Самая дорогая

— Это было неожиданно. Широ зевнул, потягиваясь на ходу. — Ну да, Икеа не то чтобы кричит о романтике. Если так говорить, звучит и правда не особо романтично или весело. Однако всё было с точностью до наоборот. — Ага, но всё равно было весело. — Э, я пас, — сказал он, пренебрежительно махнув рукой. — Сборная мебель и парочки, ругающиеся из-за стеллажей? Не моё. Я ухмыльнулся. — Ты бы заблудился на складе через пять минут. — Это если я вообще пройду через выставочные залы. Клянусь, они спроектировали это место как лабиринт, чтобы ловить людей в ловушку. — Он покачал головой. — Нет, спасибо. Я ценю свою свободу. — Не виню тебя. Улицы уже проснулись: студенты направлялись в университет, деловые люди бодро шагали мимо с кофе в руках, машины лениво катились по дороге. Но что-то было не так. Я не мог точно определить, что именно — просто предчувствие, шёпот тревоги на задворках сознания. — Кстати, — сказал Широ, нарушая тишину. — Почему мы не забираем Юки? — Она не ответила на мой звонок. Я достал телефон и снова проверил экран. Никаких сообщений. Никаких пропущенных вызовов. Лишь та же безответная попытка, что и раньше. Широ цокнул языком. — Эта малявка проспала, да? — Похоже на то. Утренняя толпа двигалась вокруг нас: студенты болтали на ходу, изредка проносились велосипедисты. Университет был уже всего в нескольких кварталах, здания кампуса виднелись сразу за следующей улицей. — Насчёт той девушки, о которой ты говорил недавно. Шаг Широ сбился на полсекунды — так незаметно, что большинство не обратило бы внимания. Но я заметил. Он не сразу посмотрел на меня. Вместо этого его взгляд метнулся к тротуару, а руки скользнули в карманы, словно он пытался отгородиться от разговора. — Канаме? Я кивнул. Он выдохнул через нос — не совсем вздох, но тяжесть в этом звуке всё же чувствовалась. — Ты всё ещё общаешься с её родителями? — спросил я, внимательно наблюдая за ним. — Можешь не отвечать, если не хочешь. Широ помолчал мгновение, его плечи напряглись, будто он готовился к чему-то. Затем, наконец: — Нет, всё нормально. Но в его голосе не было привычной лёгкости. — Я всё ещё время от времени проверяю, как там её мать, — признался он. Его пальцы дёрнулись в карманах, прежде чем он сжал их в кулаки, словно заставляя себя сохранять самообладание. — Но её отец... я не уверен. Это было всё, что он сказал. И этого было достаточно. Некоторые раны не заживают бесследно. Некоторые остаются саднить под поверхностью, скрытые лишь привычкой. Я не стал давить. В какой-то момент мне тоже придётся рассказать её родителям. Останемся ли мы в хороших отношениях? Захотят ли они вообще меня видеть? Конечно, они будут помнить. Некоторые вещи никогда не стираются из памяти. — Понятно. Разговор растворился в тишине — не тяжелой, но и не лёгкой. Просто тишине. Той самой, паузы в которой наполнены смыслом. Чем ближе мы подходили к университету, тем больше взглядов провожало нас. Ползучая тревога проскользнула между рёбер, медленная и нежеланная. Сначала я игнорировал это. Случайные взгляды не были чем-то необычным. Я привык к ним ещё в Белой Комнате. В кампусе было оживлённо: студенты шли во всех направлениях, разговоры накладывались друг на друга, превращаясь в белый шум. Но это было другое. Взгляды задерживались слишком надолго. Слишком намеренно. Широ, должно быть, тоже это заметил, потому что его поза изменилась, плечи слегка расправились. Он ничего не сказал, лишь прикусил внутреннюю сторону щеки. К тому времени, как мы добрались до лекционного зала, ощущение оформилось во что-то осязаемое. Затем... — Ты... Голос прорезал гул проходящих мимо студентов — тихий, но твёрдый. Не вопрос. Не приветствие. Присутствие. Мой взгляд метнулся к источнику. Кто-то стоял прямо впереди, частично скрытый потоком студентов. Я узнал этого человека. Что же... — Здравствуй, Аянокоджи Киётака. Я не намерена поднимать шум, но нам нужно поговорить.

