Глава 8. Глубокие шрамы
6 марта 2026 г., 22:24
Примечания:
Приятного чтения😇
Больничный корпус «Сораксана» ночью казался иным миром. Здесь не было гулкого эха арены, скрежета коньков или криков Минхо. Только стерильный, холодный свет люминесцентных ламп в коридорах и ритмичное, едва слышное пищание приборов. Воздух, пропитанный запахом лекарств и озона, казался тяжелым, словно застывший свинец.
Феликс пробирался по коридору, стараясь не шуметь. Каждый шаг давался ему с трудом: левая лодыжка, плотно замотанная эластичным бинтом и зафиксированная лонгеткой, отзывалась тупой, ноющей болью при каждом движении. Костыль, на который он опирался, издавал тихий «стук-клац» по линолеуму, и Феликс замирал после каждого звука, боясь, что дежурная медсестра выйдет из-за поворота и отправит его обратно в палату.
Но он не мог спать. Седативные средства, которые ему ввели после возвращения в лагерь всей команды, выветрились, оставив после себя лишь липкую тревогу и пустоту в груди. Образ Хёнджина, летящего на борт, запечатлелся на сетчатке его глаз, как выжженное пятно.
Дверь в палату была приоткрыта. Феликс проскользнул внутрь, стараясь не дышать.
В палате царил полумрак. Единственным источником света был монитор, отслеживающий сердечный ритм Хёнджина, которого перевезли в лагерь. Зеленая точка бежала по экрану, рисуя ровные зубцы – живое доказательство того, что Хван здесь, что он дышит.
Феликс медленно подошел к кровати и опустился на край стула, стоявшего рядом. Его собственная нога ныла, требуя покоя, но он игнорировал это. Взгляд Ликса был прикован к лицу Хвана. В тени бинтов Хёнджин казался совсем другим. Исчезла та надменная маска «Принца Пусана», исчез холодный блеск в глазах. Осталась только бледная кожа, темные тени под ресницами и тяжелое, мерное дыхание, прерываемое тихим свистом из-за сломанных ребер.
Феликс почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он протянул руку, желая коснуться волос Хёнджина, но замер в паре сантиметров. Пальцы дрожали.
– Зачем ты всё-таки это сделал? – прошептал Феликс так тихо, что его голос едва перекрывал гул медицинских приборов. – Зачем, Хёнджин?
Он закрыл глаза, и слезы, которые он так долго сдерживал перед Минхо и остальными, наконец скатились по щекам.
– Ты же ненавидишь меня, – продолжал он свой тихий монолог, изливая всё, что копилось неделями. – С самой первой встречи ты только и делал, что пытался меня задеть. Ты называл меня неудачником, ты издевался над моими веснушками, ты чертил эти чертовы линии в нашей комнате... Ты сделал всё, чтобы я чувствовал себя никем. А потом ты... ты берешь и подставляешься под этот удар. Ради чего? Ради того, чтобы я чувствовал себя вечно обязанным тебе?
Феликс всхлипнул, закрывая лицо руками.
– Ты не должен был этого делать. Я не стою твоих сломанных ребер. Не стою этой крови на льду. Ты же всегда думал только о себе, о своей карьере, о своей победе. Так почему в тот момент ты забыл обо всём этом? Почему ты выбрал меня вместо своей безопасности? Это не имеет смысла, Хван...
– Имеет, – голос Хёнджина прозвучал неожиданно четко, хоть и был хриплым, как разбитое стекло.
Феликс вздрогнул и резко отпрянул, едва не упав со стула. Его сердце забилось в горле. Хёнджин открыл глаза. В полумраке его взгляд казался затуманенным, но удивительно осознанным. Он не спал. Он слышал каждое слово.
– Ты... ты не спал? – Феликс поспешно вытер слезы рукавом больничной пижамы.
– Слишком больно спать, – выдохнул Хёнджин, и на его лице отразилась мимолетная гримаса страдания, когда он попытался чуть глубже вздохнуть. – Каждое ребро напоминает о себе при вдохе.
Он замолчал на мгновение, глядя в потолок, а затем медленно перевел взгляд на Феликса.
– Ты спросил, зачем я это сделал? – Хёнджин слабо усмехнулся, но в этой усмешке не было яда. – Всё просто, Ликс. Я ненавижу проигрывать. Больше всего на свете.
