Монстры

***

Десять лет после обращения Сынмина. Шум волчьей ночи доносится до него будто бы издалека. Сынмин мирно сидит один в паре метров от собственного дома и жжет веточки и листья, щурясь и фыркая на дым, но никак не добиваясь настоящего огня. А в поселении видны зарницы, яркие всполохи, похожие на пожары. Сынмин знает, что это волки веселятся, восхваляя Луну, молясь ей и загадывая самые заветные желания. Скоро полнолуние, и Сынмин снова ощущает тоску и одиночество. Так много лет его разрывают на части чувства, которым нет выхода, он задыхается, будто бьется в глухую стену, силится понять, силится добраться до человека, которого любит больше всего на свете, но… — Эй, ну чего ты тут уселся? Пойдем в дом, щенок. Хенджин подходит ближе, и на нем внезапно надеты штаны, и Сынмин фыркает и криво улыбается, качая головой. Редкое зрелище. Хенджину нравится щеголять обнаженным, хвастаясь своим телом, дразня, соблазняя. Особенно когда он дома. Но то, что он сегодня одет, означает лишь одно — он был в городе. — Один вернулся? Чанбин не с тобой? — спрашивает Сынмин, а сам не смотрит больше на Хенджина. Он и так знает ответ. Он бы почувствовал, если бы Чанбин был рядом. Это так странно — Чанбин не пускает его в свою голову и свое сердце, но Сынмин все равно чувствует, когда тот поблизости. Будто та самая стена, которой Чанбин от него отгораживается, начинает надвигаться на Сынмина и давить. — Он попозже будет, — лениво отвечает Хенджин, — пойдем домой, Сынмин-а. — И что мы там будем делать? Спать ляжем? Я не хочу, да и… Хенджин дергает его наверх, легко заставляя подняться, и прижимает к себе, сначала кусая за ухо, а потом томно в него выдыхая: — Спать мы точно не будем. Его руки большие, горячие, и он сам бесстыдный, наглый, он лезет и касается, и Сынмин стонет, чувствуя, как начинает уплывать сознание. Желание Хенджина горит в нем самом, разгорается, как волчьи костры, искрит, выталкивает из легких весь воздух. — Ну? — Хенджин целует его, а потом длинно лижет шею, собирая вкус, утыкаясь носом, и глухо довольно рычит. Он оглаживает Сынмина, дразнит, и Сынмин твердеет под его натиском, а Хенджин, ухмыльнувшись, тянется рукой назад, сжимая его ягодицу и отводя в сторону. — Такая ночь хорошая, кто ж такой ночью спит? — поет он, потирая шершавым пальцем Сынмину между ног, и Сынмин почти сдается, почти позволяет уволочь себя прочь, повалить на кровать и взять, но… Его взгляд цепляется за неровный диск луны. Она тяжело висит над небосводом, тусклая, еще не набравшая света, чуть неровная, но уже почти идеальная. Завтра полнолуние. А Чанбина нет рядом. Сынмин смотрит и смотрит, и движения Хенджина, его ласки, будто отходят на второй план. Он смотрит на Луну и все думает о том, что сказал Чанбин много-много лет назад. Они прокляты. Сынмин молится Луне вот уже много лет, чтобы она ответила на его вопросы, позволила наконец узнать, так это или нет. Потому что Хенджин — живой, горячий, страстный, вот он, рядом, и уже готов повалить Сынмина на землю и взять прямо так, и он нетерпеливо порыкивает и клацает зубами у него возле шеи и все ждет, ждет ответной реакции, чтобы наконец вцепиться, оставить метку. И Сынмин его чувствует, его собственное сознание будто двоится, перетекая между ними, он чувствует Хенджина как самого себя, но… он также чувствует отголоски мыслей Чанбина внутри головы Хенджина. Но не в своей собственной. И это в очередной раз ранит, будто напоминая Сынмину, что он недостаточно хорош, что он не заслуживает, что с ним что-то не так, что ему достается ровно половина от любви, которая ему была суждена изначально. Сынмин знает, что это больные, неправильные мысли, но настроиться на игривый лад больше не может. — Где Чанбин? — слабо спрашивает Сынмин, — почему его нет? Почему не вернулся с тобой? Он вернется к полнолунию? Времени осталось не так уж и много. «Почему я его не слышу, почему он не рядом, почему мы разделены, даже когда он