Монстры

***

10 лет после обращения Сынмина. Они толкаются и Сынмин оглушительно рычит, набрасываясь на Чанбина, пытаясь вцепиться в него, а потом перекинуть через бедро. Чанбин что-то орет ему прямо в лицо, но Сынмин его не слышит, ощущая, как сознание заволакивает пеленой странной вибрирующей ярости. Эта охота была самой неудачной и изматывающей, на которой они были. И вместо того, чтобы загнать добычу и принести стае дичь, они несут только плохие новости и раздражение. И Сынмин даже в собственной голове не собирается себя оправдывать. Он вел себя опрометчиво, громко, он пугал их добычу и мешал охотиться и без того не особо любящему это делать Чанбину. Он провоцировал и зло смеялся, когда очередной зверушке удавалось от них улизнуть. Он тыкал Чанбина в то, что у того слишком слабо развит охотничий инстинкт, что его навыки выживания оставляют желать лучшего, и что в целом, разве может волк, не способный прокормить стаю, быть вожаком. Сынмин делал это специально, прекрасно зная, как обозлится на него Чанбин, но сил держать собственные злость и раздражение в себе у него больше просто не осталось. Он уже давно не чувствовал себя в порядке, но сегодня прямо с утра у него раскалывалась голова, ныли десна и свет казался слишком ярким и раздражающим. Он поэтому и напросился с Чанбином на охоту, потому что думал, что прохладная тишина леса успокоит и умиротворит его, а погоня за дичью поможет сосредоточиться и направить злость в полезное русло. Но со временем стало только хуже. Сынмин буквально ощущал, как от него волнами исходит жар и раздражение, а оскалившийся на него Чанбин вызывал только желание напасть и вцепить ему в глотку. — Думал справишься со мной, щенок? Чанбин злится. Скалится. Щелкает зубами и сжимает его как в тисках. — Знай свое место, — рычит он, а Сынмин полосует его когтями, оставляя алые следы на груди. Сынмин тоже умеет рычать. Он легче, чем Чанбин, у него нет столько силы, но его клыки такие же длинные и когти такие же острые. И если он обернется в волка — они будут одного размера. На равных. — Серьезно? — Чанбин фыркает, на секунду останавливается, выдыхает, и мир вдруг переворачивается, и Сынмин отказывается лицом вниз, прямо на траве, распластанный и подмятый под сильное горячее тело. — Ты мой щенок, так что не смей спорить! Тем более рычать на меня, — голос Чанбина будто резонирует в его черепной коробке, и Сынмин слепнет на секунду, теряясь в пространстве. Он все равно рычит, но уже менее уверенно. Они оба сейчас обнажены, так что Сынмин теряет мысль, думая лишь о том, как Чанбин прижимается к нему всем телом, как он чувствует его прямо сейчас, заведенного, опасного и возбужденного. — Последний месяц ты как с цепи сорвался, совсем неуправляемый, — продолжает то ли выговаривать, то ли мурчать на него Чанбин. — Прошлое полнолуние был совсем шелковым, ручным, а теперь скалишься и кидаешься на меня. Что с тобой происходит, Сынмин? — Как будто ты не знаешь! Мои мысли для тебя открытая книга, мог бы залезть в мою голову, да посмотреть, что там у меня и что я обо всем этом думаю! Сынмин пытается брыкаться и снова зарычать на него, но Чанбин, не реагируя на возмущения, вдруг раздвигает его бедра, касается голых ягодиц, а потом толкается членом прямо в открытое отверстие. Сынмин изумленно стонет и замирает на месте. Он не думал, что Чанбин и правда это сделает. Вот так, в лесу, после ссоры. Но Чанбин как будто не собирается останавливаться, наваливаясь сильнее. — Я так понимаю, Хенджин развлекся с тобой утром, — комментирует Чанбин и неспешно проталкивается дальше. Сынмин рассказал бы ему, что сперма Хенджина до сих пор в нем, что утром он был зол и ворчлив, поэтому накинулся на сонного заторможенного Хенджина и буквально оседлал его бедра, даже не вслушиваясь, что там Хенджин ему говорит. Идти потом купаться в источнике Сынмину было лень, поэтому он просто увязался на эту охоту вслед за Чанбином. Сынмин все это рассказал бы Чанбину, но горло сдавливает спазмом. Связки, не человеческие — волчьи — не желают подчиняться, и Сынмин протяжно воет, скребя пальцами землю. Чанбин хватает его за волосы, и они слишком короткие, торчащие в разные стороны, и чужие когти неприятно царапают кожу, но Сынмин подчиняется, запрокидывает голову назад, открывая шею и позволяя Чанбину влажно провести по ней языком. — Ты мой, мой, — то ли в мыслях, то ли наяву рычит на него Чанбин и