Ты и я

      У меня не было ничего подходящего, чтобы выглядеть достаточно элегантно и утонченно для Juice Butter.       После ухода Лендона я перерыл весь шкаф, отбрасывая старые поло и рубашки в кучу на полу. Когда я закончил, на пустой штанге в шкафу болтались только голые вешалки, у ног валялась груда одежды, которую я терпеть не мог, а подходящего прикида так и не нашлось.       В воскресенье вечером, пока я готовил куриную запеканку для Эммета, написал Лендон. Он еще раз поблагодарил за то, что я позволил ему остановиться у меня, сказал, что поездка в аэропорт с Бетани и Боуэном прошла нормально, и прислал фото, на котором они с Боуэном едят бургеры на его заднем дворе.       Я сфотографировал свою запеканку — куриные грудки, пара банок овощей, сваленных в форму, с тестом для булочек сверху, чтобы получилась корочка — и ответил, что он победил. В понедельник во время ланча я планировал выскользнуть в торговый центр и купить новую рубашку, но утром Лакшман загнал меня в угол и напомнил, что у нас запланирован ежемесячный ланч для обсуждения дел.       — Не могли бы мы перенести его на завтра?       Мне правда нужно было заскочить в торговый центр, и, что еще важнее, я жутко устал. После бессонной ночи я находился не в лучшей форме.       Лакшман был отличным начальником, но любил детали, любил обсуждать стратегии, выстраивать сложные структуры целей на ближайшие тридцать дней. Я сомневался, что справлюсь.       Он внимательно посмотрел на меня.       — Ты в порядке, Люк? Ты все время куда-то торопишься и иногда кажешься немного потерянным. Все нормально?       Год назад, когда умерла Райли, Лакшман с женой, Аарти, приехали к нам в старый дом и помогли мне отмыть его и убраться от и до. Он не пытался завести разговор, просто молча склеивал коробки. Грузил их в свою машину и отвозил в Гудвил. Аарти заполнила мой холодильник продуктами — количества хватило бы на месяц мне и сыну, хотя тогда мы едва притрагивались к еде. Лакшман взял на себя мои рабочие проекты, пока я не вернулся через две недели. И еще две недели продолжал их вести, пока я пялился в стены, пытаясь переосмыслить свое существование.       Мы знали друг друга всего три года, и за все это время ни разу не встречались вне работы. Наши контакты ограничивались офисом, деловыми ланчами и тем, как он ворвался в мою жизнь, чтобы спасти меня, когда рядом никого не было, у меня ничего не осталось, а мы с Эмметом были разбиты и одиноки. Мы никогда не говорили с Лакшманом о том, что он сделал.       — Я в порядке. Вызвался помогать в старшей школе Эммета. Они там здорово нагружают родителей, вот я и устал.       Я озвучил правду, но не всю. Полночи я не спал совсем по другой причине.       Лакшман вспыхнул, как фейерверк. Глаза засверкали, а улыбка растянулась на все лицо.       — Твой сын! Здорово! Вы с Эмметом налаживаете отношения?       Он слышал, как мой сын три дня подряд рыдал за закрытой дверью своей спальни. Слышал, как Эммет орал на меня, срывая голос, говорил, что ненавидит свою жизнь, ненавидит все на свете. Эммет не сказал, что ненавидит и меня, но эти слова так и остались невысказанными между нами.       После этого Эммет перестал со мной разговаривать. До недавнего времени.       — Работаем над этим, — ответил я.       Лакшман сжал мне плечо и снова широко улыбнулся.       — Поговорим завтра. Обсудим счет Брукингса. Надо удержать их у нас.       — Сегодня займусь ими, — сказал я.       Голова раскалывалась. Мне срочно требовался еще один кофе.       — Разберемся. Приноси завтра лучшие идеи.       Я кое-как пережил утро и в перерыв на ланч сбежал в торговый центр. Я всегда прятался за базовым гардеробом: слаксы-хаки, широкие джинсы, квадратные поло. Рубашки на размер больше, которые висели на мне мешком. И до сих пор до конца не выбрался из эпохи балахонов, когда скрывал свою угловатость под слоями черных шмоток. Черные джинсы, черная рубашка-хенли, черная футболка, поверх нее — черная толстовка. Черные ботинки. Черная краска для волос.       Цвета поменялись, но мешковатость осталась. В лучшем случае я выглядел как Бикер из Маппетов.       Все, что я накануне швырнул на пол, было либо мешковатым, либо бесформенным, либо старым. Я хотел чего-то нового, чего-то другого, но понятия не имел, с чего начать.       Молл не облегчил задачу. Один магазин оказался слишком молодежным, с одеждой для Эммета и его ровесников, другой — слишком чопорным, с вещами для моего отца и его друзей-пенсионеров. После смерти мамы папа переехал в Финикс, чтобы играть в гольф все триста шестьдесят пять дней в году. Для него одежда — это бермуды и рубашки. Нарядиться — значит надеть льняную гавайскую рубашку и шорты, но не прикрыть голову от солнца.       