– При чем здесь это? – Феликс нахмурился, не понимая.
– При том, что без тебя мы проиграем, – Хёнджин произнес это медленно, веско. – Ты – сердце этой команды, как бы Минхо ни пытался сделать из тебя просто механизм. Без твоей скорости, без твоего видения льда... мы просто кучка амбициозных идиотов. Я не мог позволить Соджуну выбить тебя из игры. Это был бы технический проигрыш для всех нас. И для меня лично.
Феликс смотрел на него, и внутри него боролись два чувства: гнев на эту вечную соревновательность Хвана и странная, болезненная благодарность.
– Ты рисковал жизнью ради «тактики»? – с горечью спросил Феликс. – Ты невыносим, Хван Хёнджин. Даже на больничной койке ты остаешься эгоистом.
– Может быть, – Хёнджин медленно, превозмогая боль, вытащил руку из-под одеяла.
Его пальцы, длинные и изящные даже ссадинами на костяшках, неуверенно двинулись по простыне в сторону Феликса. Ликс замер, глядя на эту руку. Хёнджин накрыл ладонь Феликса своей. Его кожа была горячей, почти лихорадочной.
– Но есть еще одна причина, – прошептал Хёнджин, и его голос стал совсем тихим. – Я привык, что всё на этом льду – декорации. Люди, шайбы, трибуны... всё мимолетно. Но ты... ты настоящий, Ликс. Ты единственный, кто заставляет меня чувствовать, что я не просто машина для забивания голов. Я не мог позволить ему... сломать тебя. Это было бы как... как если бы свет на арене погас навсегда.
Феликс перестал дышать. Слова Хёнджина были тяжелее любого силового приема. Он смотрел в глаза Хвана и видел там то, что тот так тщательно скрывал за маской высокомерия – страх потери.
Хёнджин чуть сжал пальцы Феликса.
– Подойди ближе, – попросил он.
Феликс послушно наклонился. Хван перехватил его руку и поднес её к своему лицу. Это движение явно далось ему с трудом – он на секунду зажмурился от боли в груди, но руку не выпустил.
А затем случилось то, чего Феликс не ожидал даже в самых смелых своих мечтах. Хёнджин прижался губами к ладони Феликса. Это не был грубый укус или требовательное прикосновение, как в подсобке. Это был первый по-настоящему нежный жест. Его губы, сухие от жажды, едва коснулись мягкой кожи в центре ладони Ликса.
Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-признание. Без слов, без лишнего пафоса. Просто одно короткое прикосновение, от которого по телу Феликса прошла мощная электрическая волна, заставив кончики пальцев заколоть.
– Иди к себе, Феликс, – прошептал Хёнджин, всё еще не отпуская его руку. – Тебе нужно лечить ногу. Завтра... завтра мы начнем восстанавливаться. Вместе.
Феликс кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Он осторожно высвободил руку, последний раз взглянул на Хёнджина и, опираясь на костыль, покинул палату.
В коридоре он столкнулся с Минхо. Тренер стоял у окна, скрестив руки на груди. На нем была свежая рубашка, но по лицу было видно, что он не спал ни минуты.
– Побывал у нашего героя? – коротко спросил Минхо, не оборачиваясь.
– Да, тренер, – тихо ответил Феликс.
Минхо повернулся к нему. Его взгляд был пронзительным, словно он видел Феликса насквозь – и его слезы, и это новое чувство, которое расцветало внутри.
– Хорошо, – Минхо кивнул в сторону жилого корпуса, где отдыхал Хан. – Джисон тоже никак не успокоится. Вся команда на взводе. Но вы двое – вы главная проблема. Поправляйтесь быстрее. У нас через две недели решающий матч с японцами. Если я увижу, что кто-то из вас жалеет себя... вылетите из сборной быстрее, чем шайба летит в ворота. Понял?
– Понял, тренер.
– Свободен.
Феликс похромал к себе, а Минхо зашел в комнату к Хану. Джисон действительно не спал – он сидел на кровати, обхватив колени руками. Увидев Минхо, он сразу потянулся к нему.
– Как Хёнджин? – спросил Хан.
– Окончательно пришел в себя. Язвит. Значит, будет жить, – Минхо сел на край кровати Хана и бесцеремонно притянул его к себе, укладывая его голову себе на колени. Его пальцы начали медленно расчесывать волосы Джисона. – А ты почему не спишь? Я же велел тебе отдыхать.