двигается, толкается, грубо, сильно, заставляя Сынмина извиваться и то рычать, то скулить. Это лучшее, на что он мог надеяться. Такая реакция Чанбина — чистый, неприкрытый гнев и неспособность удержать в узде собственные настоящие желания — это то, о чем Сынмин мечтал годами. Если бы он знал, что для этого просто надо затеять драку… Сынмин стал бы самым злым и кусачим волком их стаи. А сейчас его чувства обостряются, тело Чанбина прижимается к нему всей поверхностью, и Чанбин кусает его за загривок рычит и двигает бедрами, и Сынмин умирает под ним, хрипит и задыхается, а потом вдруг замечает… Как вытягиваются пальцы и лоснится шерсть на руке. Иссиня-черная, густая, и Сынмин пораженно замирает, издавая потерянный звук. Чанбин замечает тоже и тут же отстраняется. «Нет! Нет, вернись, прошу не останавливайся» — хочет закричать Сынмин, но все, что он может — выть и скулить, беспомощно поворачивая голову назад. — Оборачивайся, — вздыхает Чанбин, наконец понимая, что он больше не может говорить. Сынмин трясет головой, чувствуя, как эмоции, и человеческие, и волчьи, захватывают его, и он прокусывает губы до крови длинными острыми клыками. Он не хочет, чтобы все закончилось так, он не хочет останавливаться. Он хочет Чанбина назад, кожа к коже, глубоко внутри, он хочет, чтобы Чанбин взял его прямо на траве в лесу, чтобы они были вместе, чтобы он снова мог почувствовать отголоски чужого жадного желания. Но он обращается в волка и никак не может это остановить. — Это под запретом, Сынмин, и ты это знаешь. Я не могу тебя касаться, пока ты волк, а я человек. Но, насколько я понимаю, обратно полностью человеком ты стать прямо сейчас не можешь, так что… Сынмин кидается на него, пытается поцеловать, пытается облизать, тянет человеческую руку к его члену, а потом в ужасе отдергивает, видя, как и на ней вылезают когти. Сынмин хочет закричать от обиды и бессилия. Но получается только тоскливый волчий вой. — Оборачивайся, Сынмин, давай же. Чанбин спокоен, смотрит на него внимательно, а Сынмин не может, не хочет останавливаться, все еще на что-то надеется, падает вниз, зарываясь Чанбину в живот, и воет чувствуя, как по бедрами метет пушистый хвост. — Обернись, Сынмин. Я… тоже обернусь, — тихо говорит Чанбин, гладя его между лопаток, заставляя выгнуться за этой лаской. Сынмин пораженно распахивает глаза и в следующую секунду мир меркнет, а потом предстает перед ним совершенно иным. Теперь он волк. Огромный, черный, такой же, как и Чанбин, такой же, как и его сестра. Он встает на лапы, поворачивается мордой к Чанбину и ворчит, пытаясь его лизнуть, а тот ухмыляется и тоже поднимается на ноги, гладя его по загривку. — Если в такой момент я тоже буду волком, то… Ну что ж, на такое запретов нет.

***

Они возвращается домой в молчании, и Сынмин, в любой другой день расстроился бы из-за этого, но сейчас находится в смущенном сосредоточении. Он все еще чувствует себя странно, у него ломит кости и саднит все тело, и он мог бы решить, что все дело в том, что только что между ним и Чанбином произошло, но… Ему кажется, что тут что-то другое. Что он заболел, подхватил какую-нибудь волчью заразу или что-то типа того, и теперь мучается от перемены настроения и жара во всем теле. Он не хочет признаваться в этом Чанбину, потому что боится, что тот опять решит, что это все его вина и снова уйдет в себя и будет молчать и избегать даже смотреть на него. Сынмин не собирается этого допускать, тем более что прямо сейчас, Чанбин мягко гладит его между лопаток, кивая в сторону виднеющегося невдалеке дома. — Будем говорить Хенджину? — А он расстроится? — тут же вскидывается Сынмин, сразу же представляя себе самое худшее. — Да нет, — лениво и странно сыто фыркает Чанбин, продолжая бездумно касаться Сынмина, так что тот притормаживает и наваливается на его руку, будто выпрашивая, чтобы его почесали и погладили активнее, — он, скорее… удивится. — А то, что мы сделали — это странно? Ты ведь сказал, что запрета на такое нет. Чанбин неопределенно жмет плечами и вдруг улыбается, щуря глаза. Сынмин замирает, во все глаза разглядывая его довольное лицо. — Все в порядке. Ты ведь хотел этого, не так ли? И хоть ты сегодня сам себя превзошел в попытках вывести меня из себя, да и охота у нас получилась провальной — тем не менее, я полагаю, что сожалеть не о чем? Я был… просто рад быть с тобой, Сынмин. — Я тоже, — тихо отвечает Сынмин и позволяет отвести себя домой.

