Монстры

***

Сынмин потерянно стоит на улице, наблюдая, как оборотни аккуратно размещают его сестру и племянника на заднее сидение огромного внедорожника. В этот субботний вечер они явно приехали сюда отдохнуть и выпить, но после случившихся событий, все как один собираются, рассаживаются, кто по машинам, кто на байки, выезжают с парковки и уезжают во тьму. Несколько волков сбрасывают человеческую одежду оборачиваются в зверей и убегают прямо так. Сынмин не знает, что ему делать, на него никто не обращает внимания, будто и вовсе про него забыли. Чанбин раздает остальным указания и забирает чужую ненужную одежду, кидая ее в багажник собственной машины, и Сынмин уже почти решается к нему подойти, как его касается чья-то горячая ладонь. — Эй, щенок, — светловолосый оборотень, Хенджин, подходит ближе и улыбается, сверкая слишком длинными для человека клыками, — поедешь со мной? Можешь, конечно, с Чанбином на машине, но со мной будет круче. Хенджин кивает в сторону здоровенного байка и скалится, наблюдая его восторженную реакцию. Сынмину стыдно за свой интерес, он как будто испытывает неловкость, что все еще способен чему-то порадоваться, но Хенджин снова касается его, осторожно, ласково, будто успокаивая. — Ну так что? Разве это не романтично? Тебе придется держаться очень крепко. Зато ты будешь думать только о скорости, и все лишние мысли покинут твою голову. Тебе ведь и правда надо отвлечься от всего дурного. Потому что теперь ведь все будет в порядке, так? Сынмин кидает на него быстрый взгляд и тут же старается отвернуться, чтобы не пялиться. Хенджин высокий, крепкий, статный, с идеальными чертами лица, полными чувственными губами и раскосыми глазами, темными, но то и дело вспыхивающими голубым светом. Сынмин видел, что в волчьем обличии у него голубые глаза. Хенджин то и дело касается своих короткостриженых белых волос, и его улыбка кажется такой обворожительной, а каждое движение манящим, будто гипнотизирующим. Сынмин замечает, что на нем надеты плотно сидящие кожаные штаны, свободная тонкая темно-серая рубашка и сверху короткий меховой жилет. Он одет слишком легко для этого времени года, а Сынмин, одетый, по сути, даже легче чем он, ежится, кутается в рубашку, у которой выдраны пуговицы и отходит на шаг назад. — Наверное, лучше я поеду в машине. Мне… мне холодно. Сынмин и моргнуть не успевает, как чужая жилетка оказывается надета на него. Хенджин подходит близко и смотрит прямо в глаза, чуть склонив голову, расправляет на нем одежду и буквально мурчит: — Я могу посадить тебя вперед, если хочешь. Но я обещаю тебе — рядом со мной ты никогда не почувствуешь холода. Ты будешь обнимать меня и согреешься моим теплом. Лучше бы, конечно, если мы оба были раздеты, но… Сынмин отшатывается от него, а Хенджин посмеивается и притягивает его обратно. Тело и правда обдает жаром, а Хенджин втягивает носом воздух и довольно жмурится. — Чанбин порвал твою рубашку, но это ничего страшного, мы дадим тебе другую одежду. Но это там, в поселении, а сейчас, пойдем, щенок, я хочу, чтобы ты поехал со мной. Сынмин слышит, как кто-то коротко рычит издалека и почему-то абсолютно точно знает, что это голос Чанбина. Хенджин фыркает и что-то стрекочет ему в ответ, машет рукой, а потом подводит Сынмина к своему байку и, склонившись над его шеей, словно змей-искуситель, выдыхает: — Ну что, как ты хочешь поехать, м? Сынмин дрожит от его близости, от его тона, от его жара, от его наглого внимания и вдруг понимает, что у него просто не хватит сил держаться за Хенджина. Он боится, что просто упадет по дороге, не сумев сжать ослабевшие пальцы. — Хочу поехать спереди, — говорит он, тяжело дыша, а Хенджин тут же возникает перед ним, закусывает губу и скалится, самодовольно, хищно. Он помогает Сынмину усесться на байк, а потом пристраивается сзади, заводя мотор, властно обнимая его одной рукой, а второй выжимая сцепление. Хенджин утыкается носом ему в загривок, вдыхает запах и слегка рычит. И Сынмин будто бы