стоит в сантиметре от меня», — кричит и плачет что-то внутри Сынмина так, что Хенджин вдруг отступает, тоже теряя весь свой настрой. Он успокаивается, грустно вздыхает и улыбается почти застенчиво, мило, и говорит так тихо, что Сынмину приходится успокаивать собственное колотящееся сердце, чтобы наконец услышать его голос. — Конечно, он вернется. Просто задержался в городе. Есть пара вопросов, которые надо решить, поэтому он остался, но меня отправил обратно, потому что не хотел, чтобы ты был один и чувствовал себя брошенным. — Чтобы я не чувствовал себя брошенным, он мог бы..! — слова застревают в горле, и Сынмин смущенно отворачивается, чувствуя сожаление. Он не должен кричать на Хенджина. Хенджин — то единственное, что держит его разум в порядке, когда он захлебывается в собственном отчаянии. — Сынмин, — тихо зовет его Хенджин, тянет к себе, но Сынмин вырывается, хочет отойти, но Хенджин сильный, сильнее, чем он, сколько бы лет ни прошло. Он ловит его, вжимает в себя спиной, обхватывает поперек живота и груди и крепко держит, разворачивая лицом прямо к Луне, заставляя запрокинуть голову и смотреть на круглый, висящий над небосводом сакральный диск. — Я не выдержу еще один год, — отзывается Сынмин, — у меня не осталось сил. Десяток лет для волка — одно мгновение, как оказалось, но я… Пока я привыкал, пока смирялся со своей новой раздвоенной сущностью, пока учился быть волком, и в человеческом, и в животном обличии, пока учился и имел некое подобие людской жизни и социализации, пока все пытался и никак не мог наладить контакт с сестрой, — я был отвлечен и мне было легче. И я думал, что связь, та самая, про которую вы говорили и которую я не понимал, будучи человеком, с новым мной сформируется не сразу, что нужно время, что вот-вот, еще пару лун, и Чанбин откроется мне наконец. Но время шло, год за годом, а я все еще его не чувствую. Тебя — с первой же минуты, как пришел в сознание, но он… только боль, страх и сожаление — это все, что я чувствовал в нем годами. И я понимаю, нет, правда, я понимаю, Хенджин, он… — Он так боялся за тебя, — шепчет Хенджин, успокаивающе гладя его руками, а еще тихо гудя, заставляя мышцы во всем теле расслабляться, — он боялся, что ты погибнешь в процессе обращения, боялся, что не выживешь потом, не сможешь пережить то, что мы с тобой сделали. Ты так долго приходил в себя, за тебя вся стая боялась, не только Чанбин. И он думает, что это его вина. Что из-за того, что мы поступили нечестно, не дали тебе настоящего выбора, именно поэтому твое обращение прошло так тяжело и затянулось так надолго. Так ведь не бывает, Сынмин. Волкам обычно требуется пара месяцев, чтобы прийти в себя, полгода — крайний срок, который видел лично я, но ты… — Ты тоже думаешь, что все дело в этом? В проклятии или чем-то подобном? — Нет. Но я… я тоже чувствую его боль и страх, Сынмин, и мне самому тоже страшно. Он просыпается каждое утро в поту и шарит руками по кровати, боясь, что ты исчез, а я — просыпаюсь вместе с ним. Он стыдится своих эмоций, своей слабости и прячет ее от тебя. Он боится, что ты уйдешь, что умрешь на охоте, что за тобой снова кто-то придет, что ты просто нас разлюбишь и не захочешь делить с нами постель. Он боится за тебя, потому что думает, что мы получили тебя обманом, и я понимаю его чувства. И ты ведь и правда сбежал от нас, своенравный ты щенок, и все эти твои игры в человечность… Хенджин нетерпеливо рычит и по его телу идет волна дрожи. Сынмин знает, что прямо сейчас тот пытается сдержать рвущегося наружу волка. Сынмин уже давно вернулся домой и почти год не покидал поселение и даже не заикался о том, чтобы возвращаться к людям, но Хенджин, да и Чанбин тоже, любое упоминание о времени его учебы воспринимали в штыки и только раздраженно фыркали и рычали. Будто они пережили это время, будто заставили себя молчать и не пытаться ему перечить или спорить с ним, но сейчас… они всем видом показывали, как относились