***

Спустя час лучше Сынмину не становится, наоборот, его сознание начинает уплывать, а тело охватывает еще больший жар, чем до этого. Он больше не злится, но и спокойным себя не чувствует совершенно. — Да что это с тобой сегодня? — Чанбин усмехается, прижимая тяжело дышащего Сынмина к себе. Тот хватается за него пальцами, громко сопит и пытается уткнуться в шею. Он просто рад, что Чанбин не пытается его оттолкнуть и в целом сегодня ведет себя… довольно отзывчиво. Сынмин не понимает, в чем секрет, но старается ластиться как можно активнее, всем видом показывая свою нужду в близости. — Сегодня утром он был… крайне требовательным, — скалится Хенджин, разглядывая, как Сынмина пытается огладить Чанбина, — и я, конечно же, уделил ему внимание, но, видимо, меня ему маловато. Твоя очередь, Бин. Даже не думай отнекиваться! — Моя очередь вообще-то уже была, и, знаешь, мы… Чанбин осекается и смотрит то на Сынмина, то на Хенджина настороженно и виновато, а Хенджин вскидывает бровь и подходит ближе. — Так… И что же вы такого делали, что ты стесняешься об этом рассказать? — Бин? — выдыхает Сынмин и тяжело сглатывает, жмурится и мотает головой, — что со мной, Бин? Я сегодня весь день чувствую себя странно. Почему мне… — Я взял его будучи волком, — отвечает Чанбин Хенджину, видимо решая, что такое скрывать нельзя, тем более учитывая, что Сынмин успокаиваться не планирует, — но, кажется, сейчас это не главная наша проблема. — Ты… что сделал? — Хенджин подскакивает на месте, а потом присаживается перед ними на колени и осторожно берет Сынмина за руку, отмечая жар его тела, а сам таращится на Чанбина, — ты с ума сошел? Нельзя ведь! — Он тоже был волком. Обратился, не смог удержать человеческое обличие. Злой до этого был, прям звереныш настоящий! Но потом он не хотел меня отпускать, мучался, пытался успокоиться и остановить обращение. Он больше не мог говорить, только скулил, рычал и смотрел на меня огромными глазищами. Я не смог ему отказать. — Ой, да что ты говоришь! Отказать он не смог! Просто поразительно. Даже мы никогда…! — А ты согласился бы? — фыркает Чанбин, стараясь аккуратно отцепить от себя Сынмина, чтобы заглянуть ему в глаза, — принеси ему воды. Хенджин приносит кувшин с водой, отдает ее тут же начинающему жадно пить Сынмину и хмурится, глядя на Чанбина. — Но это же… ты никогда мне не предлагал. И хоть я и не уверен, что позволил бы себя поиметь в волчьем обличии… — Я бы тебе себя точно не позволил, — фыркает Чанбин, — ни в коем случае. Но он хотел, до отчаяния хотел, и как я мог ему отказать? — Действительно, — фыркает Хенджин, — как ему такому откажешь? Хотя ты ему отказываешь во всем с поразительной регулярностью. Всегда оказываешься сильнее и доводов разума и его просьб. И как только сегодня не смог? Чанбин хмурится, замирая с открытым ртом, а Хенджин осторожно обращается к Сынмину: — Сынмин-а, ты в порядке? Мне страшно даже представить, как там себя чувствует твоя волчья задница. Сынмин жадно выпивает всю воду и роняет кувшин, продолжая тяжело дышать. Он чувствует слабость во всем теле, чувствует, как горит кожа и ломит кости, как хочется содрать с себя всю одежду и вытянуться во весь рост на прохладных простынях. — Сынмин, что ты чувствуешь прямо сейчас? — Чанбин задумчиво жует губу, касается его лба, покрытого испариной, и качает головой, — опиши ощущения как можно точнее. Потому что мне кажется, что я знаю, что с тобой происходит. Это нелепо, но… Учитывая твои внезапно появившиеся злость, жар и спутанность сознания… — Нет, нет, нет! — встревает Хенджин, — абсолютно точно — нет! — Я испытываю желание, — шепчет Сынмин. — И жар. И мне очень плохо. Мне буквально тяжело шевелиться, но я… Чанбин, прикоснись ко мне, прошу тебя. Я не знаю, как это объяснить, но я как будто знаю, что мне станет лучше, если ты меня коснешься. Не отказывай мне хотя бы сегодня. Не уходи. — У него что, гон? — Хенджин приоткрывает рот и пихает Чанбина в плечо, — этого не может быть, он же обращенный! Чанбин с сомнением рассматривает чужие воспаленные глаза, ходящую ходуном грудную клетку, стекающий по коже пот и цепкие пальцы, которыми Сынмин умудряется вцепить в них обоих с неожиданной силой и потянуть к себе. — У него гон. Определенно. — Но у него же никогда ничего подобного не было! Да и не должно быть. Сынмин, подожди, — Хенджин пытается его от себя отцепить, и Сынмин недовольно обиженно рыкнув, отползает