Ты и я

      В пятницу к половине первого мы с Эмметом уже были готовы. Мы ждали на лестнице. У меня потели ладони, я постоянно вытирал их о бедра.       Всю неделю мы с Лендоном почти не переписывались. Я хотел, но стоило потянуться к телефону, как что-то меня останавливало. Пальцы замирали, я смотрел на темный экран и ждал. И ждал.       Внутренний голос нашептывал, что где-то, как-то я облажался. Вечер вторника закончился тем, что Лендон, казалось, отстранился. Замкнулся, отгородился. Между нами выросла стена, которой раньше никогда не было. Наш пазл будто распался.       Редкие сообщения от Лендона были о пустяках. Расписание игры на следующей неделе. Предстояла домашняя игра, и я гадал, приедет ли он снова на уикенд, пока Бетани будет в городе. Я не спрашивал. Он прислал статью о победителях гастрономического конкурса на ярмарке штата.       «Что хочешь попробовать?» — написал я.       «Я фанат Oreo, жареных во фритюре, — ответил он. — Но там будет еще пара вкусных вещей».       И все.       — Пап? — голос Эммета вырвал меня из мыслей. Тот повернулся на ступеньке и смотрел на меня снизу широко открытыми глазами с настороженным выраженим лица. — Ты правда был на всех моих играх?       — Конечно.       В первый год, когда он был основным лайнбекером в младшей команде, я сидел в своем пикапе и слушал, как голос комментатора гремел со стадиона. На второй год, после смерти Райли, когда его сначала взяли в основную команду, а потом вернули в младшую, я стоял рядом с клумбой у ворот и пытался выхватить хоть какой-то взгляд на своего сына.       В том году он не сразу стал основным игроком младшей команды, только к середине сезона. На пятой игре объявили его фамилию и номер, когда он вышел на поле, и у меня так сдавило грудь, что я испугался. Подумал, что больше никогда не смогу дышать.       — Почему ты не был на трибунах, как мама?       — Не мог достать билет. Пробовал. Места на все игры были распроданы еще до начала сезона.       Он нахмурился.       — Но я же дал ей два сезонных билета. Нам их выдали от команды для семей. Почему ты не использовал свой?       Мир вокруг качнулся, закружился, будто я скатывался по лестнице.       — Твоя мама не давала мне никаких билетов. Я даже не знал о их существовании.       Эммет опустил взгляд и уставился на коврик на ступеньке между нами. Он моргнул, потом еще раз. Я следил за каждым движением его лица, за каждым сокращением мышц. Он накручивал на палец край футболки. Малышом, он накручивал на пальцы все, до чего мог дотянуться. Волосы Райли, детские одеяла, края моих рубашек. Однажды, когда я держал его на руках, он накрутил на палец локон волос незнакомки. Та шагнула вперед и вскрикнула. Эммет разрыдался.       Может, мне тоже стоило бы разрыдаться. Райли не хотела меня. Ни на играх нашего сына, ни рядом с собой, ни в своей жизни. Я знал это. При ней были бумаги на развод, когда она умерла. Мы неделями не разговаривали друг с другом, месяцами не занимались сексом, годами не любили друг друга. К финалу мы даже не были соседями по комнате. Мы были чужими.       Но я не знал, что она так сильно меня ненавидела. Что пыталась вытеснить не только из собственной жизни, но и из жизни нашего сына. Что в нее проникло и так сильно ее отравило?       Я закрыл глаза, впиваясь пальцами в локти. Не думай об этом.       Перед нашим таунхаусом остановился внедорожник. Эммет вскочил, побежал встречать Боуэна с Лендоном и уже сидел на переднем сиденье, прежде чем я запер входную дверь. Лендон ждал меня на крыльце.       — Привет.       Он улыбнулся. Я мгновенно расслабился. Мозг прекратил свою пытку. Наши кусочки пазла снова сложились.       — Привет.       Боуэн вел машину. Эммет запустил свою музыку через Bluetooth внедорожника и включил ее громче, чем дома. Я бы подумал, что такая громкая музыка означала нежелание Эмметта говорить, но они с Боуэном болтали без умолку о футболе, схемах игры и историях с тренировок — сплошной непонятный сленг.       