к этому «развлечению» Сынмина. Вот и сейчас Хенджин говорит о том, что Чанбин старался Сынмину не показывать, но… Сынмин знал, что никто не был в восторге. — Поверь, то, что творилось в голове Чанбина эти несколько лет… он был сам не свой. Все его переживания доставались мне, и я даже рад был, что ты жил отдельно, и я мог хоть как-то фильтровать его вечное паническое настроение, не посвящая в него тебя. В какой-то момент он даже решил, что больше не сможет быть вожаком. — Что? — Сынмин подпрыгнул на месте и попытался повернуться к Хенджину. — Ты ничего об этом не знал, верно? — мягко рассмеялся тот. — Конечно, ведь, Чанбин не хотел, чтобы ты видел его слабость. Но он и правда пытался отказаться от своего статуса. Он считал, что он не справляется, да и по правде… он и действительно справлялся плохо. Он тосковал по тебе, он так скучал, что порой уходил в лес и просто выл от бессилия, потому что знал, что все неправильно. Все, что с нами происходит каждый день — все неправильно. — Он мог бы поступать иначе, — горько фыркает Сынмин, отводя взгляд от луны. Он знает, чувствует, что Хенджин говорит правду. С какого-то момента он точно знал, что Чанбину больно не с ним, а без него. Но это знание, впрочем, ничего все равно не меняло и никому из них не становилось легче. — Он несет за нас ответственность. Он принял решение, он тебя обратил. Теперь это его ноша. — Но ты ведь был несогласен с ним, ты ведь хотел и сам это сделать. — Да. И если бы это сделал я, наверное, бессонница и паранойя достались бы мне, — невесело фыркает Хенджин, — но это сделал он, и… волк должен быть сильным. Волк должен быть опорой своему партнеру, он должен быть защитой. Ничего из этого Чанбин не мог, потому что, глядя на тебя, он не мог нормально мыслить. Ты чувствовал его страх, и да, страха в нем было больше, чем всего остального. И он наверняка считает, что он испорченный, что он недостоин того дара, что дала ему Луна. Не знаю, Сынмин, в его голове и правда так много печальных мыслей, что я… Но я точно знаю одно — он любит тебя, Сынмин. Любит так сильно, что это причиняет ему боль, ему и нам всем заодно. — Иногда мне кажется, что… — Не говори этого, — предостерегающе шикает Хенджин, — он любит тебя. Я даю тебе слово, что в его сердце столько любви, что она через край готова перелиться. Он не может мне лгать, не может утаить это от меня, а я — не могу утаить от тебя. Если бы я соврал сейчас, ты бы почувствовал. Он очень сильно тебя любит. — Поэтому сбегает ночью в полнолуние? Уже не в первый раз, кстати. У него новая мода — он бросает нас обоих, лишает себя и как будто бы наказывает нас всех. Сколько полных лун мы уже не были вместе? Все втроем? Сколько, Хенджин? — Сынмин, пожалуйста, не ищи подвоха там, где его нет. У всего этого есть вполне себе простое объяснение. Это просто случайность, совпадение. — Так сколько? Пять? Шесть? Десять полных лун? Я не понимаю его, Хенджин. Силюсь понять, но его разум глухая стена, которую я не могу преодолеть. Но раньше он хотя бы прикасался ко мне, позволял касаться себя, дарил наслаждение и такое, что… Он, как и ты, приезжал за мной, когда я учился, и так же, как и ты, набрасывался на меня словно голодный зверь. Мы почти не говорили, только кусались, толкались и трахались, как самые настоящие животные, но… я почти поверил, что все мои сомнения — это просто глупости, что мы найдем способ быть вместе, что найдем наконец общий язык, а он… он стал меня избегать в полнолуние. Это уже за гранью, Хенджин. В такие ночи волки принадлежат своим партнерам, и если в любой другой день я могу хоть на ноге его висеть и просить обратить на меня внимание, он волен делать, что хочет, может просто скинуть меня и оставить валяться на дороге и пойти по своим делам. Его право. Но в полнолуние уже я имею право на него! На него и на тебя! — Он не избегает тебя. У него и правда дела. — Ложь. Когда меня еще не было с вами, сколько раз в такой день