чуть в сторону. Спустя секунду он уже потерянно хнычет, пытаясь стянуть с себя толстовку — привычка носить человеческие вещи осталась с ним до сих пор, даже спустя много лет жизни в стае. Но прямо сейчас Сынмин вообще не понимает, зачем натянул ее, вернувшись домой. Что он собирался прятать? И от кого? Зачем вообще нужна лишняя одежда, сковывающая тело, мешающая легким плавным волчьим движениям? Сынмин трясет головой и гудит, совершенно не понимая этого. Но все же мысли об одежде отступают под натиском другого вопроса — что с ним происходит? — Почему сейчас? — обращается он к волкам, — почему не было раньше? — У тех, кто был обращен, не бывает гона. Ваши тела перестраиваются, меняются, но эта конкретная часть — зависимость от гормонов, не приобретается. Поэтому в целом обращенные волки менее подвержены инстинктам и оттого считаются более спокойными. Они хуже охотятся, не любят драться с другими в волчьем обличии. Вы как бы остаетесь людьми, умеющими принимать волчий лик, но даже в шкуре зверя по большей части вы все равно люди. Это не хорошо и не плохо, у людей тоже бывают не слишком приятные привычки, а человеческие эмоции могут кружить голову не хуже волчьих гормонов. Но все же эта часть — гон — с вами не должна случаться. Тем более что не все обращенные фертильны и могут оставить волчье потомство, так что им в принципе эта гормональная особенность без надобности. — И что мне… что мне теперь делать? — Сынмин все же стягивает с себя толстовку и берется за штаны. Днем он носил повязку, как делают все волки, но после того, как они с Чанбином, измазанные в земле, искупались в источнике и вернулись в дом, он переоделся в обычную одежду. Сейчас же собственный стыд кажется ему нелепостью. Он столько лет живет среди волков, а до сих пор старается одеваться как можно более закрыто. — Вероятно, сейчас ты хочешь трахаться? — спрашивает Хенджин, ведя носом. Сынмин кидает на него быстрый взгляд и хмурится. Соображать в нынешнем состоянии тяжело, но отбросив на пол все вещи, он растягивается на постели, ложась головой к Чанбину и ныряя пальцами под его набедренную повязку. Он оглаживает чужой твердеющей член и утыкается Чанбину в пах, тяжело надрывно дыша. Он помнит, что гон случался и у Хенджина, и у Чанбина несколько раз за эти годы. Эти случаи были редкостью, и они скорее пугали Сынмина, вызывая у него недоумение. В такие моменты его волки были требовательными, жадными и буквально не выпускали его и друг друга из-под себя. Он помнит, как однажды это случилось, когда Чанбин уехал, и Хенджин озверел и обезумел, кусая и рыча на него, трахая несколько суток напролет, не отпуская от себя, не позволяя ни пить, ни есть, ни тем более вернуться в город на учебу. Хенджин тогда приходил в себя медленно, словно дезориентированный и потерянный без Чанбина, кидался на окружающих и буквально заперся в доме с Сынмином, не подпуская к ним никого. Сынмин помнит, как тот шептал ему, что никому его не отдаст, что он защитит, дождется Чанбина, не позволит никому его забрать. Это было пугающе странно, потому что, очевидно, никто Сынмина забирать и отнимать и не планировал. Сынмин не знает, что происходило в мозгах Хенджина в тот период, но, когда все закончилось, Хенджин был слабым, медлительным и очень уставшим, и он явно слабо помнил, что именно с ним происходило. Он извинялся, выглядел расстроенным и пояснил тогда, что гон для волка, живущего с партнером своего пола — штука практически бесполезная и выматывающая. Что у них никогда не будет детей, что им не надо бороться друг за друга и проявлять власть и доминирование, чтобы выглядеть предпочтительнее других волков. Что все это для них делает их связь, и они вообще не могут предпочесть других, а еще что им в целом повезло, что гон у них бывает раз в пару лет, не чаще. Последний же гон Чанбина они провели вместе, и тогда было легче, потому что никто никому не обещал защищать и спасти. Сынмин стыдливо вспоминает, как Чанбин просто повалил их друг на друга и трахал по очереди, иногда просто в процессе и выходя из одного и проникая в другого. Когда они были все втроем, такие периоды проходили довольно спокойно, но Сынмин отчетливо помнил — каждый раз волки хотели трахаться до звона в ушах. И они хотели вести. Уступая активные роли в обычные дни и не слишком об этом переживая, в свой гон и Чанбин, и Хенджин были дикими, напористыми и страстными, и подминали под себя