каким-то странным осознанием понимает, чувствует, что тот хочет его укусить. И еще вчера Сынмин испугался бы до ужаса, думая, что после такого укуса станет оборотнем, но сейчас он знает, видел своими глазами, что волки обращают людей в волков совершенно иначе. И значит, укуса ему бояться не стоит. По крайней мере, никакой угрозы его человеческой сущности это не несет. Но Сынмин не понимает, почему Хенджин вообще так себя с ним ведет, но тот будучи и в волчьем, и в человеческом обличии, будто пытается прикоснуться, быть ближе, возможно, облизать или укусить. Сынмин убеждает себя, что волки просто ведут себя как большие псы, что им нравится обнюхивать и облизывать новых для них людей. Хенджин издает какой-то жалобный звук, щелкает зубами над его шеей, а потом выпрямляется, прижимает его к себе ближе и двигается с места. Сынмин знает, что их путь лежит вдоль окраины города, а потом к лесу — именно там живет местная стая волков. Их город особенный в этом смысле, не всегда волки и люди живут совсем рядом, так что даже один из районов города считается по большей части волчьим. Волки приходят сюда развлекаться, отдыхать в барах и кататься по пустынным улицам ночью. Говорят, в этом районе после заката всегда слышен волчий вой и часто находят мертвых растерзанных людей. Раньше Сынмин боялся волков, потому что думал, что они безумны, агрессивны, что они охотятся на людей ради веселья, убивают их, а может быть, даже и едят как свою добычу. Местные всегда поддерживали эти легенды, умножая людскую ненависть к оборотням. Сейчас же Сынмину кажется, что это ложь с первого до последнего слова, и что многочисленные убийства, вероятно, совершены самими людьми, а вовсе не волками, и первые просто поддерживают жуткий образ оборотней, чтобы прикрыть свои злодейства. Сынмин с трудом может представить, что этот красивый дикий зверь, прижимающий его к своей груди и отчаянно воющий прямо во время их поездки — действительно может убить и сожрать человека просто так. Он грел его собой, пока Сынмин ждал, что остальные спасут его родных. Он касался его шеи губами и скулил, но не посмел тронуть. А их главный, вероятно, вожак, позволил ему остаться с ними, разрешил поехать в их поселение, чтобы хотя бы немного побыть рядом со спасенной сестрой и племянником. Они спасли их жизни, забрали из рук настоящего монстра, отпугнули это чудовище и привезли живыми, чтобы позволить Сынмину сделать выбор — жить им или нет. Сынмин ничего не знает о волках, но очень многое на самом деле знает о монстрах. И сегодня клыкастые свирепые монстры спасли его семью.

***

Они оставляют байк в крытом ангаре и идут пешком по тропинке, и Хенджин хватает его за руку и тянет за собой, весело пофыркивая и что-то напевая. — Бин уже приехал, я чувствую, — глаза Хенджина горят в темноте, и он буквально подскакивает на месте, будто взбудораженный этим знанием, — пойдем скорее, надо показаться ему на глаза. Он должен знать, что я привез тебя в целости и сохранности. — Мне точно можно остаться? — тихо спрашивает Сынмин, плетясь следом и начиная нервничать. Еще час назад его жизнь сначала казалась беспросветной тьмой, из которой он никак не мог найти выхода, а потом его затопили ужас и облечение, и он действительно слишком плохо и слабо соображал. Прилипчивый тактильный волк в этом ему не помогал совершенно, но Сынмин только сейчас понимает, что именно будет значить то, что предложил ему Чанбин. — Не просто можно — нужно, — хихикает Хенджин и явно пытается переплести их пальцы. Сынмин не понимает, почему он это делает, поэтому осторожно пытается высвободить руку. Хенджин обжигает его взглядом, но не возражает и снова касается своих коротких волос, ухмыляется, сверкая клыками, ведет его какое-то время, а потом показывает в сторону одного из небольших домиков. — Сейчас покажу, где ты будешь жить. В ближайшее время ты своих родных не увидишь, они не будут настроены на то, чтобы общаться с людьми. Да и с волками тоже. Их организм будет