Монстры

***

Сынмин толкает тяжелую дверь, ломится внутрь, отчаянно цепляясь трясущимися руками за массивную чугунную ручку. Он вваливается внутрь, испуганно замирая. Десятки пар глаз обращаются на него, и смех и веселье замирают, обращаясь в слух. — Пожалуйста, — шепчет Сынмин, — помогите мне. Мою сестру и ее ребенка увез ее муж. Он избил их, а меня выкинул на дороге, недалеко отсюда. Я не знаю, где они сейчас, я не знаю, куда мне идти, я не знаю… мне больше некому помочь. Пожалуйста, прошу вас. Он убьет их. Они смотрят на него мрачно и молча. Взрослые крепкие мужчины. Они оборотни, волки, чудовища, и они прекрасно знают, что Сынмину это известно. И он никогда бы и близко не подошел к такому месту, никогда бы даже не заговорил с оборотнем, он боится их, как и все обычные нормальные люди, но сейчас… Муж его сестры всегда был жесток, он часто устраивал скандалы, попрекал, подозревал в изменах, бил. Их маленькому сыну обычно доставались неприязнь и тотальное игнорирование, но до сегодняшнего дня он хотя бы его не трогал. А сегодня Сынмин слышал, как ломаются его маленькие хрупкие кости. И он отвез Сынмина на окраину города, выкинул на безлюдной улице, прекрасно зная, что где-то рядом могут бродить оборотни. Они часто заходят в эти места, и этот бар — известное место их развлечений. А рядом часто находят убитых растерзанных людей. И Сынмин никогда бы не пришел сюда добровольно, но он знает, чем закончится эта ночь. Сегодня муж его сестры решил, что этот ребенок не его. И он чертов полицейский, как всегда в таких историях и бывает, так что никто им не поможет. Совершенно никто в этом городе не пойдет спасать несчастную женщину и маленького ребенка от блюстителя закона. Может быть только… — монстры, которые страшнее, чем монстр, в доме которого жила семья Сынмина. — Прошу вас, он убьет их, просто убьет. Я не знаю, где мне еще просить помощи. Сынмин смотрит на их гневные горящие глаза, видит ярость в лицах, слышит лишь тяжелое дыхание — единственное, что нарушает тишину, помимо его собственного голоса и тонких всхлипов. В глубине души он знает, что они ему не помогут, он знает, что пришел сюда зря, и что, возможно, это последняя ночь и для него тоже. Что эти существа — последнее, что увидят его глаза. Оборотни не любят людей. И они наверняка убьют его. Сынмин обводит их взглядом, будто бы стараясь запомнить, заглянуть в глаза каждому. — Помогите, прошу вас. Это же всего лишь маленький ребенок, может быть… спасите хотя бы его, прошу. Дикая просьба, но Сынмин все равно произносит эти слова, чувствуя, как слезы обжигают щеки. Его сестра хотела бы этого. Если бы она могла сбежать, она бы сбежала, если бы могла дать отпор, она бы его дала. Но за эти несколько лет у нее не получилось ни разу, а после каждого обращения в полицию ее ждали новые синяки и ушибы. Но Сынмин уверен, что она бы этого хотела, — спасти хотя бы сына, вытащить его оттуда, забрать, спрятать, уберечь. И он слышит глухой рык — взгляд цепляется за коротко стриженного светлого оборотня с раскосыми глазами. Он рычит и привстает с места, а за ним начинают подниматься и другие, и их лица — страшные искаженные маски животной ярости. Сынмин пугается и прикрывает глаза, чувствуя, как по щекам снова и снова катятся бессильные слезы, и делает шаг назад. Ему жаль своей жизни, но он не жалеет, что пришел сюда. В этой ситуации он сделал все, что смог. Хотя бы попытался. И сейчас он понимает, что не станет бежать, не станет сопротивляться. У него точно не хватит сил, его даже нельзя считать взрослым. И сейчас, ожидая, что его тело разорвут на части сотни клыков взбешенных оборотней, покой которых он нарушил, он надеется лишь на то, что у его сестры хватит сил — отобрать табельное оружие из чужих рук и прострелить ублюдку голову. Чья-то рука крепкая, теплая, вдруг хватает его повыше локтя и тянет прочь. — Пошли, — низко отзывается один из оборотней и ведет его на выход. Сынмин, спотыкаясь, плетется следом и таращится на него во все глаза, отмечая, как хорошо он сложен, невысокий, коренастый, и очень-очень сильный. — Чанбин, — предупреждающе окликает его кто-то позади, но тот не обращает внимания и продолжает тянуть Сынмина за собой. Этот мужчина выводит