остальных. И сейчас Сынмин не совсем понимает, как Чанбин смог определить у него гон, ведь все, что он хочет сейчас — облизать Чанбина с ног до головы, а потом раздвинуть перед ним собственные ноги. И он решает, что Чанбин просто ошибся, что-то напутав, урчит и кусает Чанбина за внутреннюю часть бедра, а потом со стоном берет в рот головку его члена и влажно посасывает, довольно жмурясь. — Это весьма нетипично, — комментирует откуда-то сверху Хенджин. Он гладит Сынмина по короткими волосам и тот довольно стонет, заставляя Чанбина дернуться и толкнуться чуть глубже. — Ничем другим это объяснить нельзя, — выдыхает Чанбин, сжимая зубы. — На что это еще похоже? Ты вот знаешь какую-нибудь болезнь с похожими симптомами? Нет, полагаю? Да и ты же слышишь его запах, да? Он меняется, становится чуть острее. Все равно недостаточно для волка в гоне, но слишком много для нашего обычного Сынмина. — Почему это вообще со мной происходит? — спрашивает Сынмин, выпуская головку из рта, чтобы облизать весь ствол языком, а потом насадиться еще глубже. Он на самом деле не испытывает особого интереса, почему это происходит. Все, что ему интересно — член Чанбина в его горле, а еще член Хенджина, который прямо сейчас тоже мог быть в нем, но отчего-то находится неизвестно где. А еще ему просто нравится голос обоих его волков, так что он растворяется в чужом звучании, желая, чтобы они и дальше вели разговор, не особенно вслушиваясь в слова. — Есть у меня одно маленькое подозрение, — хихикает вдруг Хенджин, — тебе, наверное, это ничего не скажет, но наш Чанбин-и… ты знал, что чистокровный волчара у нас? Сынмин мычит, двигая головой. Мысль о том, что Чанбин самый лучший и самый сильный всплывает в его голове, и он чувствует гордость за своего волка. Но при этом понятия не представляет ничего о волчьей чистокровности. — Думаешь, дело в этом? — Чанбин задумчиво гладит Сынмина по шее и скашивает глаза на ухмыляющегося Хенджина, — мне вот кажется, это просто случайность. Или близость к нам обоим. Если бы он жил с самкой, такого могло не случиться, ведь если он фертилен — она бы просто забеременела, а если стерилен, то гормональному гону вообще неоткуда было бы взяться. Но необходимость все время подчиняться нам обоим, возможно, запустила такое вот изменение в организме. Вроде как попытки сопротивления. — Какого еще сопротивления, Бин? Посмотри на него, он буквально у твоих ног! И ему нравится, ему хочется больше. Он хочет трахаться, но не так, как волк хочет взять свою волчицу, не-а. Думаю, просто твоя кровь сделала его чуть более похожим на волка, чем все обращенные. Посмотри на его размеры в звериной форме. Он огромный! Прям как ты. И сестра его такая же. Они слишком большие и сильные для тех, кто были обращены, это все отмечают. Это никакая не проблема, но мне кажется, вот это его состояние — это прямое следствие того, что его обратил именно ты. — А что значит, чистокровный волк? Сынмин выпускает чужой член изо рта и ползет с поцелуями по животу и груди Чанбина, стараясь притереться при этом всем телом. — Это значит, что несколько поколений его родственников, все, сколько известно, родились от волков, а не от обращенных. — Но… — Сынмин замирает и поворачивает к Хенджину слезящиеся глаза. Ему кажется, будто его тело сгорает в огне, а то, что оба его любовника продолжают болтать и толком его не касаются — кажется особо мучительным и обидным. Но все же именно эта информация, высказанная Хенджином, его очень занимает, — вы ведь не говорили этого раньше? Вы вообще ни о чем таком не говорили. Семья Чанбина — вроде как знатная? У волков вообще бывает такое? Почему я не в курсе? — Потому что мы сбежали, когда стали совершеннолетними, и не особо желали рассказывать, почему именно, — смеется Хенджин и поднимается на ноги, — да, можно сказать, что Чанбин родился в знатной волчьей семье и… снюхался со мной — с полукровкой. Волки вообще-то не притесняют других по происхождению, плюс я всегда был очень силен, так что ко мне всегда относились очень хорошо. До того дня, когда поняли, что внук старейшины предпочитает проводить со мной не только дни в охоте, но и ночи в страсти. С Луной никто бы не поспорил, но поверь, никто не радовался. На Чанбине его волчья родословная таким образом оборвалась. И мы ушли оттуда, решив найти новый дом и новое место для жизни. Сынмин замирает, осознавая, что хоть он и знал, что многие молодые