– Не могу, когда ты такой... напряженный, – Хан закрыл глаза под ласками Минхо. – Ты всё еще злишься на «Акул»?
– Я уже всё решил с «Акулами», Джисон-и, – голос Минхо стал опасно тихим. – Пак Соджун больше не выйдет на профессиональный лед. Я об этом позаботился. А теперь спи. Мне нужен мой вратарь в идеальной форме.
Хан улыбнулся и, наконец, расслабился в руках своего тренера. В этом странном мире Ли Минхо его преданность была единственным якорем.
***
Следующие две недели в медпункте «Сораксана» стали для Хёнджина и Феликса периодом странного, хрупкого перемирия, перерастающего в нечто большее. Хёнджин, вопреки прогнозам врачей, шел на поправку удивительно быстро. Его организм, закаленный годами тренировок, цеплялся за жизнь с той же яростью, с какой он сам цеплялся за победу. Но была и другая причина – Феликс. Ликс практически не отходил от него. Его собственная лодыжка восстанавливалась медленнее, но он игнорировал запреты врачей, проводя всё время в палате 102. – Хван, если ты еще раз попытаешься встать без корсета, я позову Минхо, – строго сказал Феликс, входя в палату с подносом еды. Хёнджин, который уже сидел на краю кровати, тяжело дыша, недовольно поморщился. – Этот корсет душит меня. И я не могу постоянно лежать. Я чувствую, как мои мышцы превращаются в желе. – Твои ребра еще не срослись, – Феликс поставил поднос на тумбочку и подошел ближе. – Давай, я помогу тебе. Он осторожно обхватил Хёнджина за плечи, помогая ему сесть ровнее. Хёнджин невольно вздрогнул от контакта, но не отстранился. Напротив, он на мгновение прижался лбом к плечу Феликса, вдыхая его запах. – Ты пахнешь лавандой и чем-то сладким, – пробормотал Хёнджин. – Бесит. – Это мазь для лодыжки, – Феликс усмехнулся, привычный к его ворчанию. – Ешь давай. Тебе нужны силы. Он начал кормить Хёнджина с ложечки – Хван сначала сопротивлялся, заявляя, что он «не немощный старик», но после одного сурового взгляда Феликса сдался. В эти моменты между ними не было войны. Была тихая забота, взгляды, которые задерживались дольше положенного, и случайные касания пальцев. Хёнджин ловил себя на том, что ждет появления Феликса больше, чем возможности снова выйти на лед. Он наблюдал, как Ликс сосредоточенно мажет свою ногу, как он хмурится, читая теорию тактики, которую прислал Минхо. И каждый раз, когда Феликс улыбался ему – по-настоящему, тепло, – Хёнджин чувствовал, как внутри него что-то окончательно меняется. Это не была просто «биология». Это была потребность. Однажды вечером, когда Феликс помогал ему дойти до окна, Хёнджин внезапно остановился. – Ликс, – позвал он. – М? – Феликс обернулся, поддерживая его за талию. – Прости меня, – Хёнджин смотрел в окно на заснеженные вершины гор. – За всё. За тот скотч на полу. За слова в раздевалке. Я... я был придурком. Феликс замер. Эти слова от Хвана Хёнджина стоили дороже всех золотых медалей мира. – Ты и сейчас придурок, Хван, – мягко ответил Феликс, прижимаясь щекой к его здоровому плечу. – Но ты мой придурок. И, кажется, я с этим смирился. Хёнджин обнял его одной рукой, стараясь не тревожить ребра. Они стояли у окна, глядя на заходящее солнце, и оба знали: этот период восстановления стал для них самым важным матчем в жизни. И на этот раз они играли на одной стороне. Но где-то в глубине души каждый из них всё еще хранил страх. Хёнджин боялся, что Феликс просто жалеет его. А Феликс боялся, что как только лед снова окажется под их коньками, этот хрупкий мир исчезнет, уступив место старым демонам. Они оба были уверены, что их чувства – это лишь временное помешательство, вызванное болью и адреналином. И никто из них не решался сделать следующий шаг, боясь разрушить ту тишину, которая установилась в их отношениях.***