Я оказался в одном из универсальных магазинов. Меня окружала одежда для всех этапов мужской жизни: для ковыляющих малышей, шумных детей, угрюмых подростков, амбициозных молодых профессионалов, ворчливых пожилых профессионалов, забивших на элегантность дедушек. Я бродил между вешалками, вытаскивал рубашки и возвращал их обратно. Что покупает мужчина средних лет, когда хочет выглядеть лучше, чем подстать серой рутине, в которой он оказался? И как вообще выглядит это «лучше»?       Лендон носил костюмы. После командных ужинов я видел его пиджак, аккуратно сложенный на заднем сиденье рядом с портфелем. Однажды заметил логотип Saint Laurent. И Tom Ford тоже.       Фигура Лендона подходила для костюмов. А я в костюме выглядел как ребенок на ходулях, напяливший отцовскую одежду. Может, приталенная рубашка мне и подойдет, если найдется размер на мою худобу. Я перебирал вешалки, отбрасывая одну рубашку за другой. Через проход от меня лежала, словно подмигивая мне, стопка квадратных поло. Ты же знаешь, мы тебя никогда не подведем.       К счастью, прежде чем я поднял белый флаг, подошла Чери, одна из продавщиц. Я сказал, что хочу чего-то нового, изысканного.       — Апгрейд, — сказала она, оглядев меня с ног до головы.       Я натянул улыбку.       — Ага, апгрейд.       Через час Чери подобрала мне четыре приталенные рубашки и три пары брюк. Брюки сидели плотно по фигуре. Я никогда не носил ничего, так подчеркивающего мою пятую точку, и теперь пялился на себя в зеркало. Я что, похож на лягушку, которая встала на задние лапы и забыла где-то свой зад? Или эти длинные линии выглядят нормально, когда их не прячешь под кучей ткани?       — Выглядишь классно, — сказала Чери, поймав меня за разглядыванием своего отражения.       Ее глаза блестели. Она сама была шикарна: теплая коричневая кожа, копна темных тугих локонов, уложенных на голове, приталенное платье-костюм, облегающее ее пышные формы. Высокие каблуки делали ее ноги словно высеченными из гранита и шелка.       С такой внешностью ей точно стоило доверять в подобных делах.       Чери добавила к покупкам два приталенных свитера с длинными рукавами, которые выглядели так, будто подойдут десятилетнему пацану: «Они обтянут тело и подчеркнут только лучшее», — и объемную водолазку.       — Ты сразишь ее наповал, — сказала Чери, вручая мне пакет. Я уставился на нее, озадаченный, думая, не подкрался ли кто сзади. — Для твоего свидания, — улыбнулась она. — Ей понравится твой новый образ. Удачи.       Я промолчал, не став ее поправлять. Нет, мэм, это не свидание. Мы с другом просто выпьем по бокалу вина. Он слишком утончен для меня, и я не хочу опозориться рядом с ним в винном баре. Выглядеть потрепанно в спорт-пабе — другое дело, но я не хотел, чтобы люди смотрели на нас и думали, будто Лендон вытащил на прогулку какого-то бедолагу, как во взрослой версии программы «Старший брат, старшая сестра».       Время после ланча тянулось как резина. Мысли метались, как молнии, перескакивая с одного на другое. Что надеть? Что наденет Лендон? Чем он сегодня занимается? Готов поспорить, он не трясется от страха опозориться, как я.       Чуть не написал ему, чтобы отвлечься от этого вихря в голове, но… не стал.       Я стал слишком дерганым от количества выпитого кофе, которым спасался от усталости. Слишком нервным. Выскочил из офиса, как только часы пробили пять, и влился в пробку часа пик. Ползти, тормозить, ползти, тормозить.       Поездка пролетела в одно мгновение, очнулся я уже на парковке у продуктового. Молоко. Точно. Купить молока. И ужин для Эммета. Я смотрел на курицу и не мог придумать, что с ней делать. Да ладно, закажу ему пиццу, когда вернусь. Собственный желудок после испытания галлонами кофе вообще не хотел еды.       Дома я не мог сосредоточиться. Попробовал сесть на диван, но через секунду вскочил и принялся драить кухню, пока губка не начала скрипеть при каждом движении.       Дом был слишком тихим, даже несмотря на музыку Эммета, доносящуюся с лестницы. Мой взгляд упал на полбутылки вина, оставленной на столе. У меня было одиннадцать сериалов на Netflix, добавленных Лендоном в мой плейлист. Я мог бы устроиться в уголке, как он, и начать смотреть один из них с бокалом карменера.       Но с кем делиться моментами, от которых захватывает дух? С кем обсуждать ракурсы камеры и влияние цветовой палитры на настроение и тему шоу? Я прошел из пустой кухни в пустую гостиную и уставился на темный экран телевизора.       Вместо того чтобы его включить, решил лечь спать пораньше. Думал, вырублюсь моментально — прошлой ночью вообще не спал. Но нет, я ворочался, а когда пробило три утра, я по-прежнему пялился в потолок, потирая уставшие, ноющие глаза. Наверняка, Лендон спал как младенец.       