перестраиваться и это не то чтобы долгий или сложный процесс, но люди обычно это воспринимают очень тяжело. — А ребенок? — С ребенком было бы легче, если бы он был один. Но с ним его мать, а она теперь волчица. Поверь, это будет реально сложно. — И сколько времени потребуется? — Сынмин ощущает неприятное покалывание в пальцах. Он думал, что сможет объяснить сестре, почему сделал этот выбор, поговорить с ней, если не сразу, то хотя бы на следующий день. Но Хенджин следит за его метаниями и смотрит на него с сочувствием. — Тебя мы к ним пустим где-то через месяц. Если будут адекватными. И тебе в любом случае нельзя будет подходить близко — ни прикоснуться, ни обнять. Они слабо контролируют силу, и нам, сам понимаешь, это не страшно, а тебе даже волчонок кости переломает. Так что да, ждать придется долго. — А где они будут все это время? — спрашивает Сынмин вдруг понимая, что волчье поселение не такое уж и большое, — они будут заперты? На цепи? — С ума сошел? — Хенджин дергается, и волосы на его голове явственно серебрятся, как шерсть волка, в которого он превращается, — нет, конечно. Глубже в лесу есть дома покрепче. Среди нас есть старейшины, волки постарше, лекари. А еще те, кто всю жизнь занимаются вот такими волками — обращенными. — Вы часто обращаете людей, да? — Не особенно. Иногда бывают… сложные времена. Годы, а иногда и десятилетия, когда не рождаются волчата. Сложно сказать, почему. Но мы продолжаем умирать в стычках с людьми. Тогда мы пополняем стаи, обращая новых волков. И мы всегда должны соблюдать баланс, не должно быть перекоса в сторону обращенных, их не должно быть больше, чем обычных волков. И мы всегда должны выбирать тех, кто захочет остаться с нами и не побежит обратно пытаться жить с людьми. — Но как же… вы же понятия не имеете, какой будет моя сестра, — Сынмин притормаживает, глядя на Хенджина в ужасе, — а если она захочет уйти? Что будет с ней? А с ее сыном? — Какой будет твоя сестра мы действительно не знаем. Но ребенок слишком маленький, он вырастет волком и не будет помнить иной жизни. За него можно не переживать. А вот она… что ж, ты мне сам скажи, — Хенджин оборачивается, и его глаза вновь вспыхивают голубым огнем, — захочет она вернуться к людям? К своему мужу, например? Чанбин сказал, что они не стали пытаться его догнать, он сбежал. А значит, он жив, и, возможно, захочет ее найти. — Она никогда к нему не вернется! — восклицает Сынмин, — никогда! Даже если она возненавидит и себя, и меня за то, что я позволил ее обратить, она никогда не вернется к мужу, зная, что есть место, где она сможет жить в безопасности без него. — Почему она не ушла от него раньше? Родила ребенка, жила с ним? — Монстры долго прячут свое истинное обличие, разве нет? — горько усмехается Сынмин и подходит ближе к Хенджину, чувствуя, что вновь начинает замерзать, — он тоже был нормальным. Казался нормальным. Она была студенткой, когда познакомилась с ним. Он полицейский, старше, мудрее, сильнее. Мы жили вдвоем, к тому моменту, как они решили пожениться, у нас не осталось родственников, и встал вопрос об опекунстве надо мной. Он помог. Уже тогда надо было понять, что это совершенно незаконно, и что у человека не должно быть таких связей, но мы думали, что это ведь так замечательно — я останусь в семье, смогу окончить школу. Они поженились очень скоро, а потом родился их сын. Он не сразу стал таким. Не знаю, что держало его в узде, но первые несколько лет были хорошими. Можно сказать, счастливыми. А потом он начал ее бить. Меня он отправил в школу для мальчиков, и я проживал там, якобы для того, чтобы сосредоточиться на учебе. Сейчас я понимаю, что он просто хотел, чтобы ему никто не мешал. — Знаешь, нас тоже называют монстрами, — задумчиво тянет Хенджин, все же беря его за руку и подводя к одному из домов. — Но люди иногда меня действительно удивляют. Как можно? Собственного ребенка? Женщину, которую выбрал и с которой связал себя узами брака? Я, наверное, многое могу понять, но