Ревнивая кузина

И вот прошло время. Эбби медленно восстанавливался. С того момента, как он очнулся в этой маленькой деревянной комнате, прошло два дня. Или, может быть, три — он потерял счёт времени. Здесь, в глубине леса, дни и ночи сливались в одно тягучее, бесконечное существование, где единственным маркером времени были визиты Айден. Она приходила несколько раз в день. Всегда бесшумно, всегда неожиданно — как тень, которая материализуется из темноты. Она приносила еду — простую, но сытную: кашу, хлеб, иногда мясо, которое сама готовила где-то в другой части дома. Она проверяла его повязки, ощупывала ушибы, поправляла шины. Её руки были холодными и уверенными, но в их движениях чувствовалась осторожность — как будто он был хрупкой вещью, которую можно разбить одним неловким движением. Врача они не вызвали. — Бесполезно, — сказала Айден, когда он спросил об этом. — Тут легко заблудиться. А вести тебя в таком состоянии — ещё хуже. Она говорила это ровно, без тени сожаления или беспокойства — просто констатировала факт. И Эбби не стал спорить. Он знал, что она права. Лес, в котором они находились, был глухим, диким, безлюдным. Любой, кто не знал здесь каждой тропы, мог плутать неделями, прежде чем найти выход. Так что ей пришлось лечить его самой — и она делала это удивительно хорошо для человека, который, казалось, никогда не учился медицине. Она накладывала повязки с точностью хирурга, вправляла вывихи быстрыми, уверенными движениями, давала какие-то травяные настойки, которые снимали боль и уменьшали отёки. Эбби не знал, где она научилась этому — может быть, в лесу, за эти годы, когда она была одна. Может быть, она просто привыкла выживать без чужой помощи. Медленно, день за днём, он приходил в себя. Бегать он, конечно, не мог. Даже ходить было трудно. Но через два дня он уже мог, хромая и опираясь на стену, добраться до окна. Его тело всё ещё болело, каждое движение отдавалось тупой пульсацией в ушибленных местах, но это было уже не то острое, невыносимое страдание, которое он чувствовал в первый день. Айден иногда придерживала его, когда он пытался передвигаться. Её рука лежала на его спине или на локте, поддерживая, направляя, не давая упасть. Она не говорила лишних слов — только короткие инструкции: «Осторожнее», «Не торопись», «Сядь». Но в её молчании было больше заботы, чем в любых речах. Она всегда приходила, когда он издавал стон боли. Даже если он просто вздыхал слишком громко — она появлялась в дверях, готовая помочь. Иногда ему казалось, что она вообще не спит. Или спит чутко, как зверь, который всегда настороже. Но то, что беспокоило Эбби больше всего, было не боль. Она была временной, она утихала, она уходила с каждым днём. А вот образ того, кто её причинил — не уходил. Тот монстр — огромный, тёмный, с длинными конечностями и шипами на суставах. Существо, которое с лёгкостью разбило стекло, вытащило его из дома и швырнуло о дерево, как тряпичную куклу. Существо, от которого он зажмурился, ожидая смерти. Кто это был? Откуда оно взялось? Почему напало на него? Эбби пытался узнать у Айден. — Кто это был? — спросил он однажды, когда она сидела рядом с ним, перевязывая его руку. Айден замерла на мгновение. Её пальцы остановились, но всего на секунду. Затем она продолжила своё дело, не поднимая глаз. — Главная проблема местных мест, — сказала она ровно. — Но не более. Она не стала развивать тему. И Эбби понял, что не узнает больше. Не сейчас и может быть, никогда. Он оставил вопрос, но он остался висеть в воздухе, как туча, которая не рассеивается. Но было ещё кое-что, что беспокоило его. Что-то странное, почти нереальное — место, где он находился. Дом был маленьким, деревянным, старым. Но не таким старым, как тот, первый, который он нашёл. Здесь было уютно — в своей странной, грубой манере. Внутри стояла печь, которая топилась дровами. Были полки с консервами, сушёными травами, старыми книгами. Несколько свечей, зажжённых в вечерней тьме. Но самое странное было за окном. Иногда Айден уходила. Она говорила, что ей нужно поохотиться или собрать дрова. Она могла отсутствовать несколько часов, оставляя его одного. Эбби не возражал — он понимал, что в лесу нужно выживать. И иногда он вставал, чтобы походить, размять ноги. И вот однажды, когда он уже мог стоять без посторонней помощи, он подошёл к окну и, выглянул наружу, замер. За окном лежал снег. Белый, чистый, толстым слоем покрывающий землю, деревья, крыши — всё, что он мог видеть. Снег падал хлопьями, кружась в воздухе, как в середине зимы. Эбби прижался лицом к стеклу, пытаясь понять, что происходит. Сейчас точно лето. Он помнил, как уходил из дома — солнечное утро, тёплый воздух, зелёные листья на деревьях. И его мать говорила что-то о жаре, которая будет летом. А здесь — снег, холод и зима. Но Айден сказала ему, что он проспал лишь до вечера после того случая. То есть прошло всего несколько часов, максимум день. Но тогда откуда снег? Он спросил её об этом, когда она вернулась. Она стояла у печи, снимая тёплую куртку, когда он задал вопрос. — Почему там снег? — спросил он. — Сейчас ведь лето. Я уходил из дома, и там было тепло... Айден остановилась. Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, колебание. Может быть, нежелание говорить. Но она ответила, и голос её был таким же ровным, как всегда. — Не знаю, — сказала она. — Здесь всегда так. И она повернулась обратно к печи, давая понять, что разговор окончен. Эбби остался стоять у окна, глядя на падающий снег. Он ничего не понимал. Здесь не было телефона, не было телевизора и не было никакой связи с внешним миром. Эбби проверил свой телефон — экран был треснут после удара о дерево, но сам телефон работал. Хотя бы включался. Он показывал время, показывал дату — и дата говорила, что сейчас лето. Связи не было — ни одного сигнала. Он был отрезан от всего мира. И за окном шёл снег. Эбби сел на край кровати, глядя на летящие хлопья, и в голове его крутилась одна и та же мысль. «Где я? Что это за место? И что здесь происходит?» Но главное, что его волновало, было ищут ли его родители. Эбби сидел на краю кровати, глядя на снег за окном, и в голове его крутилась одна мысль, которая не давала покоя сильнее, чем боль в рёбрах или загадочный снег посреди лета. Родители ведь не знают, где он. Они даже не знают, что он ушёл в лес. Он не сказал им ни слова — просто собрался рано утром и ушёл, оставив записку? Нет, он не оставил записки. Он думал, что вернётся к вечеру. Что найдёт Айден, поговорит с ней, и они вместе вернутся домой. Но он не вернулся. Он лежал здесь, в этом странном доме посреди вечной зимы, с перевязанными рёбрами и вывихнутой рукой. Прошло почти три дня с тех пор, как он ушёл. Может быть, больше. Он потерял счёт времени в этом белом, безмолвном мире, где дни и ночи сливались в одно холодное, бесконечное существование. А родители? Что они думают? Где они его ищут? Он представил лицо матери — её испуганные глаза, её дрожащие руки, когда она поняла, что сын не вернулся домой. Он представил отца — обычно спокойного, невозмутимого, но сейчас сжавшего кулаки и пытающегося сохранить хоть какое-то подобие контроля. Они, наверное, сходят с ума от беспокойства. А он ничего не может сделать, не может даже позвонить, потому что здесь нет связи. Стекло было холодным под его пальцами, и он смотрел на падающие хлопья, чувствуя, как внутри разрастается чувство вины. Он должен был сказать им, хотя бы записку оставить. Но он не думал, что всё так обернётся. Он не думал, что застрянет здесь, раненый, беспомощный, отрезанный от всего мира.