его на улицу, а Сынмин продолжает плакать и умолять его. Он вдруг понимает, что его просто хотят выгнать прочь, а не убить или калечить, но это осознание совершенно не приносит облегчения. На самом деле, он просто не знает, куда еще можно пойти. В округе нет никого, только этот бар на окраине города, и Сынмин боится оборотней до дрожи, но прямо сейчас это единственные живые существа, которые могут спасти его семью. — Прошу вас, пожалуйста, — всхлипывает Сынмин, касаясь чужого предплечья, впиваясь в него пальцами и перебирая следом за оборотнем заплетающимися, неслушающимися ногами. Мужчина разворачивается к нему и смотрит прямо в глаза. Сынмин слышал, что его назвали Чанбином. Сынмину так страшно, что он даже забывает обращаться к нему формально. Да и не знает, принято ли у оборотней разговаривать так, как у людей. — Чанбин, прошу тебя, помоги мне. Я отдам все, что захочешь, все, что у меня есть. Я сделаю все что угодно, моя жизнь будет принадлежать тебе, но умоляю, спаси мою сестру и ее ребенка. Этот монстр… Чанбин отпускает его и рвано втягивает носом ночной воздух. Он стоит совсем близко, и у Сынмина кружится голова от его присутствия. Он ниже, этот волк, но он такой крепкий, такой статный и сильный, а его взгляд давит, заставляя Сынмина дрожать всем телом. И тот вдруг тянется вперед, распахивает рубашку на груди у Сынмина, буквально разрывает ее, выдирая пуговицы. А потом ведет по его коже когтями, оставляя кровавые полосы. Сынмин тяжело выдыхает и падает на колени, понимая, что просто не может стоять. Он знал, что так будет. Что волки, нет, монстры, убьют его, даже не став слушать. Он пришел ночью на их территорию, в их логово, и все, что его ждет — мучительная смерть. Ему дали шанс, наверняка хотели отпустить, но он своим упрямством и настырностью подписал себе смертный приговор. Сынмин запрокидывает голову верх, слепо глядя на Чанбина. И тот вдруг кажется ему невероятно красивым в свете звезд и луны. Здесь нет ночного освещения, только свет из окон бара и огромный серп угасающей луны. Она тяжело висит над небосводом и сейчас напоминает Сынмину косу, с которой в страшных детских сказках смерть приходит за людьми. Это кажется ироничным. Сынмин непременно бы рассмеялся своей буйной фантазии, будь все иначе. Но сегодня… сегодня смерть наверняка придет за ним, и, если последнее, что он увидит, будет луна, тонкая, сияющая, такая яркая, что начинают слезиться глаза — будет не так уж и плохо. А потом Сынмин смотрит в лицо человека, что возвышается над ним, подходя ближе и закрывая собой луну, и думает, что, пожалуй, вот это последнее, что он увидит в своей жизни. Но тот вдруг подносит окровавленные пальцы к своему рту и принюхивается, а потом влажно слизывает кровь, жмурясь и отчего-то тихо урча. — Вы ведь одной крови, да? — хрипло спрашивает он, — ты и те, кто попали в беду? Вы одной крови? — Моя сестра, — едва выговаривает Сынмин, — и ее сын, да. Они далеко отсюда, но я могу показать дорогу, я могу… — Я найду их. Теперь да. Чанбин слизывает остатки крови с пальцев, довольно пофыркивая и щурясь на Сынмина странным взглядом, а потом выдыхает открытым ртом, чуть прикрывает глаза, и они вдруг загораются будто огнем. Он стаскивает с себя одежду и кивает кому-то позади Сынмина: — Останься с ним. Если хоть один человек посмеет попытаться причинить ему вред — убей. Сынмин пораженно разглядывает обнаженного мужчину перед собой, а потом видит, как вперед из-за его спины выходят волки. Он даже не заметил, как они вышли на улицу, совершенно ничего не слышал. А они, огромные, свирепые на вид звери, с яркими глазами и длинными белыми клыками. Из их огромных пастей идет пар, и Сынмин так таращится на них, что не успевает заметить, как тот, первый, кто с ним говорил, Чанбин, оборачивается в волка — черного, желтоглазого, слишком большого даже для остальных волков. И Сынмин хочет ему что-то сказать, хочет спросить, что ему делать и можно ли пойти с ними, но его вдруг окутывает мягкое тепло — белый волк, такой же большой как Чанбин, ложится рядом с ним, обвивается вокруг, согревая и защищая, и тяжело вздыхает, прикрывая глаза. И Сынмин отчего-то знает — пока волки не вернутся, он и правда будет охранять его.