он оставлял тебя одного, а? Сколько раз? Хенджин молчит, а Сынмин тяжело дышит, разглядывая ночь, луну и зарницы костров. На самом деле, он не хочет знать ответ, но и так чувствует — Чанбин не оставлял Хенджина ни разу. — Он ведь вожак, Сынмин-а, — Хенджин отпускает и позволяет развернуться и заглянуть в собственные глаза, — он несет ответственность за всю стаю и вынужден решать вопросы с людьми. Наша безопасность зависит от этого. И не только. Ты ведь знаешь, что он для тебя сделал, для тебя и для твоей сестры. Он все решил, все уладил! Ему не было легко, люди отстали от нас не по щелчку пальцев. Но проблемы у волков появляются всегда, и Чанбин всегда где-то там, чтобы разобраться и не допустить открытого конфликта. И когда у нас появился ты, он стал чуть свободнее, потому что знает, что если уедет, то мы не будем одиноки. Мы с тобой будем друг у друга. Он не оставляет нас одних, понимаешь? Он оставляет нас вдвоем, и мы больше никогда не будем одни. — Значит, он думает только о тебе! Чтобы ты не был один, а что там до меня… — в сердцах восклицает Сынмин и тут же жалеет об этом. Хенджин смотрит на него укоризненно и в его эмоциях сквозит печаль и горечь. Хенджину не нравится его ревность, она буквально его обижает, и хоть он ничего не говорит, Сынмин тут же чувствует стыд. Который, впрочем, быстро им забывается, когда он в очередной раз думает о Чанбине. — Значит, он наказывает только себя и сам остается один. На что еще это может быть похоже? Это похоже на попытки вымолить прощение. Что-то вроде того — «а можно, я сам буду выдумывать способы страдать, чтобы ничего не случилось с Сынмином». Это глупо. Так чертовски глупо. Хенджин смотрит в его глаза, а потом не выдерживает и отводит взгляд. Сынмин знает, что он не спорит с Чанбином, что в этом вопросе он словно бы принял решение не вмешиваться, чтобы хоть как-то уравновесить их отношения. Но Сынмин чувствует, что что-то закипает и в Хенджине тоже. Потому что десять лет — слишком много даже для волка. Особенно для того, которого лишают любви. И Хенджин всегда держал нейтралитет между ними. Он всегда был ласков с ними обоими, всегда был рядом, всегда поддерживал и любил так, что Сынмин почти не чувствовал себя одиноким. Но Хенджин, будто давший слово Чанбину, больше никогда не лез в их разговоры, всегда избегал их ссор, старался уйти подальше, чтобы Сынмин не мог проникнуть в его разум и прочитать его мысли по этому поводу. Хенджин, такой настырный и требовательный до того, как Сынмин стал волком, в последнее время — будто признал правоту Чанбина, будто тоже заразился чужим страхом проклятия, и позволял Чанбину быть отстраненным. Раньше Хенджин всегда толкал его вперед, раньше заговорщически шептал Сынмину, что вдвоем они своего глупого черного волка вмиг уболтают сделать все, чего они хотят. Но после того, как Чанбин обратил Сынмина, Хенджин перестал давить на Чанбина. Сынмин не знает, как тот держался, зная его характер, но сейчас прекрасно это видит — Хенджин отпустил его, позволил практически покинуть стаю, получить образование, привести в порядок мысли, стать взрослее, но… Хенджин тоже больше не может терпеть эту разлуку. Он тоже хотел, чтобы все между ними было так, как должно быть между волками, связанными Луной. Хенджин хотел, чтобы эта тройственная связь ощущалась той же любовью и трепетом, какой она была и у них с Чанбином раньше, пока их было только двое. И Сынмин вдруг понял, что настало время давить на Хенджина. — Ты ведь видишь это, да? Что все в порядке? Что нет никакого проклятия? Скажи честно, Хенджин, как ты думаешь, я погибну на охоте? Оступлюсь случайно и расшибу голову? Отравлюсь ягодами? Ты чувствуешь, что Луна зла и хочет забрать меня? — Сынмин…. — Ответь мне честно. Ты ведь знаешь, что я хотел этого, что я руки Чанбину целовал, благодаря за возможность остаться с вами навсегда. Ты ведь сам говорил, что чувствуешь мое желание остаться. — Я… не думаю, что Чанбин