Я перевернулся и застонал. Что такого в Лендоне? Почему этот друг занимает столько моих мыслей?       Он цеплял меня, причем в лучших смыслах. Я не из тех, кто фонтанирует эмоциями. Мне всегда была свойственна некая художественная отстраненность, я скорее наблюдал за миром, чем участвовал в событиях. Будто между мной и всеми остальными натянули стрейч-пленку, или я пытался кричать сквозь воду, чтобы донести свои мысли. Я никогда не знал, что сказать или сделать, и чаще просто молчал. Но с Лендоном…       Он оказался самым легким в общении человеком из всех, что я когда-либо встречал. Лендон проник в мою жизнь и устроился так, будто всегда был ее частью. Мы, как пазл из двух кусочков — когда соединялись, все острые углы жизни словно сглаживались.       Он не просто глоток свежего воздуха. Он ворвался в мою жизнь, как торнадо. Быть рядом с ним — это как попасть в магнитное поле, которое притягивает нас друг к другу. Неужели он такой со всеми? Излучает тепло и обаяние, очаровывая любого, кто попадает в его орбиту?       Как, черт возьми, он до сих пор один?

***

      Во вторник за ланчем Лакшман вычистил мне мозги до блеска. Мы вышли с головной болью, планами действий и списками дел, которые тянулись до пола.       Весь день я ощущал себя котом в комнате, полной кресел-качалок. Таблицы плыли перед глазами. Цифры не складывались. Письма валились на почту, я их читал и тут же все забывал. Пять минут пялился на мышку.       Наконец сбежал, уехав до пробок. Домой добрался за рекордное время. Даже после душа, бритья и возни с волосами (которой я не занимался… черт, слишком давно), у меня остался час до встречи с Лендоном.       Я метался по дому. Сел на край кровати, проверил телефон. Ни одного сообщения от Лендона за весь день. Все же по-прежнему в силе, да? Конечно, да. Лендон бы сказал, если что-то изменилось. Все в порядке.       С волосами происходила катастрофа. Я столько раз их теребил, что гель отказался выполнять свою функцию. Теперь они торчали во все стороны, но не в стиле «крутой беспорядок», как у Лендона после пятничной игры. Я злобно уставился на свое отражение и задумался, не начать ли все сначала.       Да ну его. Пойду как есть. Если попытаюсь исправить, будет еще хуже. Схватил кошелек, телефон, ключи и выскочил из дома. На час раньше, но это же поход в бар, верно? Найду, где посидеть и подождать Лендона. Может, возьму шот, чтобы успокоиться.       Juice Butter находился в двадцати минутах езды, в фешенебельной части соседнего городка. Я ожидал чего-то новомодного, но, подъехав к точке, которую показал Google, оказался перед старинным викторианским особняком на невысоком холме, с видом на поле, где паслись лонгхорны (техасский лонгхорн — порода крупного рогатого скота, известная своими длинными рогами — прим. пер.).       Такие уголки встречались повсюду в районе Даллас-Форт-Уэрт. Когда-то здесь были только ранчо, пока их не разделили и не распродали под застройку. Улицы, районы и начальные школы по всему метроплексу называли в честь больших ранчерских семей, владевших этими землями. Этот особняк, поле и лонгхорны вокруг — все когда-то принадлежало одной из таких семей.       Темно-синий викторианский особняк с белой резной отделкой и красными акцентами, со всех сторон окружала приподнятая веранда. Снаружи были разбросаны бистро-столики — словно кубики, расставленные так, чтобы создать островки уединения. На столах ждали незажженные свечи. Я зашел внутрь, ботинки гулко стучали по старому деревянному полу. Старые дома обычно тесные, но здесь кто-то снес внутренние стены, создав открытое пространство на весь особняк. Задние стены превратили в винные стеллажи от пола до потолка.       На полу стояли еще бистро-столики, а под окнами, за деревянными столами теснились уютные диванчики с бархатной обивкой. Внутри особняка горели свечи, дополняя приглушенное верхнее освещение. Пространство наполнял теплый свет, превращая углы в сочетание шелка и теней.       Справа располагалась барная стойка. Бинго.       Вдоль зеркальной стены выстроились винные бутылки, а из бокалов были сложены сверкающие пирамиды. Я направился к пустому концу стойки, ухватился за спинку стула и зацепился каблуком ботинка за нижнюю перекладину. Ладони были влажными. Пот впитывался в изумрудный бархат спинки стула.       — Лукас?       Я обернулся.       Вот он — Лендон, с бокалом вина в руке. Стоял у дальнего конца стойки, заказывая себе бокал для храбрости. Глаза распахнуты, губы приоткрыты. Замер, онемев от удивления.       — Привет. Облегчение боролось с внезапной нервозностью. Я оказался прав: он выглядел потрясающе. Костюм и бордовая рубашка сидели будто сшитые на заказ по фигуре. Рукава облегали бицепсы и широкие плечи. Рубашка подчеркивала узкую талию, ни миллиметра лишней ткани. Галстука, который он наверняка носил каждый день, не было. Верхняя пуговица расстегнута, кадык двигался над темной тканью, почти в цвет вина в бокале.       Надо было надеть пиджак. Нет, не стоило пытаться выглядеть лучше. Он затмевал всех.       — Ты отлично выглядишь!       Лендон со вздохом шагнул ко мне. Я помахал ему.       — Ты тоже отлично выглядишь.       — Ты рано.       Лендон сделал солидный глоток из своего бокала.       — Ты тоже, — я улыбнулся, когда он хмыкнул, пойманный с поличным. — Что пьешь?       — Зинфандель, — он подвинул бокал ко мне. — Попробуй, если хочешь.       Зинфандель оказался мягче, чем карменер. Пился легче и не ударял так в голову. Я кивнул, возвращая бокал.       — Неплохо.       — Тебе не понравилось.       — Твое вино было лучше. Это просто нормально.       — Я… м-м… забронировал столик на шесть, — сказал он, оглянувшись. — Но нас, наверно, могут посадить сейчас, если хочешь?       — Конечно.       Хостес провела нас к столику для двоих у дальней стены. Тот прятался в нише, образованной полустеной и колонной, уединенный и почти скрытый от посторонних глаз. Я плюхнулся на правую сторону диванчика, а Лендон повернулся к хостес и попросил другой столик.       — М-м, — хостес переводила взгляд с Лендона на меня и обратно.       — Этот подойдет, — сказал я.       — Точно?       — Ага. А тебе нормально?       — Да, — его глаза были размером с блюдца. — Конечно.       Лендон сел на диванчик, оставив между нами приличное расстояние. Практически максимально возможное. Одна его нога, кажется, почти свисала с края.       Нам вручили меню размером с роман и сказали, что официант скоро подойдет.       Я не мог разобрать ни слова. Разум был слишком занят тем, как отблески пламени свечей с нашего столика плясали на чертах Лендона. Как ласкали его кожу, высекали скулы и челюсть из оттенков ржавчины и золота. Свет и тень, красота, играли друг с другом в догонялки. Руки чесались взять карандаш и лист бумаги.       — Так, о чем ты дума… — голос Лендона затих, когда он повернулся ко мне. Он оглянулся через плечо. — Что такое? На что ты смотришь?       — Прости, я… м-м… — я перелистал страницы меню, как веер. — Не знаю, с чего начать.       — Я думал заказать несколько винных дегустаций, — он приподнял брови. — Взять разные, чтобы ты попробовал всякие сорта?       — Классно, — я захлопнул меню. Оно бухнуло, как Библия. — У них тут есть карменер?       Он улыбнулся.       — Есть.       Я сжал пальцы. Хотелось ухватить эти мгновения, остановить время, чтобы нарисовать его улыбку при свете свечей. Блеск его глаз. Ямочку на подбородке и на правой щеке.       — Давай закажем и его.       Появился официант. Лендон заказал три винные дегустации, два бокала карменера и большую сырную тарелку — с заманчивым французским названием. Он сделал еще один большой глоток зинфанделя и протянул бокал мне, вопросительно глядя. Я покачал головой. Он допил остатки и поставил пустой бокал на край стола.       Мы болтали о том, как у обоих прошел день, о том, как дела у Боуэна и Эммета. Лендон работал в сфере корпоративного права и владел небольшой юридической компанией, ориентированной на клиентов, которые последовали за ним после его ухода из конторы в Юте. Он сотрудничал с ними больше десяти лет, знал их бизнесы вдоль и поперек. Я восхищался этим постоянством и выстроенными им отношениями. Моя работа была куда менее интересной, поэтому я пытался перевести разговор обратно на Лендона или Боуэна. На что угодно, кроме себя.       Лендон замялся. Обычно он легко подхватывал нить беседы, но не в этот раз.       — Люк, я хотел тебя кое о чем спросить.       Я нащупал под столом шов на внутренней стороне брюк. И теребил большим пальцем это место.       — М-м?       — Мы много болтаем… — начал Лендон.       — С тобой легко говорить.       По его шее пополз румянец.       — С тобой тоже. Я тебе такого понарассказывал, чего никому не говорил. Иногда кажется, что я мог бы рассказать тебе все.       — Наверно, и правда мог бы, — я повернулся к нему, закинув лодыжку на колено. — Мне нравится слушать о твоей жизни. Нравится с тобой говорить.       Он двигал меню влево-вправо и обратно. Румянец на шее добрался до ямочки у горла.       — Я хотел сказать… — он запнулся. Он поднял глаза, наши взгляды встретились. — Я с радостью выслушаю, если ты захочешь о чем-то поговорить. — Я затаил дыхание. За последний год «о чем-то» стало эвфемизмом для смерти моей жены. — Могу я чем-то помочь? Хочешь о чем-то поговорить?       