***

Сынмин слышит гул голосов внутри бара, понимает, что там кто-то остался, но белый волк тихо лежит, привалившись к нему, и этой промозглой осенью Сынмин совсем не чувствует холода. Он несмело касается белой шерсти, гладит его, словно ручного пса, а волк поворачивает к нему голову и не моргая смотрит прямо в глаза. — Извини, — Сынмин вздрагивает, — нельзя трогать, да? Я просто… неосознанно. Мне нравятся собаки. Я имею в виду… боже мой, прости, пожалуйста, я не хотел тебя оскорбить! Волк издает какой-то странный звук, будто фыркает, а потом приближает пасть и вдруг лижет Сынмину грудь, прямо там, где свежие царапины, которые оставил Чанбин. Сынмин пугается и вздрагивает, а волк так же, как и его собрат, урчит, пофыркивает и лижет снова. Влажные следы тут же отдают холодом, и Сынмин, понявший, что сопротивляться зверю не сможет, все же дрожит, пытаясь хоть немного закутаться в разорванную рубашку. Его выкинули из машины без верхней одежды, но пока он бежал сюда, он совсем не чувствовал холода. А сейчас, отстранившись от чужого тепла, мокрый из-за настойчивого волчьего языка, Сынмин дрожит, поджимает колени к себе и пытается себя обнять. Волк странно скулит, тычется в него мордой, и Сынмин не понимает, что тот делает, не знает, как реагировать, боится встать и отойти, боится попроситься вернуться в теплый бар, не знает, чего ждать и понимает, что его вновь начинает захватывать паника. Оборотни обещали ему помочь, но что, если они не успеют? Волк рядом с ним гудит, беспокойно шевелясь, и вдруг толкает его прямо на землю и укладывается сверху, тяжелый, горячий, и Сынмин думает, что так замерзнет окончательно, но вдруг… чужое тепло согревает, окутывает его с ног до головы, и зверь странно ворчит и пофыркивает, будто обнюхивает его, касается мокрым носом и шумно втягивает воздух. Он ведет себя странно, но Сынмин не смеет жаловаться, просто смиренно принимая чужую заботу. А потом он слышит волчий вой. Он дергается, выбирается из-под чужого тела и видит, как к ним спешат волки, обратившиеся в людей. У Чанбина, идущего впереди остальных, на руках тело женщины, и Сынмин вскрикивает, подскакивая на ноги и бросаясь к ним. — Она жива? Жива? А ребенок? Где мальчик? Коротко стриженный светловолосый оборотень, быстро натягивающий штаны и куртку, подходит к ним ближе, и Сынмин понимает, что это именно он — тот самый белый волк, что его грел. — Я заберу ребенка, Бин. Они живы? Чанбин кивает, смотрит на Сынмина с болезненным сочувствием и несет бездыханное тело его сестры внутрь бара. Сынмин спешит следом, отмечая, как аккуратно блондин забирает маленькое тельце из чужих рук. Внутри клуба тепло, и Сынмин видит, как волки быстро расчищают столы, укладывая на них тела. Они изломаны, изранены и окровавлены. Сынмин задыхается, глядя на них, не в силах поверить в происходящее. Вынырнув из одного кошмара, где его сестру убивает ее собственный муж, а Сынмина растерзывает стая озлобленных волков, он ныряет в другой, где тела его родных людей бездыханные лежат на столах в волчьем баре. А волки столпились вокруг и смотрят на него… сочувственно? Сынмин не может в это поверить и всхлипывает, утирая слезящиеся глаза руками. Картинка размывается перед его взором и ему кажется, что он сейчас осядет на пол и станет еще одним безмолвным телом. — Мы не рискнули отнести их в больницу, — тихо говорит Чанбин, — нас могли не пустить туда, а если бы пустили, то сначала стали бы выяснять, что мы с ними сделали, а не помогать им. Да и… вряд ли им можно помочь. — Нет, пожалуйста, нет! — вскрикивает Сынмин и кидается к столу. Он бережно касается волос своей сестры, очерчивает пальцами