прав, — сдается Хенджин. — Но это злит его еще больше, потому что он обвиняет меня в эгоизме. Но это не эгоизм! Да я все что угодно хотел отдать за то, чтобы ты выжил, и тут речь идет вообще не о том, чтобы ты остался с нами нашим любовником. Я просто хотел, чтобы твоя жизнь продолжилась, хоть как-нибудь! Человеком, волком, мне было без разницы. Лишь бы ты жил. Но я же видел это в тебе, своими глазами видел, что ты хотел быть с нами, поэтому… — Я хотел, да, — Сынмин вздыхает, чувствуя, как злость и отчаяние медленно покидают его. Что-то внутри шевелится радостным предвкушением, и Сынмин вдруг понимает — это Чанбин, он где-то рядом, он решил вернуться, впервые за многие месяцы в такой день. Поэтому он продолжает наседать на Хенджина. — Есть еще кое-что, о чем я, наверное, ни разу не говорил. Когда я был человеком и жил с вами, я часто уходил в лес, помнишь? — Конечно, помню, — рыкнул Хенджин, — однажды мы не смогли тебя найти. — Да. А в тот день, в тот самый день, я едва пробирался сквозь лесную чащу, путался и спотыкался, звал тебя и никак не мог дозваться. А ты не слышал ни меня, ни людей, что пришли нам мстить. И они стреляли несколько раз, но попали только в меня. Понимаешь, да? Иногда мне кажется, что это была судьба, что Луна в тот день указала мне путь и до определенного момента не позволила вам с Чанбином меня отыскать. — Хочешь сказать, что ты должен был умереть в тот день? — Вовсе нет. То есть, сначала я так и думал, но потом понял — я шел по лесу и думал о том, что я хочу стать волком, потому что иначе просто не смогу с вами остаться — вы всегда будете смотреть на меня с грустью и напоминать, что я не принадлежу этому миру и однажды от вас уйду. А меня тошнило от одной мысли о расставании с вами. Впервые я подумал о том, что хочу попросить вас обратить меня — когда провел с вами ночь. После я думал об этом каждый раз. Каждый день я думал о том, что если стану волком, то наконец и правда смогу быть с вами вместе, без всех этих недомолвок и попыток скрыть правду. Я и правда решил попросить вас меня обратить, я хотел этого, Хенджин. Но я помнил, что ты мне сказал — волки не обращают людей просто так. Они не отнимают жизни у тех, с кем все в порядке. А через несколько секунд пуля пробила мне легкое, а еще через несколько минут Чанбину пришлось это сделать. Понимаешь, да? Чанбин бы никогда не согласился. Он бы тянул, сомневался, взвешивал за и против и бесконечно говорил бы мне «нет». — Ты имеешь в виду… — Если бы мне не угрожала опасность, он бы не обратил меня. И тебе бы не позволил. И тебе бы пришлось его послушаться. Скорее всего, он сказал бы мне — живи с нами сколько хочешь, но оставайся человеком, чтобы иметь возможность однажды уйти. А Луна… я реально думаю, что эта единственная пуля попала в меня только потому, что иначе я никогда бы не уговорил Чанбина меня обратить. А так ему просто пришлось это сделать. Хенджин вскидывает брови, комично приоткрывает рот и таращится на Сынмина во все глаза. Ему требуется время, чтобы совладать с собой, и Сынмин его не торопит, позволяя этой идее проникнуть в чужую голову, прорасти там. — Я никогда не думал об этом так, — наконец отмирает Хенджин. — А я думаю постоянно. Это ведь может быть правдой? — Скорее всего, это случайность, Сынмин. Фатальная случайность. — Хенджин касается пальцами его щек, губ, а потом и подбородка и смотрит грустно, неотрывно, — то, что ты говоришь, похоже на сюжет для романа. Луна — это стихия, защитница, символ нашей веры, но она не злодейка, которая строит козни, чтобы заманить человека в логово волков. — Но она ведет к спасению. Вы сами всегда говорите — она освещает путь. — Фигурально. — Ну так я лунного света при свете дня и не видел. Но к вам все равно смог найти дорогу. В любом случае, я думаю, что Чанбин принял единственное верное решение тогда. И мне надоело, что мы все за него расплачиваемся, хотя от нас этого никто и не требует. Я хочу быть с