Поговорить с Лендоном при таком шуме было невозможно, если не придвинуться ближе. Я пересел с крайнего на среднее сиденье и наклонился к нему.       — Хорошая неделя?       — Долгая. Я ждал этого дня.       — Я тоже.       Когда мы приехали, Лендон отвлек меня и оплатил все четыре билета. Я возмутился, пытался сунуть ему в ладонь наличные, потом в карман, но он увернулся.       — Купишь мне Oreo, и мы в расчете.       Боуэн с Эмметом исчезли, как только мы дали им деньги, их головы мелькали над толпой, направлявшейся к аттракционам.       Воздух был пропитан запахами жира для фритюра и тростникового сахара. Визжали и громыхали атракционы, игровые автоматы мигали и звенели, а зазывалы у палаток с едой выкрикивали свои предложения. Копченые индюшачьи ноги, две за двадцать. Фаннел-кейки на любой вкус. Жареное… все подряд.       — Надеюсь, ты пропустил ланч, — Лендон потер руки. — Пора нагрешить чревоугодием.       Я рассмеялся и пошел за ним к еде. Мы объедались, покупая почти все подряд и делясь друг с другом. Я взял индюшачью ногу в остром маринаде, он — в сладкой глазури с коричневым сахаром. Мы съели по половине, потом поменялись. Я пил домашний рутбир, он взял лимонад, а потом мы прижались друг к другу над фаннел-кейком: одна его половина утопала в растопленном шоколаде с клубничным джемом, вторая — во взбитых сливках и колечках фруктовых хлопьев. Мы продолжали крутить тарелку, обмениваясь кусочками и вкусами, фыркая, когда кто-то из нас дергал тарелку на себя, не давая другому орудовать вилкой.       Нужно было, чтобы еда утряслась. Живот раздуло так, будто я был на девятом месяце беременности от переедания. Когда Лэндон потащил меня к выставочным шатрам, я жалобно заныл.       — Брось меня здесь, — простонал я, безвольно повиснув на нем. — Я больше не сделаю ни шагу.       Он обхватил меня за талию и притворился, что поддерживает, будто мы боевые товарищи, бредущие с поля битвы.       — Не сдавайся, — его насмешливые глаза смотрели прямо в мои. — Мы еще не попробовали все жареные десерты.       Мы не торопились в шатре с поделками. Там было все: от искусно изготовленных кукол и лоскутного деревенского декора до ожерелий из макарон и рисунков пальцами. Скульптуры и резьба по дереву — от крошечных, с мизинец, до размера моего пикапа. Картины, в основном пейзажи Техаса: поля голубых колокольчиков, бескрайние небеса, открытые просторы. Старинные городские вывески Далласа и Сан-Антонио. Волны, разбивающиеся о побережье Мексиканского залива. Спейс-шаттл, приземляющийся на фоне развевающегося техасского флага.       Последними были рисунки карандашами. Черно-белые и цветные теснились рядом — еще больше пейзажей, натюрмортов и техасских достопримечательностей. А потом портреты. При разглядывании лучших из них казалось, что люди вот-вот сойдут с листа бумаги. Мужчина за пианино смотрел в темноту над черно-белыми клавишами, улыбаясь чему-то, видимому только ему. Маленький мальчик, так похожий на Эммета, что у меня сжалось сердце, смеялся, глядя вверх.       — Не могу перестать думать о том, что ты сказал во вторник, — Лендон подошел ближе. — О том, как полностью запечатлеть человека в рисунке, — он указал на мужчину за пианино. — Что бы он ни видел, он любит это всем сердцем. И мальчик. Тот, кто его рисовал, вложил в рисунок всю его любовь.       Я рисовал тебя. Эти слова были признанием, которое я держал под замком. Кусочек Лендона теперь жил в моем скетчбуке. Что я увидел, когда рисовал его? Что вложил в эту игру теней и тоски?       