волки предпочитают менять родительскую стаю, находя себе новый дом, и за несколько лет несколько волков и волчиц покинули их, а несколько присоединились, но… Он никогда не думал, что Чанбин и Хенджин были вынуждены сбежать еще и по такой причине. — Мне вот интересно, когда это вы мне полную историю своей жизни расскажете, — ворчит Сынмин, краснея и думая, что он опять ничего не знает про своих волков, — и ты ведь однажды сказал мне, что это не порицается. — Не порицается, когда ты из обычной семьи. Но Чанбин не был обычным. От него ждали сильных волчат, любая самка была готова подарить ему щенков, а он шел ко мне, позволял оставлять на себе метки моей любви. Нас никто не прогонял, но это было наше решение. Здесь же никто не ждал от нас ничего особенного, мы были самыми обычными членами стаи. А потом, повзрослев, Чанбин сразился за право быть вожаком и победил. Но к тому моменту все знали, кому принадлежит наш драгоценный вожак, и никто не смел это оспаривать. Сынмин тяжело вздыхает и смотрит на Чанбина в отчаянии — новая информация о нем вызвала бы в нем бурю восторга и желания узнать поподробнее, но прямо сейчас… — Бин, мне нехорошо, — стонет он надломлено и пытается свернуться прямо на Чанбине в калачик, — мне правда нехорошо, я… — Сынмин-а, я, честно говоря, не уверен, что нам в такой ситуации делать. Гон предполагает доминирование, ты ведь помнишь нас с Хенджином? — Конечно, помню, но я хочу не так. Я хочу тебя. Как уже было сегодня, хочу так, сильно, глубоко. Прошу тебя, Чанбин, прошу, мне так плохо и больно. Сынмин сипит и цепляется руками за Чанбина, который явно пытается его от себя отстранить. Во рту пересыхает, а глаза, наоборот, наполняются влагой, и Сынмин честно не понимает, что останавливает их обоих от того, чтобы просто взять его. Разделить на двоих, как они делали сотни раз до этого. Он ведь позволит. Гон у него или нет, ему абсолютно плевать, он позволит им все, он принадлежит им, и он хочет их так, что горло снова сводит судорога. Сынмин пугается, что снова начинает обращаться, но потом понимает, что это что-то другое. Глотательный рефлекс работает сам собой, и он глотает сухим горлом, раздирая слизистую, и при этом чувствует, как чешется и лезут клыки. Он вдруг думает, что было неплохо бы вцепиться ими в чью-нибудь шею. Прокусить кожу, наполнить рот кровью. Он глотает снова и стонет, шокировано распахивая глаза, а Хенджин, стоящий возле кровати, вдруг наклоняется к нему, хватая за короткие волосы и оттягивая голову назад. Он смотрит внимательно, и Сынмин щелкает клыками, а потом со вздохом подчиняется, вытягивая шею. — У меня есть идея, — говорит он, отпуская Сынмина, который просто неловко падает обратно на Чанбина и дрожит, понимая, что у него нет сил подняться, — вероятно, ты скажешь, Чанбин, что я сошел с ума, но я думаю, что наши тела… ты ведь чувствовал это и раньше, да? Ты попробовал его кровь, услышал его запах и понял, что уже никогда его не отпустишь? Ты знал, что этот щенок будет твоим, нашим, и я, коснувшись его впервые, почувствовал то же самое. Так было и с нами двумя, еще в детстве. Это запечатление, Чанбин и ты знаешь, как оно работает. — Но… — кивает ему Чанбин, предлагая продолжить. — Но ты, наверное, чувствовал еще кое-что? Что он — это звено, которое нужно нам обоим и которое будет тем, что свяжет нас вместе, будет между нами? Гон для волка — это особый период борьбы за свою пару, это показательная власть, привязанность. Но, строго говоря, — это вовсе не поза, в которой будет осуществляться близость. Его гормоны требуют его пару, но ему будет мало кого-то одного из нас. Ему нужны мы оба. Сразу. Сынмин вскидывается, пытаясь осознать то, что только проговорил Хенджин, но его уши буквально закладывает, а зрение заволакивает пеленой. Он глухо стонет, сжимает пальцы Чанбина в своих, а потом скулит. Боль перемежается с желанием, и он понимает вдруг, что теперь вообще не может толком шевелиться. — Ему совсем плохо. — Вижу. Потерпите немного, ладно? Я сейчас вернусь. Хенджин уходит, и Сынмин вдруг чувствует такое необъяснимое беспокойство, что ему становится дурно. Однако вместе с этим чувством в тело будто возвращаются силы, поэтому он подскакивает на месте и пытливо вглядывается в глаза Чанбина. — Куда он ушел? Он вернется? — Да, щеночек, он сейчас придет. — Но почему он ушел? Ему что-то не нравится? Я ему не нравлюсь? Он как обычно не может прочитать