Возвращение в комнату 304 через несколько недель после того рокового матча ощущалось как возвращение в другую жизнь. Воздух здесь больше не был пропитан тем едким электричеством вражды, которое едва не задушило их в первую неделю. На линолеуме всё еще виднелись едва заметные клейкие следы от содранного Феликсом скотча – призраки границ, которые они когда-то возвели между собой и которые теперь казались нелепой детской игрой. Хёнджин вошел в комнату медленно, придерживаясь рукой за дверной косяк. На нем была свободная черная толстовка, скрывающая тугой медицинский корсет, и спортивные штаны. Он выглядел бледнее обычного, а короткая полоска пластыря на виске напоминала о том, как близко он подошел к черте, за которой лед навсегда становится черным. Феликс шел следом, неся их сумки. Его лодыжка почти зажила, но он всё еще слегка припадал на левую ногу, когда уставал. – Наконец-то, – выдохнул Хёнджин, осторожно опускаясь на свою кровать. Каждое движение сопровождалось коротким, резким вдохом – ребра всё еще напоминали о себе при любой нагрузке. – Больничные простыни пахнут безнадежностью. Здесь... здесь лучше. Феликс поставил сумки у шкафа и повернулся к нему. В палате, под присмотром медсестер и Минхо, их общение было сдержанным, почти деловым. Но здесь, в их общем коконе, тишина вдруг стала плотной и бархатистой. – Тебе нужно лечь, Хван, – тихо сказал Феликс, подходя ближе. – Врач сказал – никакого напряжения в первые сутки после выписки. – Я в порядке, Ликс. Перестань относиться ко мне как к хрустальной вазе, – Хёнджин попытался усмехнуться, но взгляд Феликса, полный неприкрытой, болезненной заботы, заставил его осечься. Феликс не ответил. Он подошел вплотную и начал расстегивать молнию на толстовке Хёнджина. Его пальцы, обычно такие уверенные на льду, сейчас едва заметно подрагивали. – Что ты делаешь? – голос Хёнджина стал ниже. – Нужно сменить повязку и проверить, не сместился ли корсет, – Феликс старался звучать обыденно, но его дыхание участилось. – И не спорь. Ты сам знаешь, что не дотянешься до застежек на спине. Хёнджин замолчал, позволяя Феликсу помочь ему снять одежду. Когда толстовка была отброшена в сторону, в полумраке комнаты обнажилось тело Хвана – всё еще великолепное, но теперь отмеченное шрамами их общего боя. Белые полосы бинтов контрастировали с пожелтевшими синяками на ребрах, а на плече алел след от того самого столкновения с бортом. Феликс замер, его ладонь зависла в паре сантиметров от кожи Хёнджина. В горле встал ком. Он видел эти травмы сотни раз в больнице, но здесь, в интимной тишине комнаты, они казались признанием в любви, написанном на плоти. – Это из-за меня, – прошептал Феликс, и его пальцы всё же коснулись края бинта. – Каждый этот след... это моя вина. Хёнджин перехватил его руку, не давая отстраниться. Он заставил Феликса прижать ладонь к его груди, прямо там, где под кожей заполошно билось сердце. – Нет, Ликс. Это не вина. Это мой выбор, – Хёнджин смотрел на него снизу вверх, и в его глазах больше не было льда – только бездонная, пугающая нежность. – Я бы сделал это снова. Ты слышишь? Тысячу раз, если бы это значило, что ты останешься цел. Феликс закусил губу, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза. Он медленно опустился на колени между ног Хёнджина, всё еще прижимая руку к его груди. – Почему ты не сказал это раньше? – выдохнул Феликс. – Зачем мы тратили время на эту войну? На скотч, на оскорбления, на ту подсобку... – Потому что я боялся, – признался Хёнджин, и его голос сорвался. – Я боялся, что если я признаю, как сильно ты мне нужен, я потеряю контроль. В моем мире любовь – это слабость. Минхо учил нас, что чувства делают игрока уязвимым. Но когда я видел, как Соджун замахивается на тебя... я понял, что единственная настоящая слабость – это потерять тебя. Хёнджин потянулся вперед, преодолевая боль в ребрах, и коснулся губами лба Феликса. Это было так осторожно, так правильно, что у Феликса подкосились ноги, и он полностью опустился на пол, упираясь лбом в колени Хвана. – Я люблю тебя, – прошептал Феликс в ткань его штанов. – Я так сильно испугался, Хёнджин. Когда ты упал... я думал, что мой мир закончился прямо там, на