Я вывел его из шатра к аттракционам. Мы бросали друг другу вызов: кольца, ловля уток, сбивание бутылок. Я выловил больше всех уток, но проиграл во всех играх, где требовалась хоть капля спортивных навыков. Он театрально замахнулся, как бейсбольный питчер, перед тем как бросить мешочек в бутылки, и сбил их все. Но от плюшевой игрушки в качестве приза отказался, попросив работника аттракциона отдать ее ребенку, которому она нужнее. Наконец, пришло время жареных десертов. Лендон осматривал каждую палатку с десертами, будто генерал, проверяющий войска. Три палатки он отверг, а четвертую объявил той самой — там был самый широкий выбор того, что обваливали в тесте и кидали во фритюр.       Он заказал пять десертов, зажаренных во фритюре: печенье «Орео», сэндвич с арахисовой пастой и джемом, кусок пеканового пирога, классический смор (традиционный американский десерт из маршмэллоу, крекеров и шоколада — прим. пер.) и шоколадное яйцо «Кэдбери» с кремом. Парнишка, принимавший заказ, примерно возраста Эммета, окинул Лендона взглядом, потом посмотрел на меня.       — На один поднос?       — Да, пожалуйста.       Пока я платил, Лендон сунул десятку в банку для чаевых. Все пять десертов еще шипели, когда парень передал поднос через окошко. Я взял поднос и пошел за Лендоном к скамейке для пикника под раскидистым дубом у искусственного озера. Большой Текс, надувной ковбой ростом с пятиэтажный дом — маскот ярмарки, махал нам со своего неонового пьедестала неподалеку.       Лендон выглядел как ребенок, которого вот-вот впустят в кондитерскую. Он снова потер руки.       — С чего хочешь начать?       — Без понятия, — я протянул жареное Oreo. — Ты весь день этого ждал.       — Я весь год этого ждал.       Он откусил у меня из рук. От первого же укуса зактил глаза и застонал, жуя. Растаявшая начинка Oreo с крошками стекала у меня по руке. Он попытался вытереть ее пальцами.       — Прости. Попробуй.       Я съел половину оставшегося. Он смотрел, ожидая реакции.       — Потрясающе. Стоит будущего инфаркта.       — Верно. Если бы я ел это чаще раза в год, я бы уже умер.       Я протянул ему последний кусочек. Он прошелся по мне взглядом, прежде чем выхватил Oreo из моих пальцев и закинул в рот.       Мы стонали, пробуя пекановый пирог, забраковали сэндвич с арахисовым маслом и джемом и устроили кавардак, деля жареный смор. Смор разлетелся повсюду, хуже, чем начинка Oreo. Растаявший маршмэллоу стекал по моим пальцам, по пальцам Лендона, попадая на запястья. Мы пытались съесть свои половинки, пока те не развалились. Нам пришлось наклоняться, слизывая маршмэллоу и шоколад чуть ли не с наших соединенных рук. Лендон рассмешил меня, пытаясь поймать языком остатки со своего запястья и уткнувшись носом в растаявший шоколад на тыльной стороне моей ладони.       Последним было яйцо «Кэдбери» с кремом. Мы переглянулись. Оба выглядели как пятилетки: липкие пальцы, губы в шоколаде.       — Когда я начну, оно развалится, — сказал он.       — Надо постараться быстро.       Мы наклонились над столом, почти касаясь лбами. Наши взгляды встретились. Лендон откусил от яйца. Жидкий шоколад просочился через тесто, стекая по его пальцам. Он округлил глаза. Шоколад капал с подбородка. Он поднес яйцо к моим губам.       — Быстрее!       Я втянул все в рот. Сомкнул губы на его большом и остальных пальцах, и на секунду, всего на секунду, его пальцы оказались у меня во рту, а я посасывал его кожу.       Он покраснел, став ярко-алым, ярче неоновых огней, мерцающих за нами. Я заставлял себя вспомнить, как жевать, как глотать. Как дышать.       — Это было вкусно, — сказал я, обретя дар речи. — Пожалуй, самое вкусное.       Пока мы поглощали десерты, село солнце. До этого я думал, что наелся. Теперь в животе бурлили пять видов еды, я не знал, как охарактеризовать свое состояние. Я не мог смотреть на аттракционы или крутящиеся огни на аллее. Вместо этого мы пошли гулять, впитывая все вокруг.       Все увиденное хотелось зарисовать: детей, гоняющихся друг за другом по аллее, влюбленных, держащихся за руки у кривых зеркал, Лендона под неоновым сиянием и сгущающимся сумраком.       