Я прикусил щеку и опустил взгляд. Разглядывал узоры на бархате в разделявших нас шести дюймах.       — Не хочу, — выдавил я. — Не хочу об этом говорить.       Лендон не шевельнулся, но я почувствовал, как он отдалился, словно волна, отступающая от берега. Он снова занялся меню, подвинул пустой бокал. Свет в его глазах потускнел.       — Все нормально, — сказал он. — Просто хотел предложить.       — Я не готов, — выпалил я. — Эти воспоминания… — Опасные. Те уголки заполняли глубокие черные воды. Я тонул в этой тьме больше года, а с тех пор, как встретил Лендона, начал выбираться к берегу. Я не был готов возвращаться туда. Пока нет. Я только-только начал снова дышать. — Когда я с тобой, все это отступает. Я могу дышать, когда мы вместе. Чувствую себя снова нормальным и хочу за это держаться. — Он повернулся ко мне, заглянул в глаза. — Это имеет смысл?       — Да, имеет.       — Я расскажу, — пообещал я. — Но сейчас… сейчас все идеально.       Он кивнул. Повернулся, повторяя мое движение к нему. Скрестил ноги, наклонился ко мне, закинул локоть на спинку диванчика. Подпер голову кончиками пальцев.       — Я все еще хочу узнать о тебе больше. Расскажи про свое искусство?       — Хочу нарисовать тебя прямо сейчас, — слова вырвались сами. — Именно этот момент, именно таким, как ты есть. — Я прищурился, разглядывая его линии, как его костюм сливается с темнотой. Как широко открыты его глаза, как полны губы — словно распустившаяся под солнцем хризантема. Свеча на столе мерцала, и тени, падающие на его кожу, казались пальцами, ласкающими линию шеи, прежде чем исчезнуть в расстегнутом воротнике. — Я не рисовал годами. Целую вечность. Не хотелось. Раньше я смотрел на мир и хотел передать все, что видел. Запечатлеть на бумаге чувства, которые складывались в каждый идеальный момент. — Эммет, улыбающийся мне, или как он сворачивался калачиком на боку, как ночник освещал его щеку во сне. Я мог часами смотреть на него в кроватке и рисовать. Он, наверно, слышал скрип моего карандаша в своих младенческих снах. Я улыбнулся. — Но на прошлой неделе, на игре… — Я запнулся. В памяти вспыхнули те секунды: бросок Боуэна, пас в зачетной зоне. Эммет, выходящий на поле, прямо в центре стадиона, окруженный ярким ореолом огней и гулом толпы. Лендон, кричавший рядом со мной. — Все вернулось, теперь эти моменты пролетают мимо, и я чувствую, что снова должен их ловить.       — И ты хочешь нарисовать меня?       Он удивленнно наморщил лоб.       — Хочу попробовать, но не думаю, что смогу передать все, что ты из себя представляешь. Я мог бы запечатлеть только части тебя. Если бы я рисовал тебя прямо сейчас, у меня почти получилось бы. — Свеча на миг почти погасла, словно от моих слов и резкого вдоха Лендона. — Ты классически красив. У тебя лицо, какое хотел бы каждый мужчина, — сказал я с усмешкой. — Но в тебе гораздо больше. Твоя внешность была бы пустой, принадлежа кому-то другому. Все заполняет то, какой ты.       Лендон оторвал взгляд и выпрямился. Он откашлялся, схватил один из бокалов карменера, которые подал официант, и осушил его двумя большими глотками.       Я покрутил свой бокал на столе и мысленно сложил мольберт художника. Винные дегустационные наборы перед нами выглядели как химическая лаборатория: только вместо пробирок — маленькие бокалы. Официант говорил с Лендоном, представляя один сет как «Crush», другой как «Drop», третий как «Terror». Я знал достаточно, чтобы понять, что это игра слов (первое название означает на сленге влюбленность, второе «до последней капли», третье «ужас», плюс все это отсылки к винодельческим терминам — прим. пер.).       — Прости, — сказал я, когда официант наконец ушел, после того как Лендон несколько раз заверил его, что все в порядке. — Не хотел заставить тебя чувствовать себя неловко.       — Ты не заставил. Просто… никто никогда… — Он склонил голову, глядя на меня. — Это был самый прекрасный способ описать человека, который я когда-либо слышал. Но ты не можешь говорить обо мне. Не можешь.       Облегчение было почти осязаемым. Я улыбнулся.       — Могу. И говорю.       Лендон переключил внимание на вино, передал мне маленький бокал из первого набора. Он описывал вкусы, как вино должно ощущаться на языке, что я должен почувствовать и уловить.       — Это всего лишь глоток, — сказал он. — Не шот.       Я выпил половину и протянул ему бокальчик, чтобы он допил. Вино оказалось приятным. Немного пресным. Немного скучным.       — Что дальше?       Он начал с легких вин и постепенно переходил к более темным и насыщенным сортам. Каждое нравилось мне все больше, пока мы не дошли до набора «Terror», в который я просто влюбился.       — Не могу поверить, что тебе это нравится, — Лендон рассмеялся, одним глотком осушая вторую половину петит сира, который я попробовал и назвал уступающим по вкусу только его карменеру. — Обычно людям нужно время, чтобы распробовать такие яркие вина. Новички чаще начинают с белых.       — Эй, я не новичок, — запротестовал я. — У меня богатый опыт употребления дешевых винных напитков.       — Не забудь про вино из пакетов, — подмигнул он.       Мы сидели лицами друг к другу. Шесть дюймов между нами сократились. Мы почти соприкасались плечами. Он снова закинул локоть на спинку диванчика, а я повернулся так, что видел только его. Я закатал рукава, темные линии моей татуировки мерцали в мягком свете свечи.       Лендон опустил взгляд на мое предплечье. Он протянул руку и провел пальцем по извивающимся линиям волн вокруг запястья. По коже побежали мурашки, следуя за его прикосновением.       — Расскажи про это — попросил он.       — Что тут рассказывать? — я пожал плечами. — Я был плохим парнем. Или хотел им казаться. Сделал эту татуировку летом перед тем, как мне исполнилось восемнадцать. Думал, что это художественно и выразительно. — Он шутливо цокнул языком. — Представь все это, — я махнул, указывая на свое худощавое тело, — но на пятьдесят фунтов легче и со ста фунтами лишнего гонора. — Лендон склонил голову, прижав щеку к своему бицепсу, и засмеялся. Боже, как я обожал этот звук. — Я был против всего, — продолжил я. — Против культуры, против системы. Упрямый, дикий. Думал, что должен почувствовать жизнь в ее самой грубой форме, чтобы стать настоящим художником. И мне казалось, что жизнь в пригороде этого не даст. — Я рассмеялся над собой. — Я гнался за тем, что считал настоящей жизнью, с травкой, дешевым пойлом и безумствами в глуши. Мы с друзьями устраивали гонки на минивэнах наших мам, когда те по глупости давали нам ключи. — Лендон фыркнул, пытаясь сдержать смех. — Я был ужасен. Абсолютно не в твоем вкусе.       Лендон теребил бархатную пуговицу на диване между нами. Он все еще улыбался. Не переставал улыбаться уже час.       — Не знаю, это звучит довольно мило, — сказал он.       — Я вообще не был милым, — возразил я.       — Трудно представить тебя таким.       — Потому что я теперь плохой парень с работой в страховой компании и ребенком в старшей школе? — Лендон снова рассмеялся. Мое сердце готовилось выпорхнуть из груди, как птица. Я крутанул бокал с вином, чтобы скрыть, как дрожали руки. — Отцовство меня изменило. Когда родился Эммет, я нашел все, что искал, прямо в своих объятиях. Я мог потеряться в округлости его щечек, в запахе его волос. Объятия, смех и моменты, которые мы делили, переполняли меня счастьем. Все, чего я хотел, — счастливой жизни с семьей. Я мечтал о диване, Netflix и близком человеке, которого можно в такие моменты поцеловать в шею. Хотел раствориться в привычном, наслаждаться жизнью, которую построил с партнером. Хотел уверенности и нежной любви навечно.       — Ты прав. Отцовство изменило меня больше, чем что-либо еще, — сказал Лендон, убирая палец с моего предплечья. Я ощутил отсутствие его прикосновения, словно с меня сняли раскаленное клеймо. — Красивая татуировка.       Мы были так близко. Я видел, как свет пламени свечи играет на его коже, как тени и отблески мелькают в ложбинке шеи. Чувствовал его дыхание, скользящее по моему лицу, улавливал аромат его одеколона — чистый и яркий, как он сам. А под этим — что-то теплое, глубокое. Что-то, свойственное только Лендону.       На щеках у него снова проступил румянец, спускаясь ниже, под воротник.       Я сидел так близко, что мог пересчитать его ресницы и назвать каждый оттенок, мерцающий в его радужках.       Если бы я наклонил голову, наши щеки соприкоснулись бы. Если бы он выпрямил руку, его пальцы легли бы мне на шею.       Я крутил бокал с вином на колене — крутил, крутил, крутил. Мне нужно было двигаться. Нужно было отстраниться. Вино горячо пульсировало в венах, затуманивая мысли. Я выпил два бокала, разделив унции с Лендоном, но чувствовал себя так, будто меня окунули в бочку, и я выхлебал целый галлон.       Я не отрывал взгляда от глаз Лендона уже двадцать минут.       — Лендон? — женский голос пробился сквозь мое затуманенное сознание. — Люк?       Лендон дернулся, словно его ударили в поясницу электрошокером. Резко отодвинулся, и между нами снова возникли шесть дюймов пространства. Я заставил себя повернуть голову. В наш уютный уголок смотрела Энни. Ее взгляд метался от Лендона ко мне, затем к россыпи винных бокалов и остаткам сырной тарелки, одной на двоих.       — Энни! — Лендон выбрался из-за стола и встал перед ней.       — Я помешала? — Энни пристально посмотрела на Лендона, сжимая его предплечье. Лендон едва заметно покачал головой. — Нет, совсем нет. Мы просто болтали. Хочешь присоединиться?       Его румянец исчез, теперь он выглядел бледным, словно призрак. Бросил на меня мимолетный взгляд и тут же отвел глаза. Сжал локоть Энни и опустил руку.       — Нет, нет, — Энни махнула и слегка рассмеялась. — Я уже ухожу. Мы с подругами заскочили выпить. Я не заметила вас, когда пришла.       — Нас спрятали в укромный уголок, — наконец выдавил я, внося свой вклад в разговор.       Очевидное замечание, но это все, что смог выдать мой сбоящий мозг.       — Это точно, — Энни рассмеялась чуть громче, чем следовало. Лендон молчал. — Ладно, я ухожу, — сказала она спустя мгновение. — Поздно уже. Пора спать.       Черт, сколько времени? Я не думал ни о чем, кроме Лендона, с тех пор как мы сели в этот угол. Телефон показал 21:29. Тренировка почти закончилась.       — Давай я тебя провожу, — Лендон положил ладонь на спину Энни и повернул ее к выходу. — Я сейчас вернусь, Люк.       Реальность накатывала постепенно. Стол, темный уголок, наша свеча, почти догоревшая. Тусклый свет ресторана, столики с парами. Я заметил, как одна пара наклонилась для поцелуя. Другая держалась за руки.       Подошел официант, начал убирать наши бокалы и сырную тарелку. Через мгновение стол был пуст — все следы нашего с Лендоном вечера исчезли. Я смотрел на кольцо красного вина, оставшееся у основания одного из бокалов. Его или моего — не разобрать. Легкое опьянение от выпитого улетучилось. Мысли путались и скользили. Звуки вокруг затихли, будто между мной и остальным миром появилась стеклянная стена.       — Хей. — Лендон вернулся. Он не сел. Стоял напротив, засунув руки в карманы брюк. От него веяло холодом, будто он провел время на улице. Жар, что я чувствовал от его кожи всего несколько минут назад, казался воспоминанием. Или я все это выдумал? — Я оплатил счет. Не заметил, как поздно уже. — Он качнулся на пятках. — Мне написал Боуэн. Они с Эмметом собираются купить смузи после тренировки. Ты, наверно, хочешь вернуться домой до него?       Его голос слегка дрогнул. Выражение лица было пустым. Широко распахнутые глаза, словно закрыты завесой. Все в нем казалось скрытым.       — Да, — я заставил себя подняться. Снова почувствовал себя нелепо. — Спасибо. Это было… — Что вообще сказать? Я попытался улыбнуться. — Классно.       Мы вышли бок о бок, но между нами теперь появилась дистанция. Я задел его плечом, он меня локтем, но я больше не ощущал его. Вся яркость, энергия, искры, что ослепляли меня, теперь казались приглушенными. Утихшими.       У веранды мы замедлили шаг. Он указал на асфальтированную стоянку под дубом позади особняка.       — Я припарковался там.       Я припарковался с другой стороны, на гравии, где стояли пикапы. В Техасе спорткары паркуются на асфальте, а пикапы — на гравии.       — А я там.       — Рад, что тебе понравилось, — Лендон улыбнулся, но глаза остались пустыми. — И что мы выяснили, что тебе по душе мурведр и петит сира.       — Все равно карменер лучше всех, — ответил я.       Его улыбка стала шире, почти искренней.       — Хорошего вечера, Люк. Веди осторожно.       — И тебе. Еще раз спасибо. Пока ехал домой, свет уличных фонарей на приборной панели ритмично сменялся тенью. Свет, тьма, свет, тьма. Это напомнило мне Лендона при свете свечи. На очередном зеленом я вдавил педаль газа.       Что-то изменилось, что-то сместилось, но я не понимал, что именно. В воздухе висело разочарование, как после фейерверка, который шипит, но не взрывается. И остается только смотреть в пустое ночное небо, где должна была появиться вспышка.       Я резко свернул на парковку супермаркета и зашел внутрь. Действовал на автопилоте: взял молоко, пробил на кассе самообслуживания, приложил карту.       Эммета еще не было дома, когда я вернулся — его спортивная сумка и шлепанцы не валялись на полу в гостиной. Я поставил молоко в холодильник и поплелся наверх в спальню.       Не смог взглянуть на себя в зеркало, пока раздевался.       Эхо прикосновения Лендона все еще скользило по внутренней стороне предплечья, по линиям татуировки.       Эммет вернулся, когда я переоделся в боксеры и футболку. Я оставил дверь открытой и лег в кровать, прислушиваясь к тому, как сын ходит по дому. Слышал, как он открыл банку с арахисовым маслом. Как включил воду, а потом положил ложку в посудомойку.       Я закрыл глаза. Это чувство внутри меня — перевернутое, вывернутое наизнанку — мне не нравилось. Я не знал, что с этим делать. О чем думать, как быть.       