неузнаваемое лицо. Он не может потерять их так, не может лишиться единственной семьи, которая у него есть. — У них мало времени, мелкий, — блондин подходит ближе к нему и сжимает руку у него на плече, — ты должен попрощаться с ними. Или… — Хенджин! — кто-то предупреждающе его окрикивает, но он дергает плечами и раздраженно рявкает: — Это решает вожак, не ты! — Что вы имеете в виду? — Сынмин смотрит на тела двух самых близких и дорогих ему людей и чувствует, как начинает падать, неспособный устоять на слабеющих ногах, и вдруг чужие крепкие руки подхватывает его и держат, прижимая к себе. Чанбин. Подходит сзади, обнимает его, поддерживает и тихо, совсем тихо говорит так, что после его слов наступает гробовая тишина. — Мы можем их обратить. Сделать оборотнями. Они выживут, и их раны излечатся, не оставив после себя даже шрамов. Но этот выбор должен сделать ты. Хочешь ли ты, чтобы их жизнь продолжилась? Сынмин холодеет от этого предложения, а другие оборотни молчат, пытливо вглядываясь в его лицо. В них нет ненависти или осуждения, будто бы они могли спорить с этим Хенджином, но после слов Чанбина они просто принимают то, что, возможно, произойдет в следующие минуты. Он у них главный, вдруг отстраненно понимает Сынмин. Но все это будто отходит на второй план. Он берет сестру за руку, еще теплую, но такую безвольную, безжизненную, и едва выдыхает: — Я хочу, чтобы они жили, конечно, хочу! Но как я могу выбирать за них? Я ведь не имею права решать, не имею права! Я не знаю, чтобы выбрали они, если бы такая возможность была, не знаю, что предпочла бы моя сестра — умереть вместе с сыном или стать волками? Что, если мой выбор искалечит их жизнь? Что, если они не примут его? — Как тебя зовут, мелкий? — вдруг спрашивает Хенджин. — Сынмин, — он всхлипывает, произнося свое имя. У него не осталось родителей, которые однажды ему его дали. Только сестра и ее сын. И, возможно, сегодня у него не останется никого. — Сынмин, — тихо зовет его Чанбин, и он, словно одурманенный, поворачивается к нему, разглядывая этого невысокого крепкого оборотня с темными вьющимися волосами и внимательным карими глазами, — решить это можешь только ты. Вы одной крови. Для нас твое решение, как старшего мужчины в этой семье, будет законом. Но, если ты сомневаешься, мы постараемся доставить их в больницу. Мы не успеем, но постараемся. Однако помни, даже если они выживут, оставшись людьми, даже если их раны заживут, и они не останутся искалеченными, их жизни все равно всегда будут в опасности рядом с тем, от кого мы их сегодня забрали. Но, если они станут волками… Никто и никогда не посмеет поднять на них руку. Никто больше никогда не обидит твою сестру, не ударит твоего племянника. Ни волк, ни тем более человек. Волки своих защищают, а трогать волчиц и волчат — строжайшее табу. Ни один волк до такого не опустится. Никогда. Остальные рычат, будто сама мысль об этом кажется им отвратительной. Сынмин усмехается, думая о том, кто же здесь настоящие монстры — это ужасные бесчеловечные оборотни или человек, избивший и запытавший его родных буквально до смерти? А еще он думает, что издалека видел мужчин-оборотней и раньше, но никогда не видел их волчиц. Какие они? Такие же сильные и свирепые? Или нежные, ранимые и слабые, нуждающиеся в постоянной защите? Какой будет его сестра, если он позволит ее обратить? Правда ли она сможет себя защитить? — Она будет сильной, — будто читая его мысли, нашептывает ему Хенджин подходя ближе, огибая их с Чанбином и становясь позади, — а пацан вырастет в настоящего зверя. У него больше не будет родного отца, но он такой ему и не нужен. Он о нем и не