вами. Так же, как и много лет назад, все, чего я хочу — это вы оба, но я не знаю, как сломать сопротивление Чанбина, как заставить его мне открыться. Ничего не помогает. Ни моя злость, ни моя нежность. Он упертый, упрямый и несгибаемый. И мне кажется… я просто теряю силы, и… — Все будет в порядке, — шепчет Хенджин и целует его, а Сынмина обжигает болезненным ощущением чужого сочувствия. Хенджин переживает из-за него, но ничем не может помочь. Они оба могут хоть из себя выпрыгнуть, но переубедить вбившего себе в голову что-то Чанбина не могут. — Помоги мне, — все равно просит Сынмин. У Хенджина, у ночи, у Луны, — помоги мне, я начинаю сходить с ума без него. — Эй, что случилось? — они вздрагивают и расцепляются, и Сынмин смотрит в сторону дома и видит там Чанбина. Тоже удивительно одетого, серьезного и на вид уставшего. — Мы просто болтали, — пытается отмахнуться Хенджин. — Мы думали, что ты не вернешься, — скрипит Сынмин почти шепотом. Хенджин легко срывается с места, идет к Чанбину, обивается вокруг него и целует мягко, почти невинно и тут же отстраняется, хватает за руки и тянет в дом. — Пошлите уже. Завтра такой день! Я Сынмина час уже загнать внутрь не могу. Хенджин уходит первым, источая явное облегчение, что Чанбин все-таки вернулся, и снимая штаны прямо на ходу, а Чанбин остается на месте и смотрит в сторону Сынмина странным тяжелым взглядом. — Я могу остаться тут, если хочешь, — напряженно выговаривает Сынмин. Ему тоже хочется кинуться к Чанбину, обнять его и дышать его запахом, а потом долго-долго целовать, но, кажется, сегодня он не вынесет, если Чанбин опять будет прятать взгляд, опять будет пытаться держать дистанцию и быть разумным. И хоть обычно тот в конце концов сдается, обрушивает на Сынмина всю свою страсть, но сегодня Сынмин так не хочет ее выпрашивать. Он хочет получить любовь просто так. — Не говори глупостей. Пошли, Сынмин-а. Но Сынмин остается стоять на месте, и Чанбин тоже. Они просто буравят друг друга взглядами издалека, и Сынмин сдается первым. Отворачивается, горько вздыхает и оседает на землю, подгребает к себе колени, обнимая себя и глядя вперед на поселение. Дом вожака находится на возвышении и отсюда прекрасно видно огни домов и дым костров. И песни тоже слышно. Сынмин смотрит вперед и просто старается дышать, когда его вдруг обнимают сзади, оплетают ногами, сжимают так, что становиться не выдохнуть. — Ты задержался, — хрипит Сынмин обидчиво. Как будто это самое главное, что его волнует, как будто у Чанбина и правда не могло быть важных дел. — Я спешил как только мог. Хенджин пообещал запереть дом на замок и не пускать меня, если не успею к завтрашнему дню. Он на полном серьезе заявил, что я ночь полнолуния в лесу проведу, если не приеду, так что я спешил изо всех сил. Я очень хотел приехать, Сынмин-а, правда. Я каждый раз хотел быть рядом. — Когда я тебя о чем-то прошу, ты меня не слушаешь. — Не ревнуй к Хенджину, Сынмин, это глупо. — Да не ревную я к Хенджину! Я же имею в виду, что… Чанбин обнимает его рукой, касается его подбородка, толкает лицо в сторону, заставляя развернуться к себе, а потом целует, так крепко и властно, что Сынмин весь замирает и дрожит в его руках. — Пойдем… домой… — едва выговаривает слова Чанбин и влажно лижет его губы, заставляя Сынмина проскулить и обнажить шею. Этот странный волчий инстинкт сохраняется и в человеческом теле, и Чанбин не отказывает себе в удовольствии впиться длиннющими клыками в его шею, разрывая кожу и оставляя глубокие раны. Это место его незаживающей метки. Место его гордости и одновременно надежды, что однажды все будет хорошо. И в момент укуса Сынмин чувствует чужое желание, чужое напряжение, чужую жажду и готовность схватить, унести, спрятать, никому не отдавать. Эти мысли такие яркие, но они гаснут, когда Чанбин отрывается от него и смотрит блестящими глазами не моргая. Он тяжело дышит, почти хрипит, и Сынмин осторожно слизывает собственную кровь с