только не это. Злиться на родителей, думая, что они тебя не понимают, конфликтовать с братьями и сестрами за внимание тех же родителей или ресурсы — это одно. И это противостояние действительно может быть жестоким. Но жена и ребенок — разве это не то, что должно быть свято? Они заходят в совсем небольшой домик, и Сынмин замирает на пороге, удивленно глядя на Чанбина, стоящего посреди единственной комнаты в одних штанах. Из убранства здесь только огромная кровать, пара комодов и круглый стол возле окна, заставленный какими-то травами. Даже стульев нет. — Проходи, — сладко улыбается Хенджин, подталкивая его вперед, — это наш дом, и мы поселим тебя здесь. Сейчас все дома заняты, так что Чанбин взял эту ношу, тебя, то есть, на себя. — А вы… — Сынмин хлопает глазами, разглядывая кровать, полуголого Чанбина и ухмыляющегося Хенджина. Этот дом буквально выглядит как место, куда приходят только чтобы поспать. И Сынмин понимает, что, возможно, будучи волками, они действительно дни напролет проводят снаружи, но ведь Хенджин говорит, что это их дом. — Мы живем вместе, ага, — фыркает Чанбин, а потом ухмыляется, глядя ему прямо в глаза, и Сынмин вдруг очень хорошо понимает, что тот имеет в виду. Ему показалось, что эти двое близки, но одна единственная кровать не дает ему и шанса сомневаться в том, как именно выражается эта близость. — Оу, — Сынмин краснеет, касается щек, пытаясь справиться собой, и отступает на шаг назад, неловко оступаясь, — а вы точно не против, что я останусь здесь? Я имею в виду, мне не обязательно, я мог бы жить и один, и… я не хочу вам мешать. — Ты не помешаешь, — скалится Хенджин, заходя следом. Он ерошит короткий светлый ежик волос, а потом проводит по спине Сынмина ладонью. Ласково, будто невзначай. А у Сынмина пальцы на ногах подгибаются от его прикосновений и от его хищной улыбки, с которой тот оглядывает его с ног до головы, — сколько тебе лет, кстати? Такой мелкий. — Семнадцать. Сынмин чувствует себя странно, глядя на этих взрослых сильных волков. Он не знает, сколько им лет, но они в любом случае выглядят старше, чем он. На десять, на пятнадцать лет. А может, и больше. Сынмин не знает, сколько на самом деле живут волки. Люди говорят, что столетиями они остаются молодыми, а сами волки не спешат развенчивать этот миф. — Я вожак этой стаи, Сынмин, — говорит Чанбин, — у нас вожак означает — молодой сильный волк, альфа, тот, кто принимает решения, защищает и решает несерьезные конфликты внутри стаи. У нас есть старейшины, мудрые опытные волки, которые собирают собрания, на которых решаются действительно важные вопросы, определяющие будущее всей стаи, но формально вожак этой самой стаи сейчас — я. — Через год, возможно, будет иначе, — ухмыляется Хенджин. Он раздевается, сбрасывая с себя одежду, и Сынмин краснеет до корней волос, с открытым ртом наблюдая за его идеальным, словно из мрамора высеченным телом. Чанбин прослеживает этот взгляд и скалится. — Вожаку всегда можно бросить вызов. Тот, кто победит в честном бою, будет новым вожаком. — И ты… то есть… вы… не боитесь? — язык Сынмина заплетается, теперь, когда шок немного спадает и его затапливает облегчение от того, что его родные выжили, он вдруг понимает, что обращается слишком неформально к тем, кто его старше, да еще и имеют высокий статус в стае. — С чего бы ему бояться? Он ведь самый сильный. Хенджин снимает штаны, и Сынмин замирает, не в силах отвести от него взгляда. Он видит крупные яйца, покрытые светлым пушком, и мягкий член, раскачивающийся, когда Хенджин подходит к Чанбину и касается губами его виска обнимая сзади. — Я пойду искупаюсь. Щенок, я так понимаю, на тебе, да? Мой самый главный альфа — надеюсь, ты с ним справишься. Он смеется и уходит, а Сынмин следит за ним, оборачивается, провожая взглядом, и только потом понимает, что все это время Чанбин следил за ним. — Прости! То есть, простите! Я не… — Обращайся ко мне на «ты». У нас так принято независимо от возраста. Чанбин тоже стаскивает