Даже во время завтрака все молчали. Тарелки стояли на столе — яичница, хлеб, тонко нарезанный сыр, который мисс Малум достала специально, надеясь, что угощение смягчит атмосферу. Но сыр оставался нетронутым. Эбби ковырял вилкой еду, не поднося ко рту. Мисс Малум пила чай маленькими глотками, хотя чашка уже давно опустела. Айден ела — ровно, без аппетита, но и без отвращения. Тишина звенела. И вдруг Айден отложила нож. Звук был тихим — металл коснулся дерева, — но в мёртвой тишине кухни он прозвучал как выстрел. Оба — и мисс Малум, и Эбби — подняли взгляды. Айден сидела прямо, её руки лежали на коленях под столом. Она смотрела в стол — не на тарелку, не на мать, не на Эбби. Сквозь стол — в какую-то точку, которую видела только она. — Я сегодня уйду, — сказала она. Голос был ровным. Тем самым, которым она здоровалась или просила передать соль. Никакой дрожи и надломленности, которая была той ночью, когда она плакала в его объятиях. Но слова были другими. — Я и так долго здесь задержалась, — продолжила она всё тем же тоном. — Дольше, чем рассчитывала. Она не оправдывалась и не объясняла причин. Просто констатировала факт — как будто говорила, что на улице идёт дождь или что хлеб закончился. Мисс Малум замерла с чашкой в руках. Её лицо на секунду потеряло всякое выражение — растерянность стёрла все черты, оставив только пустоту. А потом, медленно, как вода, пропитывающая бумагу, проступила грусть. Она посмотрела на сына. Эбби смотрел на Айден. Он чувствовал, как внутри него что-то сжимается — туго, до боли, до невозможности вдохнуть полной грудью. Слова «я сегодня уйду» ударили его под дых. Не потому, что он не ожидал этого. Он знал, что она не останется навсегда. Но не так, не после всего. Его взгляд скользнул по её лицу, по сжатым губам, по шраму у глаза, по волосам, которые она не заплела сегодня — они падали на плечи тяжёлыми прядями. Он искал хоть какой-то намёк на то, что ей тоже тяжело. Хоть крошечную трещину в этой маске каменного спокойствия. И он нашёл — почти незаметно. Её пальцы — те, что лежали на коленях — чуть заметно дрожали. Мелко, едва уловимо. Если бы он не знал её так хорошо, если бы не привык замечать эти микросдвиги, он бы не увидел. Но он увидел и ему стало больно. Мисс Малум перевела взгляд с Эбби на Айден. Её губы дрогнули. Она хотела что-то сказать — Эбби видел это по тому, как она набрала воздух в грудь, как приоткрыла рот. Но слова не пришли или пришли не те. Она снова замолчала, только сильнее сжала край своей кружки. Они переглянулись — мать и сын. В их взглядах было одно и то же чувство, только выраженное по-разному. У мисс Малум — тихая, усталая грусть, смешанная с беспомощностью взрослого, который не знает, как удержать то, что и так не принадлежит ей. У Эбби — растерянность и глухая, щемящая тоска, которую он не мог выразить словами, потому что сам не понимал её до конца. Айден подняла взгляд. Всего на секунду посмотрела на Эбби. Коротко, остро, как укол иглы. В её глазах не было слёз, не было мольбы, не было ничего из того, что он надеялся увидеть. Но в этом коротком, почти беспощадном взгляде было то, что она никогда не говорила вслух: «Это легче, чем ждать, пока ты сам меня выгонишь». Затем она снова опустила глаза. — Мне нужно собрать вещи, — сказала она и встала из-за стола. Стул тихо скрипнул по полу. Она вышла из кухни — бесшумно, как призрак, который задержался на рассвете, но с первыми лучами солнца должен исчезнуть. Мисс Малум закрыла лицо ладонью. Эбби сидел, глядя на пустой стул напротив, и чувствовал, как внутри него медленно, неумолимо открывается чёрная, холодная пустота.