Волны душевного смятения тянули меня обратно в это бурное, коварное море.       Стук в дверь спальни заставил меня сесть. Эммет стоял в проеме, хмурясь. Что я делаю, лежа на спине и пялясь в потолок? Разве эта тоска не удел подростков?       — Пап, ты в порядке?       — Все нормально, — я зажмурился, потом резко открыл глаза. Хотелось куда-нибудь провалиться и одновременно карабкаться по стенам сознания. — Просто устал. Неделя была длинная.       — Ты ведь знаешь, что сегодня только вторник, да?       Господи, и правда. Эмоциональных качелей хватило бы на месяц. Я провел ладонью по волосам, которые склеились от геля, что нанес несколько часов назад. Как нелепо я, должно быть, выглядел, слишком стараясь? Я вздохнул.       — Как дела у тебя?       — Нормально, — Эммет снова нахмурился. — М-м, что с молоком, пап? В холодильнике, типа, три галлона.       Я моргнул. Посмотрел на сына, это мое удивительное создание. Я люблю своего сына, люблю своего сына. Черт, все мои мысли заполнял Лендон, особенно когда его не было рядом. — Молоко для тебя, — сказал я. — Верю, что ты все выпьешь, Эм.       Он уставился на дверной косяк, играя с защелкой.       — Точно все нормально?       — Да, я в порядке.       — Ладно.       Он закрыл дверь и поплелся к себе. Я почистил зубы, плеснул водой в лицо. Вычесал гель из волос. Полотенце, которым Лендон пользовался на выходных, все еще висело на моей вешалке. Я снял его и бросил в корзину для белья.       Когда я забрался обратно в кровать, меня ждало сообщение. Лендон. Сердце заколотилось. Я свайпнул, открывая сообщение.       «Добрался домой нормально?»       «Да, все ок».       «Класс».       Тишина. Я обновил экран три раза. Ждал. Ничего.       Выключил свет и бросил телефон на тумбочку.       Вибрация. Я рванул за телефоном, подтащил его к себе, свайпнул по экрану.       «Забыл спросить вечером. Не хотите с Эмметом пойти с нами на ярмарку штата в пятницу?»       «Разве игры не будет?»       «Нет, в пятницу начинаются каникулы. И занятий в школе тоже нет. Мы с Боуэном обычно ходим на ярмарку в каникулы, подумал, может, вы с Эмметом тоже захотите?»       Я должен был знать расписание занятий сына. Хороший я родитель или плохой, если напишу ему, когда он в двух комнатах от меня? Уважаю ли я его пространство или просто ленивый засранец? Я выбрался из кровати и пошел по коридору.       — Эм?       Музыка затихла.       — Ага?       — Хочешь пойти на ярмарку штата с Боуэном и Лендоном в пятницу?       Пауза.       — Ты тоже идешь?       Хитрый вопрос. Да или нет? Какой ответ он бы предпочел? Если бы речь шла о чем-то другом, я бы дал ему свободу выбора. Но хотел пойти с Лендоном.       — Да.       Еще одна пауза.       — Ага. Звучит круто.       — Окей.       Я написал: «Мы в деле».       «Отлично. Заедем за вами в 13:00».       Я улегся на кровать и положил телефон на грудь. Тот больше не вибрировал.       В два часа ночи я встал и включил свет. В ящике с носками, засунутый глубоко в угол, лежал потрепанный альбом для эскизов, который я не открывал одиннадцать лет. На последнем рисунке был Эммет. Шестилетний, он убегал от меня, в форме и шлеме, мчась по полю.       Я нарисовал его так, будто уже тогда прощался.       Я забрался в кровать и пристроил этюдник на колено. Занес карандаш над страницей и быстрыми штрихами рассек воздух, прокручивая в голове прошедший вечер. Я чувствовал себя ржавым, несостоятельным. Смогу ли я снова оживить что-то на бумаге?       Мои штрихи стали мягче, когда карандаш коснулся страницы. Я мог лишь осторожно нащупывать образ. Пытаться удержать этот момент было все равно что цепляться за дым и тень.       Я заштриховывал и заштриховывал, затемняя негативное пространство, прежде чем вырезать форму его глаз и линию челюсти. Изгиб губ, складывающийся в улыбку. Его волосы, растрепанные, спадавшие на лоб. Треугольник кожи в ямке у горла. Глаза я заполнил последними, штрихуя, растирая. Мерцание света, отражение невидимой свечи. Оттенки графита, чтобы передать все оттенки коричневого, золотого и солнечного света, которые он нес в своем взгляде. Коричневый никогда не был просто коричневым. С Лендоном ничто не было поверхностным.       Рассвет уже сочился сквозь жалюзи, когда мой карандаш наконец остановился. Края бумаги загнулись, отяжелев от штриховки. В центре Лендон смотрел на меня, его лицо в профиль. Я не мог понять, тонет ли он в темноте или выходит из нее.       Гонюсь ли я за ним в эту неизвестность? Или навсегда застрял вне страницы, где Лендон лишь наполовину виден, наполовину разгадан? Куда ведет остальная часть рисунка?       Я закрыл альбом, когда рассвет пополз по стенам спальни.