с себя штаны, обнажая полный вид на свое крепкое тело, и Сынмин, чувствуя себя так странно, будто впервые увидел мужчину, таращится и на него тоже. Он не знает, что с ним происходит. Никто никогда не вызывал у него такой интерес. И он видел всех этих волков обнаженными возле клуба, когда они вернулись с его сестрой и обратились обратно в людей. Он видел их тела, но тогда ему было совершенно не до этого, тогда его сжирал страх и ужас за родных, но теперь… Когда он знает, что все в порядке, когда у него есть надежда, что им не придется сегодня возвращаться в дом, где их всегда ждало насилие, побои и упреки, сейчас он смотрит на Чанбина, и все его нутро опаляет жаром. Он видел обнаженных мужчин раньше. Дружки-ублюдки мужа его сестры часто приходили в их дом, пили и смотрели какой-нибудь матч, раздеваясь и красуясь друг перед другом. И Сынмин всегда чувствовал к ним только равнодушие. Или отвращение. Но на Чанбина он смотрит так, будто он не человек, а… — Ты не человек, — вслух напоминает себе Сынмин, а Чанбин удивленно вскидывает брови, — я имею в виду… извини. Я просто никогда близко не видел таких, как ты. Вас называют монстрами. — А мы? — А вы прекрасны, — вырывается у Сынмина, и он снова краснеет и отводит взгляд, а Чанбин подходит к нему и снова касается подбородка, а потом губ. Будто это их привычный жест. Будто он что-то значит, что-то, чего Сынмин не понимает. — Ты правда так думаешь? — голос Чанбина такой низкий, что Сынмин содрогается, вцепляясь в его руку и чувствуя, как все внутри сводит судорогой. Он совершенно точно раньше никогда так не реагировал. Ни на мужчин, ни на женщин. Ни на кого из людей. — Все называют вас монстрами, но… никто бы нам не помог. Никто и не помогал. Мы не могли найти защиту, не могли сбежать, хоть и пытались. Мы старались просто жить тихо и молча, низко склонив головы. Мы буквально выживали. — Что ж, — Чанбин усмехается и склоняет голову набок, все еще касаясь его лица, — знаешь, кто мы? Монстры, верно. Монстры, которых боятся другие монстры. Муж твоей сестры сбежал, но он больше никогда не причинит ей вреда. Я обещаю тебе. — Вы нас спасли. Ты нас спас, Чанбин, и я перед тобой в неоплатном долгу, и я… сделаю все, что захочешь. Моя жизнь принадлежит тебе, я вовсе не шутил. — Да? — его голос становится томным, тягучим, и Сынмин неосознанно сглатывает, думая, что Чанбин ведь вполне может потребовать за свою помощь довольно конкретную оплату. Тем более, в этом доме одна единственная кровать, что очень хорошо должно было намекнуть, как именно Сынмин здесь будет жить. Сынмин не знает, зачем он вообще Чанбину сдался, если у него есть кто-то такой как Хенджин, но все же, если Чанбин с него потребует именно этого… Сынмин не станет сопротивляться. Он и правда должен. И он свой долг исполнит. Это лучше, чем смерть единственных его близких людей. Все что угодно, лучше, чем это. Но его все равно сковывает страх от осознания, что сейчас с ним произойдет, а Чанбин же вдруг фыркает и отходит от него. — Нам тоже неплохо искупаться бы. Здесь есть горячий источник, так что раздевайся и пошли. Ты заметишь, что здесь все ходят несколько… обнаженными на человеческий вкус. Но это необходимость. Мы свободно обращаемся в звериную форму, и чтобы не рвать одежду, обычно мы носим набедренные повязки, и в зависимости от сезона — теплые меховые шубы или жилеты, которые легко можно скинуть. Для нас нагота не проблема. Но тебе мы дадим нужную одежду, не беспокойся. — А потом мы… — Сынмин едва дышит, с облегчением понимая, что Чанбин действительно отошел от него и больше трогать не собирается. — Потом пойдем познакомимся со стаей. Решение уже принято, но… хочу показать и представить тебя всем. Так будет вежливо. — А они точно не будут против? — Нет. Ведь я так сказал — ты остаешься с нами, Сынмин. Да и в любом случае, ты имеешь право дождаться, пока твои родственники придут в себя, и вы сможете нормально поговорить. И в этом вопросе, да, мое слово для стаи — закон.

***