вспомнит. Мы научим его всему — защищаться и защищать, быть сильным, охотиться и заботиться о своей стае. Мы станем его семьей. Кто знает, может однажды он станет нашим вожаком, а? У волков нет рангов, мы все равны, а за собой нас ведет самый сильный и достойный. Чанбин наш вожак, и, если ты позволишь, он сделает твоих родных частью этой стаи. Они выживут, Сынмин-а, они выживут. Сынмин вдруг верит ему, а еще поворачивается и смотрит в глаза Чанбина. Смотрит долго, не моргая, будто боится решиться, потому что так его сестра и племянник станут частью стаи, но он ведь потеряет их навсегда. Он в любом случае останется один. И если его выбор окажется неправильным — он останется не просто один — он будет ненавидим людьми, которыми дорожил больше всего. Ему страшно, и он всхлипывает, глядя в чужие глаза, будто прося, безмолвно умоляя, чтобы Чанбин решил за него. Он ведь главный, самый сильный и мудрый, он вожак. Жаль только, что он защищает здесь всех, кроме самого Сынмина. Они друг другу никто, и чем бы не кончилась эта ночь, Сынмин все равно останется чужим, и для этого волчьего мира, и для того, откуда он пришел. Он не нужен будет ни людям, ни волкам, и он, скорее всего, даже не сможет узнать, как сложится жизнь его сестры и племянника дальше. Если они вообще выживут. Если смогут принять то, кем они стали. Кем он обрек их быть. А Чанбин вдруг гладит его по волосам, ласково, почти любовно, и печально улыбается, вдруг касаясь грубыми шершавыми пальцами его скул, подбородка, а потом и губ. Сынмин замирает, не зная, как реагировать, но волки стоят и смотрят на них спокойно, а Чанбин тихо произносит: — Решай, мы примем любой твой выбор. Но поторопись и помни, что мертвых обратить уже будет нельзя. Волку нужно живое сердце, а это значит, что человека можно обратить только пока бьется его человеческое. — Сделай это, — просит Сынмин быстрее, чем успевает подумать, — сделай. Сохрани им жизнь. Сынмин не знает, как это происходит, он всегда думал, что оборотни кусают своих жертв, и те превращаются в таких же монстров. Но сейчас он наблюдает, как Чанбин переглядывается с Хенджином, как протягивает тому ладонь, а Хенджин длинным нечеловеческим когтем вспарывает ее сначала ему, а потом и себе. Они подходят — Чанбин к его сестре, а Хенджин к племяннику, берут их руки, и Чанбин ножом, а Хенджин все так же когтем делают надрез на ладонях и им тоже. А потом они приподнимают их тела, прижимают к себе, словно баюкая и сжимают своими руками их руки. Ладонью ладонь. Сынмин видит, как течет, дымится и парит кровь из израненных сжатых ладоней. Оба оборотня прижимают людей к себе, к своей груди, будто пряча и успокаивая, и Сынмину кажется, что те дрожат, будто с ними и правда что-то происходит. — Тебе лучше выйти, парень, — обращается к нему один из оборотней, но Чанбин качает головой, тихо, но твердо останавливая его. — Нет, пусть останется здесь. — Но… — Он останется. Я знаю, что ты скажешь, что ему не место среди нас, но он останется столько, сколько потребуется, или столько, сколько он захочет. Им понадобится долгая реабилитация, ты ведь знаешь, что обращенные оборотни ведут себя агрессивно, не понимают, как управлять своим телом. Пока их будут обучать, Сынмин может остаться у нас. Если, конечно, сам захочет. Сынмин, открыв рот смотрит, как затягиваются порезы и сходят синяки на чужой коже, ему слышится хруст вправляемых и сросшихся костей, ему кажется, что они исцеляются, и пораженный этим всем он не сразу понимает, что именно говорит Чанбин. А потом Хенджин поднимает на него темный взгляд и спрашивает, а по ощущениям будто приказывает: — Так ты останешься, Сынмин?

***