ℭɑɱɑᴙ ϫσ℘σɾɑᴙ

Я хорошо помню это — конец Белой Комнаты. Если бы вы спросили меня, что я чувствовал по этому поводу, я бы сказал, что мне было безразлично. Но это было бы не совсем правдой. Безразличие подразумевает отсутствие эмоций, и хотя я не был переполнен радостью, я чувствовал облегчение. Такое облегчение, которое приходит, когда буря наконец утихает — не потому, что ущерб возмещён, а потому, что хуже уже не будет. Белая Комната оставила шрамы. Глубокие. Большинство детей, выбывших из программы, так и не вернулись в общество. Они не умерли, но с таким же успехом могли бы. Их жизни замерли в холодных, стерильных стенах психиатрической больницы, построенной исключительно для нас — для отбракованных. Некоторые больше никогда не заговорили. Некоторые так и не оправились. Некоторые прекратили свои страдания сами, прежде чем это успел сделать кто-то другой. Правило было чётким: если ты выбывал из-за нехватки физических или когнитивных способностей, ты был обязан провести в больнице не менее трёх месяцев. Они называли это «реабилитацией». Но для большинства это была просто ещё одна разновидность тюрьмы. Там я и встретил её — Канаме. Она была не такой, как остальные. Там, где большинство замолкло, Канаме всё ещё говорила, всё ещё улыбалась. В ней была эта редкая, непоколебимая энергия, словно она решила доказать, что Белая Комната не отняла у неё всё. Она напомнила мне Юки. Я видел Юки в больнице лишь мельком. Мы никогда не разговаривали, но её внешний вид сказал мне всё. Бледная кожа, натянутая слишком тонко на хрупких костях. Пустые глаза, в которых не было света. Помню, я подумал, что она не выкарабкается. Я ошибался. Юки выжила. Она выцарапала свой путь обратно в мир, к нормальной жизни. Она была бойцом — как и Канаме. Я уверен, Канаме была бы счастлива, что Белая Комната наконец закрылась. Правительство скрыло падение Белой комнаты в тишине. Никаких публичных судов, никаких новостных репортажей. Они хотели стереть её, как будто её никогда не существовало. Как будто они не создавали монстров. Как будто не растили детей с единственной целью — сломать их. Аянокоджи Ацуоми и остальные участники проекта были отправлены в тюрьму, но не было ни шумихи, ни праведного гнева, требующего справедливости. Просто тихое устранение. Они не сопротивлялись. А зачем? Ацуоми создал Белую Комнату с верой в то, что делает что-то для будущего Японии. Возможно, он даже убедил себя, что был прав. Но теперь, стоя перед нами, эта женщина — та, которую я видел в баре, когда мы встречались с друзьями Киётака, — рассказывала другую историю. Информация просочилась. Судя по тому, как люди смотрели на нас — в поезде, в кампусе, — это были не просто слухи. Это не паранойя. Это было реальностью. — Что ты предлагаешь нам делать? — спросил я. — Пока лучше залечь на дно и оборвать все контакты на время. Мы не знаем, кому можно доверять. — Возможно, она права, — пробормотал Киётака. Я хорошо его знал. Мы не так много разговаривали за годы в Белой Комнате, но мы понимали друг друга. Мы провели годы, запертые в одних и тех же битвах, в одном и том же жестоком цикле конкуренции и выживания. Я проигрывал ему снова и снова, но никогда не обижался на него за это. Если уж на то пошло, я чувствовал что-то близкое к товариществу. Словно мы были двумя последними солдатами на поле битвы, которое уже выжгли дотла. Если он сказал, что это правильный шаг, я верил ему. Я доверял ему. — Как надолго? — спросил я. — Никто не знает, — призналась она. — Это может продлиться недели, месяцы... может быть, дольше. Её взгляд задержался на мне, словно она оценивала, сколько я смогу принять, прежде чем всё это станет невыносимым. Толпа возле университета увеличилась, суета и шум студентов становились громче с каждой минутой. Знакомый гул голосов, прилив и отлив движущихся тел, смещающихся, смешивающихся друг с другом — всё это нарастало, и я чувствовал это в воздухе. Я взглянул на Киётака, и мы встретились глазами. Ничего на самом деле не изменилось. Никаких слов. Никаких колебаний. Лишь общее понимание, которое говорило громче всего, что мы могли бы сказать. Я медленно выдохнул, напряжение в груди ослабло лишь на мгновение, прежде чем я выдавил лёгкую улыбку. Я протянул руку и слегка хлопнул его по спине. — Просто пообещай мне, что будешь на связи. Это было просто. Просьба, возможно, но по большей части — мольба. Я доверял ему, но в этот момент мне нужно было это услышать. Слабая улыбка растянулась на его лице. Он никогда не нарушал обещаний. Ни разу. — Обещаю. И всё же я стоял там. Глядя на место, где он только что был, осознавая реальность происходящего. Тяжёлое, гнетущее чувство засело в груди. Что-то, что не уходило. Я простоял там ещё какое-то время, пытаясь заземлиться, пытаясь заставить свой разум перестать блуждать. И когда я повернулся, чтобы уйти, истина опустилась на меня, холоднее осеннего ветра. Полагаю, всё бывает в первый раз.