этом чертовом льду. Хёнджин запустил пальцы в мягкие волосы Феликса, слегка оттягивая их, заставляя поднять голову. – Посмотри на меня. Феликс поднял взгляд, его лицо было мокрым от слез. Хёнджин наклонился и начал целовать его веснушки – одну за другой, словно собирая созвездия на его щеках. Его поцелуи были невесомыми, почти молитвенными. Это не было похоже на их прошлую близость, пропитанную яростью и адреналином. Это было исцеление. – Ты моя Фея, – прошептал Хёнджин в самые губы Феликса. – Моя ледяная, колючая, невыносимая Фея. Их поцелуй был медленным и тягучим, со вкусом соли и облегчения. Хёнджин осторожно потянул Феликса на кровать, стараясь не делать резких движений. Они легли рядом, лицом к лицу, сплетаясь ногами под теплым одеялом. Феликс начал осторожно покрывать поцелуями плечи Хёнджина, спускаясь ниже, к самым бинтам. Он целовал края пластырей, целовал пожелтевшую кожу вокруг синяков, словно его губы могли забрать остатки боли. – Тебе не больно? – спрашивал Феликс между поцелуями. – С тобой – нет, – выдыхал Хёнджин, откидывая голову на подушку. Его рука гладила Феликса по спине, пробираясь под футболку, очерчивая позвонки. – Продолжай... пожалуйста. В этой близости не было спешки. Было исследование – долгое, детальное. Хёнджин шептал Феликсу на ухо признания, которые он никогда не решился бы произнести при свете дня. О том, как он ревновал к Уёну до потемнения в глазах. О том, как он хранил тот кусочек скотча в кармане куртки после того, как Феликс его содрал. Феликс отвечал ему тем же. Он признался, что учил тактику Пусана только для того, чтобы понимать движения Хёнджина лучше, чем кто-либо другой. Что он ненавидел свое прозвище, пока не услышал его из уст Хвана в ту ночь в больнице. Когда их одежда окончательно исчезла, комната наполнилась звуками их общего ритма – прерывистым дыханием и тихими стонами. Но даже в самые острые моменты Хёнджин оставался удивительно нежным. Он прижимал Феликса к себе так, словно тот был величайшим сокровищем, а Феликс отвечал ему, оберегая его травмированную грудь, принимая на себя весь вес этого момента. – Ты мой... – шептал Хёнджин, вжимаясь лбом в плечо Феликса. – Только мой. – Навсегда твой, – отзывался Феликс, чувствуя, как внутри него разливается тепло, гораздо более мощное, чем любой физический оргазм. Это было тепло души, которая наконец-то нашла свой дом.***
Позже, когда они лежали в темноте, укрытые одним одеялом, Хёнджин лениво перебирал пальцы Феликса. – Знаешь, – тихо сказал он. – Минхо завтра нас убьет. Он ждет, что мы будем изучать видеозаписи матчей японцев. – Пусть ждет, – Феликс прижался ближе к его боку, слушая ровный стук сердца Хвана. – Минхо сам не святой. Ты видел, как он смотрит на Хана? Он одержим им. – Одержим, – согласился Хёнджин. – Но у них это по-другому. Минхо ломает Хана, чтобы сделать его сильнее. А я... я не хочу тебя ломать, Ликс. Я хочу быть тем, кто тебя подхватит, когда ты упадешь. В коридоре послышались шаги. Кто-то прошел мимо их двери – тяжелая, уверенная походка, которую невозможно было спутать ни с чьей другой. – Слышишь? – прошептал Феликс. – Он идет к себе. Наверное, Джисон уже спит. – Надеюсь, – хмыкнул Хёнджин. – Потому что завтра нам всем понадобится очень много сил. Мы возвращаемся на лед, Феликс. Но теперь... теперь мы действительно будем играть как один человек. – Как одно сердце, – поправил его Феликс, засыпая на плече Хвана. В эту ночь в Сораксане впервые за долгое время было по-настоящему тихо. Горы надежно охраняли их покой, а лед на арене ждал утра, чтобы снова принять тех, кто научился побеждать не только соперников, но и собственную гордость. Шрамы останутся. Но теперь они были не знаками поражения, а символами их общей победы над холодом одиночества. И в комнате 304 больше никогда не будет белых линий на полу. Только переплетенные тени двух людей, которые нашли любовь там, где раньше росла только ненависть.
Примечания:
Буду ждать комментарии)