***

В городе началось расследование. Эбби объявили в розыск как пропавшего без вести. Полиция обошла почти всех, с кем он когда-либо общался. Одноклассников, учителей, соседей. Они задавали одни и те же вопросы: когда вы видели его в последний раз? Говорил ли он о том, куда собирается? Был ли он чем-то расстроен? Есть ли у него проблемы в школе? Им отвечали одинаково — никто ничего не знает. Эбби был тихим мальчиком, который не привлекал к себе внимания. Он не говорил о своих планах. Не делился переживаниями. Исчез бесследно — как будто растворился в воздухе. Даже Клэр молчала. Она сидела дома, в своей комнате, сжимая в руках край покрывала. Ногти впивались в ткань, оставляя следы. Она смотрела в одну точку на стене, но не видела её. Перед глазами стояло лицо Эбби — его взгляд, полный надежды и отчаяния, когда он просил её показать дорогу. Она слышала его голос: «Пожалуйста, Клэр, мне нужно найти её. Просто покажи, куда идти. Дальше я сам». И она показала. И он ушёл в лес. И не вернулся. Она врала полиции. Она сказала, что не знает, куда он мог пойти. Что он не говорил ей о своих планах. Что она видела его в школе, но он был обычным — просто усталым, как всегда перед каникулами. Она врала, чувствуя, как каждое слово оставляет горький привкус во рту. Как ложь оседает на языке, делая его тяжёлым и чужим. Она делала это по его просьбе — он просил её никому не говорить. Но теперь, когда прошло три дня, а его всё нет, она начала сомневаться. Может быть, она должна была сказать сразу. Может быть, если бы она рассказала полиции, они бы нашли его быстрее. Может быть, с ним сейчас всё было бы в порядке. Она теребила край покрывала, чувствуя, как внутри разрастается холодный ком страха. Она корила себя. За ложь. За то, что не остановила его. За то, что отдала ему нож и отпустила. За то, что всё ещё молчит, когда каждая минута может быть на счету. Рядом с ней что-то мягко ткнулось в колено. Клэр опустила взгляд и увидела Моэмоэ — её чёрная кошка — сидела у её ног, глядя на неё большими жёлтыми глазами. Она мяукнула — тихо, вопросительно, как будто спрашивала: «Что случилось? Почему ты грустишь?» Клэр протянула руки и взяла кошку. Подняла её, прижала к груди, чувствуя, как тёплое, пушистое тело прижимается к ней, как мурлыканье начинает вибрировать сквозь ткань футболки. Она прижалась щекой к голове Моэмоэ и закрыла глаза. — Я не знаю, что делать, — прошептала она в тёплую шерсть. — Правильно ли я поступаю? Должна ли я была сказать? Может быть, если бы я рассказала полиции, они бы уже нашли его... Она ждала. Будто кошка могла ответить ей. Будто она может мяукнуть в нужный момент и сказать: «Скажи», или «Не говори». Но Моэмоэ просто мурлыкала, уткнувшись носом в её ладонь, и её жёлтые глаза смотрели куда-то вдаль, в окно, за которым медленно опускался вечер. Клэр гладила её по мягкой чёрной шерсти, снова и снова, водя пальцами от макушки до кончика хвоста. Мурлыканье становилось громче, и это простое, тихое тепло помогало хоть немного успокоиться. — Если бы ты могла говорить, — прошептала она, — что бы ты сказала мне?.. Кошка мяукнула в ответ — коротко, тихо. И Клэр улыбнулась сквозь слёзы, прижимая её к себе чуть крепче. Она не получила ответа. Но в этом тихом, доверчивом тепле, в этом мурлыканье, которое звучало как обещание, ей стало чуточку легче — хотя бы на мгновение.