ℭɑɱɑᴙ ϫσ℘σɾɑᴙ

Я просыпаюсь медленно, мягкий утренний свет льётся сквозь занавески, окрашивая комнату в тёплые золотистые оттенки. Город за моим окном только начинает шевелиться, но я всё ещё в плену сонной дымки. Я моргаю несколько раз, пытаясь собрать мысли, но они всё ещё тяжёлые, запутанные в снах. — Юки, у тебя разве нет занятий в колледже? Ох, чёрт. Это была моя мама, которая приехала в Токио вчера вечером. Я бросаю взгляд на часы на прикроватной тумбочке и вижу, что время бежит быстрее, чем мне бы хотелось. — Да, есть, — бормочу я, свешивая ноги с кровати и ставя их на холодный пол. Холод дерева посылает разряд бодрости по телу. — Тогда поторопись! — снова раздаётся голос мамы, на этот раз ближе. Я вздыхаю, заставляя себя выпрямиться. Мир вокруг кажется приглушённым, остатки сна тянут мысли назад. Я встаю и иду к шкафу, волоча ноги. Пока я натягиваю простую толстовку, что-то привлекает моё внимание. Ещё один лепесток упал с розы. На мгновение я позволяю себе задержаться, глядя на лепесток, позволяя воспоминанию наполнить меня. — Юки! — снова зовёт мама, на этот раз резче. Я прихожу в себя, тряхнув головой, пытаясь перефокусироваться на настоящем. — Да, да... — бормочу я, хватая сумку и направляясь к двери, чтобы пойти в ванную. Я не осознавала этого тогда. То крошечное колебание, то мгновенное решение оставить телефон — будет преследовать меня вечно. В последний раз, когда я могла услышать его голос. В последний раз, когда его имя могло высветиться на моём экране. И я пропустила это. Навсегда.

ℭɑɱɑᴙ ϫσ℘σɾɑᴙ

Мягкий шёпот зимнего ветра касался моего лица, пока я стоял, наблюдая, как Швейцарские Альпы бесконечно тянутся к горизонту. — Как давно ты живёшь здесь, в Швейцарии, Аянокоджи-кун? Я перевёл взгляд на неё, на мгновение отвлёкшись от горного пейзажа. — Последние два года. Я не осознавал, что прошло так много времени с тех пор, как я покинул Японию, пока она не спросила. Семь лет. Целая жизнь. Время имеет странное свойство ускользать незаметно. Она улыбнулась тёплой, искренней улыбкой, и на секунду я почувствовал отдалённый укол тоски. — О, твой немецкий действительно хорош для такого срока, серьёзно. И ты также не потерял свой японский акцент. Я посмотрел на неё. — М? — спросила она, слегка наклонив голову. Давненько это было. Я попытался улыбнуться. — Ничего. Спасибо. Она кивнула, всё ещё улыбаясь, но в её глазах было что-то, говорившее мне, что она не убеждена. — Так какова причина твоего приезда сюда? Нечасто здесь встретишь японцев вроде нас. — Мне нравятся горы. Слова вылетели автоматически, хорошо отрепетированная фраза. Прикрытие. Я никак не мог сказать ей правду — что я здесь не по своей воле. Что я всё ещё бегу... — Тебе нравится Юки, Аянокоджи-кун? Я замер. Воздух вдруг стал холоднее, просачиваясь сквозь ткань пальто, проникая глубже кожи и костей, погружаясь глубоко во что-то, что я не мог защитить. Пальцы дёрнулись по бокам, губы закололо, а сердце и глаза обожгло жаром. — Да, очевидно. Её бровь выгнулась. — Что значит «очевидно»? Многим людям зима совсем не нравится, включая меня. — О. ...Снег. Я медленно, рассеянно поднял руку, словно пытаясь поймать снег — но когда я раскрыл ладонь, там ничего не было. Возможно, уехать тогда было неправильным выбором. Её слова не достигали меня. Я больше не слышал её, не совсем. Я мог слышать только звук собственного сердцебиения — стучащего в ушах громче, чем шелест снежинок о землю. Снегопад усилился, окутывая пейзаж и размывая его. Падали не только снежинки. Это были воспоминания. Кусочки Юки, разбросанные по мёрзлой земле, как забытые фрагменты. Снежинки приземлялись на мою кожу, на моё лицо, тая почти мгновенно. «Слёзы», — подумал я. Но нет – просто снег. — Снег... — повторил я, пробуя слово на языке, словно произнеся его вслух, я мог сделать его менее чуждым. Тогда я задался вопросом, был ли отъезд правильным выбором. Выбор уйти, сбежать. Но этот вопрос, эта тоска всё ещё оставались. — Может быть, однажды ты перерастёшь свою любовь к снегу, — заметила она, и её голос прорезал тишину. Я выдохнул, наблюдая, как дыхание срывается с губ, растворяется и исчезает. Но не всё исчезает. Не всё тает. И это была истина, которую я не мог отрицать. И эта истина заключалась в том, что... — Нет. Юки была самой дорогой, что в моей жизни когда-либо случалось. Была самым дорогим воспоминанием.

Конец

Кто-то назвал бы это концом красивой истории. Другие могли бы сказать, что это трагедия, повесть о любви, потерянной в бесконечных снегах. А я? Я просто улыбаюсь, и тяжесть всего мягко оседает вокруг меня. — С первым апреля, — шепчу я в тишину, позволяя словам упасть, как последним снежинкам зимы. ;)