Мы наблюдали, как вращалось огромное колесо обозрения Техаса, большая звезда в центре мигала, то включившись, то погаснув. Красный и синий плясали по щекам Лендона. Он засмеялся, глядя, как малыш яростно размахивает пластиковым светящимся мечом перед другим ребенком, а тот танцует с плюшевым мишкой почти такого же размера, как сам. Еще один момент для зарисовки: смеющийся Лендон.       — Я не был здесь годами, — сказал я. — Спасибо, что позвал.       — Рад, что ты пришел. Боуэн всегда тащит меня на аттракционы, чтобы меня стошнило. Особенно после десертов, — он засмеялся. — Они с Эмметом, наверно, обнимают мусорку где-то после тридцати кругов на этих крутящихся люльках. — Он взглянул на телефон. — Кстати, пора к главным воротам, встречать наших парней.       Боуэн с Эмметом уже были там. Выглядели так, будто их прокрутили в сушилке. Волосы торчали во все стороны, рубашки в крошках, пятнах кетчупа и шоколадного соуса. Похоже, они съели ведро сладкого, потому что все еще дрожали от возбуждения, когда мы подошли. Боуэн держал под мышкой плюшевого мишку, а Эммет щеголял с пластиковой короной на голове и размахивал надувным молотком.       — Угадайте, кто новый силач ярмарки? — Эммет принял позу Арнольда Шварценеггера с постера.       Поездка домой прошла тише, сахарный угар у парней наконец-то спадал. Музыка Эммета звучала на нормальной громкости, мы с Лендоном могли разговаривать на заднем сиденье. Мы сидели лицом друг к другу, закинув руки на спинку сиденья. Мы поджали ноги, и наши колени соприкасались, когда Боуэн поворачивал.       Я заметил, как Боуэн поглядывает на отца в зеркало заднего вида на светофоре.       На полпути к Ласт-Уотерс Эммет спросил разрешения устроить с Боуэном кемпинг у озера в субботу вечером. Я посмотрел на Лендона. Тот посмотрел на меня.       — Конечно, — ответил я Эммету.       Безмолвно договорившись, мы поехали к Лендону домой. Эммет, наверно, бывал там сотню раз, а я — никогда. Я знал, что Лендон живет в лучшей части Ласт-Уотерс, и по фоткам, которые он мне присылал, было понятно, что его дом куда круче моего.       Дом оказался потрясающим. Обновленный стиль Крафтсман, гармонично вписывающийся в исторический район и окружающие его леса в тупике улицы. Полы из гладкого дерева соединяли прихожую с открытой гостиной, кухней и столовой, а по короткому коридору — со спальней Лендона и, похоже, кабинетом. Стены с белыми панелями и встроенными книжными полками окружали плоский телевизор. Задняя стена почти полностью состояла из стекла, открывая вид на пышный задний двор Лендона, патио и бассейн. Фотографии Боуэна и Лендона в рамках висели на стенах в стиле галереи.       Кухня выглядела как на странице журнала. Белые шкафы взмывали к высоким потолкам, а сверкающий гранит обрамлял профессиональную плиту в центре огромного кухонного острова — настоящего континента. На столешнице даже стояла ваза с желтыми розами. Весь дом будто сошел со страниц Southern Living. Светлое, воздушное, открытое пространство, в точности как сам Лендон.       Боуэн с Эмметом исчезли наверху. Лендон достал бутылку карменера.       — Хочешь?       — Конечно.       Мы устроились на барных стульях, поставив бутылку между нами. Сверху доносились звуки видеоигр и смех наших парней. От кончиков пальцев до макушки меня переполняла радость. Мой сын был счастлив. Я был счастлив. Я был с Лендоном, и все в мире было правильно.       Наш разговор лился легко, как дыхание. На этот раз я рассказал ему о галереях, куда водил меня отец, пока я еще позволял ему появляться со мной на людях — до того, как мне стукнуло шестнадцать, — и о юношеских выставках, куда меня затаскивали родители. Я всегда занимал первое или второе место, но не знал, как справиться с похвалой, что сыпалась на меня после побед. У меня был талант, но отсутствовало стремление. Сырой навык, но без направления. Были мечты, но я не знал, как прожить день, в чем-то не налажав. Как я мог построить карьеру художника, если не понимал, куда направляюсь? Лендон впитывал каждое мое слово, будто я вручал ему золотые самородки, а не глупые истории из прошлого.       — Я тут подумал, — сказал я, — ты когда-нибудь был на арт-прогулке в центре?       Раз в месяц в Старом городе по субботам устраивали уличную вечеринку. Местные галереи выставляли свои работы, живьем играли группы, а магазины и рестораны работали допоздна. Я был там однажды, и мне понравилось.       — Бывал, — он прищурился, очевидно подсчитывая в уме даты. — Следующая… завтра?       Я кивнул.       — Хочешь пойти?       — С радостью. Но тебе придется объяснять мне тонкости искусства. Обычно я не понимаю, на что смотрю.       — Это я могу.       Похоже, мы обменивались уроками: он учил меня готовить и разбираться в винах, а я — приобщал его к искусству и… ну, я не знал, что еще мог предложить Лендону. Надеялся, что-то найдется.       К одиннадцати вечера я зевал через слово. Лендон вымыл наши бокалы в раковине, и мы поднялись наверх проверить парней.       Я заметил три наклеенных освежителя воздуха на двери Боуэна.       Они вырубились, играя в Super Smash Bros. На телевизоре Боуэна крутился загрузочный экран, сам Боуэн лежал лицом вниз на кровати, джойстик валялся рядом. Эммет заснул в кресле-мешке, скрестив руки, с пластиковой короной, все еще криво сидящей на лбу. Мы укрыли их одеялами, выключили свет и телевизор.       — Почему бы тебе не остаться? — спросил Лендон, когда мы спустились вниз. — Эм спит. Можешь занять гостевую комнату.       — Я думал, незваным гостям всегда достается диван.       — Он тоже свободен, — он провел ладонью по спинке своего кожаного дивана. Если бы я в него сел, он, наверно, обнял бы меня и утопил в подушках. — Но у меня есть и кровать, если хочешь. Утром приготовлю завтрак, прежде чем отправим парней на озеро.       Меня не пришлось долго уговаривать. Я и так хотел остаться. Я вообще никогда не хотел уходить от Лендона.       — Можно одолжить что-нибудь для сна?       — Конечно.       Лендон провел меня в свою спальню и ванную — совсем другой мир по сравнению с моей. Его кровать была огромной, из резного дерева и кожи, в составе гарнитура. В одной из стен был встроен камин. Подойдя ближе, я понял, что он двусторонний — вторая сторона выходила в ванную, над римской ванной. Столешницы из гранита, раковины — приподнятые чаши из витого стекла. Одна раковина и столешница были пустыми. На другой — куча флаконов, зубная щетка, паста и дезодорант. Раковина Лендона.       Он сходил в спальню и вернулся с парой боксеров и футболкой, а еще достал новую зубную щетку в упаковке и маленький тюбик пасты.       Лендон оставил меня переодеваться и приводить себя в порядок. Пока чистил зубы, я разглядывал флаконы на его столешнице. Солнцезащитный крем. Крем для глаз. Ночной лосьон с ретинолом. Дневной лосьон с гиалуроновой кислотой. Витамин С в жидкой форме. Витамин С для лица? Я сфоткал все на телефон, чтобы потом почитать этикетки. У меня ничего такого не было. Может, стоило присмотреться.       Комната, которую я принял за кабинет, оказалась гостевой. Куча пушистых подушек громоздилась у изголовья, и вся кровать выглядела как облако. Лендон уже откидывал простыни, когда я вошел. Он тоже переоделся — в те же шорты и футболку, в которых спал у меня дома.       Он замер в дверях.       — Спи сколько хочешь, просыпайся, когда выспишься. Я приготовлю завтрак.       — Уже жду с нетерпением. И еще я жаждал, наконец, выспаться. Всю неделю я почти не спал. Я плюхнулся на край кровати. Черт, его матрас был как мечта. Очевидно, Лендон потратил больше, чем я, отдавший 399 баксов на уличной распродаже. Я завалился на бок. Лицо утонуло в подушке так глубоко, что я больше не видел Лендона. Я помахал в его сторону.       — Спокойной ночи.       Он рассмеялся.       — Спокойной ночи, Люк. Приятных снов.       Дверь закрылась. Я забросил ноги на кровать, скользнул под одеяло и вырубился.