его губ и подбородка и тихо шепчет: — Иди. — Нет, без тебя не уйду. — Иди, Чанбин, мне… я хочу попросить кое-что у Луны. Дашь мне это время? Чанбин и правда уходит, недовольно рыча, и Сынмин тянется мысленно вслед за ним, продолжает ощущать отголоски его эмоций и желаний и наслаждается ими, а потом поднимает голову и невидящим взором смотрит на заметно побелевший почти идеальный диск. — Забери меня, — шепчет он в отчаянии, — забери меня, если я и правда не имел права быть волком, если мое время давно иссякло. Забери меня или отдай мне их насовсем. Так ведь нельзя. Если Чанбин нарушил закон, и он действительно не должен был меня обращать, то я готов заплатить за него, но, если нет… так просто нельзя. Нельзя жить порознь, нельзя скрываться друг от друга, нельзя строить стены между собой. Если мы связаны, мы должны быть вместе, и я так этого хочу. Но он мой вожак, он сильнее, а я всего лишь обращенный — я никогда не получу силой и спорами то, что я хочу, никогда не смогу его переубедить, особенно в том, что касается волчьих законов. Поэтому прошу тебя… Ты привела меня сюда, ты подарила меня им, и знаешь — я хочу им принадлежать полностью, без остатка, до самого конца. Я хочу, чтобы мы были вместе, мы все, я, Чанбин и Хенджин. Отдай мне их, отдай меня им, умоляю! Потому что без них я просто до сих пор плутаю в этом зимнем холодном лесу и будто бы все еще жду, что чертова пуля меня убьет. Сынмин всхлипнул и почувствовал, как по телу прошла волна дрожи. Далекий веселый смех разрезал ночную тишину, оглушительный свист, заставил раскрыть глаза и уставиться вперед, на поселение, выискивая взглядом, что же там происходит. Но страх, что это очередное нападение, улетучился, когда волки вдруг громко и весело затянули одну из их песен. Сынмин выдохнул, успокаиваясь, а потом удивленно замычал — он почувствовал зов, но не Хенджина. — Сынмин-а, — тихо пророкотало эхо в его голове, и Сынмин обернулся и уставился на приоткрытую дверь в их дом. К голосу добавился второй, задыхающийся, высокий, и Сынмин понял, что они оба зовут его к себе, им не хватает его, и Сынмин, понимая, что хотел бы остаться еще, высказаться, умолять, рассказать Луне о своей печали, все же поднялся на ноги и сделал шаг в сторону дома. Чужие стоны становились все громче и громче, и сложно было понять, он слышит их слухом или сердцем. И Сынмин, оглянувшись на Луну в последний раз, все же поспешил в дом и замер на пороге. Гибкое крепкое тело Хенджина красиво извивалось, возвышаясь над Чанбином, а руки последнего гладили талию Хенджина, чуть впиваясь когтями и оставляя красные воспаленные полосы. Хенджин двигался плавно, ритмично и стонал так просяще, будто бы был совсем близко, но чего-то ему не хватало. Сынмин смотрел на них вдвоем, отчего-то не решаясь сделать шаг вперед, присоединиться. Чужое желание затапливало с головой, но он понимал, что это снова по большей части Хенджин, а Чанбин держится, отстраняется, но не позволяет себя прочесть, окунуться в свои мысли до конца. — Я уйду, если ты… — начал было Сынмин, но Чанбин рыкнул на него, и Сынмина будто к земле придавила невидимая сила. — Иди сюда. Живо. Злость окатила его ледяной волной и… отпустила. Чанбин, не в мыслях, а в реальности, тянул к нему руку и смотрел широко распахнутыми глазами, сжимал губы, и когда Сынмин не сдвинулся с места, опустил голову и безвольно уронил руку на постель. Хенджин недовольно заворчал, а Сынмин, почувствовав угрызения совести из-за собственного желания сбежать, когда его так очевидно звали к себе. Он быстро скинул с себя одежду и нырнул в постель, огибая Хенджина и укладываясь Чанбину на грудь, переплетая с Хенджином пальцы. Он слышал, как колотилось в отчаянии чужое сердце. Этого Чанбин скрыть не мог, такое спрятать ему было не под силу. И Сынмин слушал удары его сердца, внимал громким довольным стонам Хенджина, и единственное, о чем он мечтал, чтобы Луна позволила им наконец быть вместе.

***