***

Через несколько минут Айден стояла у выхода в своей привычной одежде. Тёмно-синяя армейская куртка, грубая на вид, но такая знакомая, что у Эбби защемило в груди. Шарф, небрежно намотанный вокруг шеи. Ушанка с тем самым загадочным треугольником, который он так и не научился понимать. Тяжёлые ботинки, которые она накануне вечером тщательно начистила, сидя на крыльце. Она стояла спиной к комнате, но Эбби видел её профиль — бесстрастный, спокойный. Как будто она уходила в магазин за хлебом, а не туда, откуда неизвестно, вернётся ли вообще. В руке она держала небольшую сумку — ту самую, с которой пришла. Всё её имущество помещалось в неё. Мисс Малум стояла у порога, теребя край фартука, который так и не сняла после завтрака. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени — результат бессонной ночи, которую она провела, прислушиваясь к тишине из комнаты сына. — Айден, — мягко начала она, делая шаг вперёд. — Давай мы тебя подвезём хотя бы до поворота. Или до станции. Не пешком же... Айден медленно покачала головой. — Не надо. — голос был ровным, как всегда. Никакого раздражения, никакой благодарности. Просто отказ — чистый, как лист бумаги. — Я привыкла. И дорогу знаю. Мисс Малум открыла рот, чтобы возразить, но закрыла. Она знала этот тон. С ним не спорили. Она вздохнула — тихо, почти беззвучно — и протянула руки вперёд. — Иди сюда. Айден замерла на секунду. Её тело напряглось — как всегда, когда кто-то вторгался в её личное пространство иначе, чем через угрозу. Но затем, медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, она шагнула в объятия тёти. Мисс Малум обняла её. Крепко, по-матерински, так, как обнимают не племянницу, а дочь, которую отправляют в опасный путь. Она ничего не сказала. Ни «береги себя», ни «возвращайся», ни «мы будем ждать». Слова были лишними. Она просто держала её несколько секунд, а затем — отпустила. Айден повернулась к Эбби. Он стоял в двух шагах, не решаясь подойти ближе. В горле стоял ком, который он отчаянно пытался проглотить, но тот не исчезал, только рос, мешая дышать. Его руки висели вдоль тела, пальцы сжимались и разжимались — нервно, бессознательно. Она подошла сама. Два шага и она уже рядом. Эбби почувствовал запах — лес, холодный воздух, что-то чужое и одновременно до боли родное. Айден смотрела на него сверху вниз — разница в росте была небольшой, но сейчас ему казалось, что она возвышается над ним, как скала над морем. Она не сказала ни слова, просто обняла. Жёстко, по-своему — не так, как мать. Её руки сомкнулись вокруг его плеч, прижав к себе. Коротко, сильно, почти до боли. Как будто она хотела запомнить его форму, его тепло, его дыхание — всё, что не могла взять с собой. Эбби зажмурился. Его руки поднялись и обхватили её в ответ — сначала неуверенно, а потом крепко, изо всех сил, как будто он мог удержать её силой своей хватки. — Айден... — прошептал он. Голос сорвался, превратившись в хрип. Она ничего не ответила. Только сильнее сжала его на мгновение, отпустила и отошла назад. Поправила лямку сумки на плече и кивнула — коротко, резко, как отдаёт честь солдат перед расстрелом. Она развернулась и пошла по дороге. Просто пошла — не оглядываясь, не замедляя шаг. Её фигура в тёмной куртке двигалась вперёд с той же неумолимой целеустремлённостью, с какой она шла навстречу любой угрозе. Эбби стоял на пороге, вцепившись пальцами в косяк. Он смотрел на её удаляющуюся спину. Куртка, шарф, ботинки — всё это становилось меньше, расплывалось в утреннем свете, превращалось в тень, в точку, в ничто. Мисс Малум стояла рядом. Она тоже смотрела. Её губы дрожали, но она молчала. Они смотрели, пока Айден не исчезла за поворотом. Только пустая дорога, только утренний ветер, гоняющий сухие листья по асфальту. И тишина — тяжёлая, гулкая, невыносимая. Эбби не двигался. Он смотрел на то место, где она исчезла, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Не с грохотом, нет — тихо, почти безболезненно. Как нить, которая лопнула. Как якорь, который сорвался с цепи. Мисс Малум перевела взгляд на сына. Она молчала всё утро. Но любопытство, смешанное со страхом, переполнило чашу. Она не могла больше не знать. — Эбби, — тихо спросила она, и её голос дрожал, как натянутая струна. — Что вчера произошло? Он замер. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный, как приговор. Эбби чувствовал, как мать смотрит на него — выжидающе, тревожно, с той мольбой, которая хуже любого требования. «Скажи мне правду. Объясни мне. Я твоя мать, я должна знать». Он замялся. Слова ворочались в голове, но ни одно не подходило. Не сказать же, что кузина напала с ножом на его подругу. Что он видел, как её руки сжимают чужое горло в темноте переулка. И что после этого он обнимал её, пока она плакала, а потом уснул рядом. Он не знал, как объяснить это. Не знал, как сделать так, чтобы мать поняла, не осудив. Не знал, как превратить кошмар в слова, которые не разрушат всё окончательно. — Она... — начал он и запнулся. Мисс Малум ждала. — Она вчера встретилась с Клэр, — сказал Эбби, глядя на дорогу, на то место, где исчезла Айден. — И они... не поладили. Слова звучали фальшиво даже для него самого. «Не поладили» — это как сказать про ураган, что «немного ветрено». Он чувствовал, как мать напряглась рядом — она не поверила. Или поверила, но не до конца. — А я это увидел, — продолжил он, чувствуя, как ложь — нет, не ложь, а недоговорённость — обжигает язык. — И теперь... вот. Он развёл руками, показывая на пустую дорогу, на дом, на себя самого — растерянного, выжатого, опустошённого. Эбби не наврал — он просто не стал вдаваться в подробности. Оставил самое страшное за кадром. Убрал нож, темноту, крики, слёзы. Оставил только скелет — встретились, не поладили, он увидел. Три факта, лишённые крови и плоти. Мисс Малум смотрела на него долгих десять секунд. Она была не глупой женщиной. Она знала, что за этими словами скрывается что-то гораздо большее. Она видела лицо сына — бледное, осунувшееся, с красными глазами человека, который плакал ночью, но старался не подавать виду. Она поняла. Но она не стала вдаваться в подробности. Может быть, потому что боялась услышать правду. Может быть, потому что доверяла Эбби больше, чем своему страху. Может быть, потому что в глубине души она догадывалась, что случилось, и знала: некоторые вещи лучше не вытаскивать на свет, если не можешь их исправить. — Пойдём в дом, — тихо сказала она, положив руку ему на плечо. Эбби кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Он всё ещё смотрел туда, где исчезла Айден.