мысли Чанбина, а Хенджин слишком далеко, чтобы он мог понять, почему тот вдруг покинул их. Сынмин все смотрит и смотрит в чужие глаза, будто пытаясь проникнуть дальше, залезть туда, куда ему очень много лет нет доступа. Мысль о том, что он не может читать мысли того, с кем связан, прямо сейчас причиняют физическую боль. Сынмин рычит глухо и опасно, а Чанбин удивленно вздергивает бровь. — Чего это ты? Я его не прогонял, он просто… — А тебе, Чанбин, тебе я нравлюсь? Чанбин вздыхает и вдруг властно обхватывает его за шею и тянет к себе. Этот поцелуй, кажется, Сынмину слаще самых спелых летних ягод. И Сынмин зарывается пальцами в его лохматые волосы, вгрызается, рычит, ранит тонкую кожу клыками, а потом лижет окровавленные губы словно голодный зверь. — Ты вкусный, — выдыхает Сынмин не своим голосом, забывая обо всех переживаниях. Близость Чанбина, его запах и жар тела наполняют его, успокаивают и одновременно вызывают внутри бурю слабо контролируемых импульсов. И вдруг это желание — отдаться, принадлежать, быть подмятым, заполненным, переплетается с желанием обладать, брать свое, управлять. Сынмин валится на Чанбина, пытаясь уже не просто потереться в покорной нужде, а сжать, проявить силу, показать свою страсть, а потом распахивает глаза и смотрит на Чанбина шокировано, а тот криво усмехается и кивает в сторону выхода. — Жди. Сейчас нам наш белый волк продемонстрирует свою гениальную идею. Подозреваю, что я понял, что он хочет сделать и, видимо, он очень даже прав в своей догадке. Ожидание Хенджина кажется мучительно долгим, и Сынмин то рычит, то поскуливает, дергаясь и то и дело прикасаясь к Чанбину. На том все еще есть одежда, как всегда мало, но сейчас даже этот кусок ткани кажется ему преступно оскорбительным. — Сними, — просит-приказывает Сынмин, а Чанбин глухо рычит на него в ответ, призывая к порядку и тишине. Когда Хенджин наконец возвращается, Сынмин чувствует, что готов взорваться истерикой прямо сейчас. Однако все мысли вылетают из его головы, потому что Хенджин заходит полностью обнаженным. Его промежность вся блестит от смазки и Сынмин вдруг понимает, что готовился тот для него, видимо, собираясь быть тем, на кого направлено желание Сынмина обладать. Сынмин, приоткрыв рот, наблюдает за его крепко стоящим членом, а еще за крупными яйцами, покрытыми светлым пушком. Больше, чем обычно. Светлая шерсть вылезает и на животе, лоснясь и ползя вверх до груди, а глаза Хенджина заметно светлеют, начиная светиться. — Успокойся, — лениво приказывает ему Чанбин, — иначе я тебя отсюда выгоню. — Серьезно? Ты трахнул щенка по-волчьи, а теперь запрещаешь мне? — Мы оба были волками, но сейчас он, вероятно, не обернется. И я тоже. Серьезно, Хенджин, прекращай. — Как будто прямо сейчас я могу это контролировать, — в голосе Хенджина слышится раздражение и страх. Сынмин очень ярко чувствует его, потому что знает — если Чанбин прикажет уйти — Хенджин беспрекословно подчинится. — Не прогоняй, — шепчет Сынмин, повернувшись к Чанбину, — не прогоняй его, не надо! Мне нравится его шерстка, посмотри, какой он красивый. — Люди спят с людьми, волки с волками, — тяжело вздыхая, отвечает Чанбин, поглаживая его по затылку, буквально почесывая, как щенка, — но спать, будучи в зверином обличии, с не обратившимся человеком — табу. Так нельзя делать, мы никогда не нарушаем этот запрет. И Хенджин… должен успокоиться прямо сейчас. Хенджин рычит по-животному, и Сынмин поворачивается теперь к нему, наблюдая, как он взмахивает рукой, пытаясь загнать лезущие когти назад. Его член становится больше, а яйца повращаются в два пушистых комочка. И Сынмин одновременно испытывает умиление от этого, желание трахнуть Хенджина и страх, что Чанбин реально Хенджина прогонит. — Я хочу его, он больше не будет, шерсть — это не звериная форма, это просто волосяной покров. У человека тоже такой есть. Не прогоняй его! — собственный тон звучит таким заискивающим и просящим, но Сынмину плевать, он становится на четвереньки, загораживая обзор на Хенджина, и буквально ползет по Чанбину, опираясь руками на его плечи и пытаясь лизнуть. Его волки оба замирают пораженные его переменчивым поведением, а потом хихикают и гудят на разны лады, ярко выражая свое восхищение. А Сынмин бессильно сползает вниз и скребет ногтями по простыне и чувствует, как у него капает слюна. Хенджин подходит ближе и вдруг валится на кровать, картинно раздвигая ноги. И Сынмин ползет теперь к нему, неловко, медленно, склоняется над его промежностью и прослеживает языком мошонку, цепляя языком шерсть, и обхватывает крупную головку, благодарно выстанывая. Прямо сейчас ему плевать, в каком Хенджин будет обличии — лишь бы остался рядом. Но тот отталкивает Сынмина в сторону и переворачивается на живот, снова раздвигая ноги. — Давай, Сынмин-а, ляг на меня. — Но… — Давай же. Сегодня ты для Чанбина, а я — для тебя. Ты ведь хочешь именно этого, да? И брать, и отдавать? Уж не знаю, что за состояние такое с тобой случилось и почему именно сейчас, но полагаю, что ты хочешь оказаться между нами двумя, не так ли? И мы тебе это, конечно же, дадим. Сынмин и правда ложится на него сверху, потерянно моргая и пофыркивая, скользит внутрь растянутого смазанного отверстия — Хенджин явно уходил подготовиться, растянуть себя, потому что мысль о том, что нужно проверить, готов ли он, приходит к Сынмину, когда он уже успевает сделать пару глубоких толчков. Расстроиться из-за собственной невнимательности ему не удается, потому что Чанбин давит ему между лопаток, заставляя полностью лечь на Хенджина, а потом наваливается сверху, властно входя внутрь и заставляя Сынмина протяжно застонать от ощущений. — Черт возьми, я не подумал, что вы оба на меня навалитесь. Вы тяжеленые! — кряхтит Хенджин, но Сынмин прикусывает его за плечо, и тот удивленно замолкает и вдруг выгибает шею, подставляясь. — Сынмин, — тихо шепчет Чанбин ему на ухо, любовно вылизывая ушную раковину и утробно урча, — укуси его, давай. Прямо за шею. Видишь, как он подставляется? — Но… Сынмина трясет от осознания происходящего. Ему жарко, дурно, и все тело будто простреливает искрами удовольствия, особенно учитывая, что Чанбин не перестает толкаться в него ни на секунду. Сынмин никогда не проявлял доминантную натуру, он всегда был тем, на ком оставляли следы своей любви и Хенджин, и Чанбин. Он принадлежал им, и они старались заявить об этом всем и каждому, буквально каждую ночь с тех пор, как он вернулся в стаю, вжимая в себя и оставляя новые шрамы и отметины на его теле. Сынмин очень быстро понял, что для волков такие метки принадлежности очень много означали — они были свидетельством любви, привязанности, крепкой связи — волки кусали тех, кто вызывал в них собственнические чувства и на кого они имели право. На Сынмина впервые смотрели с такой завистью, когда он однажды вышел весь искусанный своими волками. И сейчас Чанбин науськивал его, предлагал сделать то же самое, а Хенджин призывно изгибался, напрашивался и разводил бедра еще шире, будто умоляя двигаться в нем. Его хотели — они оба его хотели, и вдруг это сдвоенное желание и брать свое, и принадлежать заиграло в нем пониманием, что ему на самом деле нужно, чтобы наконец почувствовать себя хорошо. Это мысль была последней связанной для Сынмина. Будто бы он должен был понять это прежде, чем провалиться в свое странное полубезумное состояние. Он склонился над Хенджином, вылизывая его шею, мурча и будто выбирая куда бы укусить получше. Он сжал его в объятиях, оставил одну руку на талии, а вторую положил на висок, слегка склоняя голову, и впился длинными острыми клыками в подставленную шею, наполняя рот чужой теплой кровью. Это чувство оглушило его, выломало, а потом чужие клыки впились в его собственную шею, и мир перед глазами будто взорвался сверхновой. Сынмин закричал бы, если бы не продолжал держать Хенджина за шею. Но он забился, замычал, он кончил между ними в ту же секунду, но удовольствие обожгло его внутренности, и Сынмин взбрыкнул, понимая, что этого чертовски мало, недостаточно. Он отпустил Хенджина, но просунул под ним руки, прижимая к себе, рыча и двигая бедрами, слыша, как Хенджин потерянно тихо стонет, отдаваясь ему, не смея ни перечить, не дергаться. — Ты мой, — зарычал на него Сынмин, ничего не соображая, — мой, слышишь? Мой! Он боднул Хенджина головой, заставив того охнуть, а потом наклонился в другую сторону, коротко рыкнул, и укусил снова, впиваясь клыками в кожу и утробно урча. Чанбин сзади фыркнул, коснулся пальцами его растянуто вокруг члена ануса и надавил, проникая внутрь. Сынмин закатил глаза, начиная терять связь с реальностью, а когда Чанбин повторил его жест — склонился с другой стороны и укусил, — мир окончательно померк, и человеческое сознание попрощалось с ним, уступая место волку — жадному, требовательному, влюбленному волку.

***